You?

      Пять смотрит на телефон и отбрасывает его на кровать. Кажется, всё закончилось. По крайней мере, он больше не хочет чувствовать свою навязчивость — ему очень не нравятся взгляды сверху от Лиама, когда Пять надевает трусы, а Керри тушит сигареты на кухне. Запоминать где какая одежда у его девушки в шкафах, пока Лиам собирает её сумку. Не хочет обходить босиком осколки плазмы, надевать сырые оксфорды из коробки, которую не доставили в химчистку, пока Керри подаёт ложечку, сидя на прихожке. Сил нет смотреть, как Керри за локоть выводят из дома и не отпускают, даже когда запирают и отпирают двери.       И даже спустя неделю не получать никаких объяснений. У него нет своей жизни, а на вопросы о чужой ему никто не отвечает. И он больше не будет спрашивать. Пять перемещается из комнаты на кухню. Собирается приготовить завтрак, замечает посуду в раковине. Надо помыть, только вот взгляд падает на то, что он не хочет смывать. Даже если бы это меткой осталось на нём, Пять бы не оттёр её больше. Сделал по отпечаткам тату, снял бы оттиск, повесил плакатом на стену. Чтобы, когда он снова лежал и думал о чепухе, больше никогда бы не забыл о том, что ему насрать на всех. Что он не клиника по починке чужих сердец. Не швея, которая будет наматывать нитки соплей на катушки. Не опросник, на который даже не собираются отвечать студенты.       На бокале розовый след губ, но Керри уже давно не заходила. К нему.       Пять вынимает тарелку из-под стакана, пытаясь даже пальцами на касаться, и не оставить своих отпечатков. Аккуратно — стекло с её помадой помоет позже — начинать нужно с необходимого. Потому что он знает, насколько часто может отвлекаться на ерунду. Только почему-то от Керри отвлечься сложно. Раз она была в особняке, почему не зашла? Как Пять не заметил? Даже запах вишнёвых сигарет, пепел от которых облепил дно кружки, прошёл мимо его двери и открытого окна. Кто ещё мог так бесцеремонно использовать их сервиз? Хотя бы бычки выбросила.       Пять упирается на грязную раковину — его дом пропитался женщиной из бара. А она его не стала. Его из её дома вывели практически за шкирку.       — Если смотреть на посуду, она не начнёт мыться.       — С тобой работало, — роняет взгляд на мутный чайник — в отражении на стол садится Клаус, закидывая ногу на ногу в бархатном тигровом халате.       — На ней не работают злые взгляды, крики и угрозы. Не уверен, что у керамики тоже есть нервная и психическая системы.       — После этих слов я тоже не уверен, — Пять поворачивается, поднимая бровь, — что у тебя отсутствует мозг.       — Я что, — Клаус бьёт по дну пачке, ловя выпрыгнувшую сигарету налету, — с утра получил комплимент от Номера Пять? — зажимает во рту, отчего сбавляет голос и мямлит: — Вечером ждать апокалипсис ДТП из-за пурги?       — Не планировал, — Пять врубает воду и мылит губку, упираясь на серый кухонный гарнитур лбом.       «Джо делает также», — опускает взгляд Клаус.       Он остаётся ожидаемо сидеть — Пять знает, что тот ненавидит одиночество. С того момента, как тот покушался на личное пространство кровати каждого Харгривза. Но с того времени прошло уже достаточно, чтобы он даже не заговорил об этом с Пять. Они пересекаются лишь изредка. Либо Пять начинает шуметь, а Клаус выходит на звук, как кот, молчит рядом, часто куря. Либо Клаус звонит, чтобы Пять забрал его на отцовской машине, потому что всё ещё не обзавёлся правами, будо это сделал Пять. Но теперь Керри может подвести Клауса. Пять умеет ревновать не только своих пассий, но и семью тоже.       И ему снова намекнули, что это не то, чего ожидали. Только вот Лиам сказал бы, что это нормально, пока не рушит личные границы. Пять не привык навязываться, он не Клаус, чтобы гробить личное пространство, но не привык отпускать ничего, к чему привязался.       — Клаус. Тебе не страшно ходить одному? Мы можем вместе…       — Прости, — сквозь жевание банана отвлекается Клаус от листания комиксов, — что ты там сказал? Из-за воды не слышно.       Пять закручивает воду, собирается с мыслями и поворачивается, облокачиваясь на плиту.       — На кладбище. Я не знал, что ты ходишь туда.       — Опять хочешь поймать Керри? Серьёзно? Не наскучило?       Пять кивает. Вздыхает и отворачивается, больше ничего не сказав. Клаус хмурится — кажется, он единственный, кто не готов принять и отпустить закончившуюся, не успев начаться, ситуацию — Пять спокоен и похуистичен. Намного больше Керри. Более контактабельный, чем Лиам. Эти изменения не скрываются от того, кто слишком рано научился читать людей, чтобы не получить наказание от безэмоционального отца. Только вот эмпатичность не работает на инопланетянинах. И на маньяках. И Клауса смущает это резкое бесспорное понимание от брата. То, как он без разбирательств промывает губкой пепел от дешёвых сиг и берёт стакан, стирает багряный отпечаток от пробы накраситься Клауса.       Можно сто раз напоминать людям о возможности разговора. И сто раз принимать молчание за ответ.       Но даже из молчания они забирают слишком много иногда верного. Столько же, сколько слов можно понять по-своему. Столько же, сколько из букв можно вытянуть только волнующие звуки. Зациклиться на именах, даже не зная людей. Поэтому Пять думает о том, что нужно меньше навязываться и больше заботиться о своей жизни. По-своему. А Клаус выкидывает жёлтую кожуру в бак, протирает салфеткой новую кружку от пепла и уносит с собой — он не хочет, чтобы за ним подтирали. Он не хочет оставлять после себя грязь. И следы, больше.       А Пять — больше задавать вопросы.       Даже о том, что Клаус уходит в одиночество, ведь это так не похоже на него. Зато на Керри — да, которая узнаваема теперь в тех, с кем пересеклась. Это странно, но от Пять и Клауса теперь пахнет вишнёвым пеплом, а на губах отпечатывается багровая помада.