You?

      Лиам знает, что у него профессиональное выгорание, но не так легко отделаться от мысли, что он уже давно не может никого спасти. Такое часто бывает у помогающих профессий. Счастье длится день, в грусти человек может находится неделями. На плохом зацикливаются. И это нормально. Но Керри просто не хочет справляться с этим. Она не из тех, кто чего-то не могут. Но она рационально решила, что не будет карабкаться, если не исправить чужие жизни и смерти.       Керри не решила умереть, но Лиам из раза в раз вспоминает произошедшее три года назад — она была не против смерти. Лиам боится, что и в следующий раз она не будет карабкаться, потому что до сих пор не зацепилась страховочным крюком. Она не подпиливает тросы. Их просто нет. Керри из раза в раз выбирает наказание одиночеством.       «Почему ты притворяешься плохой? — смотрит Лиам в документы. — Ты же не виновата».       — Она так много пережила! Естественно она будет заниматься селфхармом! — щебечет пухленький румяный Робертсон Роберт. — Это клинический случай! Как хорошо, что она пришла ко мне. Но ты же знаешь, я не могу выписывать таблетки. Даже не знаю, что с ней делать. Она заплакала!       — Повторяю, не упоминай пол пациентов, — кивает на кофе, которое ставит психолог на середину стола. Лиам убирает его на край, пока Бобби садится на стул напротив.       — Я просто боюсь, что она совершит суицид. Я боюсь пациентов, у которых всё тело в порезах. Пропиши ей антидепрессанты. У неё столько эмоциональной боли, которую она пытается выплеснуть.       «А я боюсь пациентов, у которых один глубокий.»       — Хорошо я проведу анализы. Она не воспринимает часть своего тела?       — Нет, конечно! Она же не псих, как можно не принимать свои запястья? Таких вообще нужно изолировать от нормальных в надзорное.       Лиам морщится. Поднимает глаза, смотрит, как Бенни отхлёбывает зелёный чай.       «То есть те, кто принимают антидепрессанты не нуждаются в надзорном и вполне нормальные?» — благодаря Бенни Лиам уже не верит пациентке.       — Знаю одну пару. У одного с менталочкой не в порядке. У другого всё отлично даже. Но, я следил за их отношениями, и они были одними из самых здоровых и полноценных, что я встречал. Недостатки одного партнёра восполнялись плюсами другого. И даже недостатки помогали. Каждый понимал проблемы, решал их. Не было ролей и жёстких рамок обязанностей. Всё было по обоюдному согласию. И представь себе, Роберт, мой пациент нравился своему партнёру и во время лечения, и после. Социализация помогает. А изоляция — всего лишь необходимая мера.       Пробовать нужно, — продолжает, когда видит непонятливые глаза, — иногда уступать и идти на здоровый и оправданный риск. Все максимально разные, Роберт. Психическая нормальность не равна рациональности. Такова жизнь. Это не показательный случай. У всех подряд не будет такого. Это работа. Но счастливые люди готовы работать.       А ты только языком почесать хочешь. Думаешь, я не знаю, что ты сократил свой приём и прохлаждаешься у меня в кабинете? Знаешь, что я ненавижу? Когда люди несут бред. Они не разбираются в вопросе, но плетут чепуху о серьёзных вещах.       Бобби выходит, хлопая дверью. Лиам вздыхает:       «Как я мог стать таким же? — он смотрит на документы с фотографией Керри. Узнаёт в ней свои черты. Свою злость из ниоткуда. — Жалок», — И недоверие к чужим проблемам.       Как у отца.       Онкологи болеют раком. Но психиатры не могут быть психами. Это закон. Который Лиам нарушает — он выдвигает шкафчик и лопает упаковку — таблетка падает на ладонь. Лиам не отрицает, что с психотерапией и псих. анализом справляются лучше эмпатичные люди, которые не будут злиться и не доверять только из-за кого-то, оставившего какую-то деревню без дурочка. Но Лиам уже пережил этот этап. Он просто хочет лечить тех, кто реально осознаёт проблемы, но большинство просто не может снять розовые очки. Добряков на всех не напасёшься.       Да, это как посылать ягнёнка в клетку с тигром, но Лиам уверен: без жертв не построить ничего. Ни сломать. Как и ничего не делать. Они будут. Обязательно. Хуже, когда это осознаёшь и чувствуешь себя эгоистом, не справившимся со спасением. Это нормально — умирать. В эту минуту умирают сотни. Думать об этом нормально. Жертвовать и опускать руки — нет. Нужно признаться себе — мысли не подвластны человеку, только действия.       В первую очередь — Керри. Во вторую Лиаму и Клаусу. Пять родился будто с этим пониманием. Лиам завидует Пять. Завидует Бобу, который считает не пойми что и не заботится вообще об этом. Потому что у Лиама профессионально выгорание. Кто-то должен разложить себя на столе и предложить прооперировать, чтобы не существовало людей с расстройствами. Да, люди не должны страдать и умирать. Но страдают и умирают, а другие переживают и шагают дальше, даже не зная своих героев. Лиама успокаивает мысль, что такое происходит не только во врачебной практике.       Отец принять это не смог.       И Лиам не хочет, но снова представляет его мозги на кухне. Всё то время, как медленно едет полиция, он сидит в дверном проёме и не может уйти. Будто нельзя было оставлять его в одиночестве, даже если Лиам понял: уже поздно быть хорошим сыном, не занятым книжкой по анатомии. Он всегда только принимал: когда отец приносил две чашки чая на подносе, брал лишь одну. Брал за руку скелет, а не отца. Но Лиам был всего лишь глупым ребёнком. Поэтому продолжал глупо сидеть рядом, пытаясь не думать, что это глупо.       Нужно было раньше поднять голову и увидеть, как его сжирает одиночество. Жажда ненавидеть любимую, её работу, будущее без неё, потому что нет сил ненавидеть и винить себя. И Лиам, будто чтобы не ненавидеть себя, сидел рядом, пока кровь пыталась дотронуться до пальчиков в чернилах напоследок. Лиам знал уже тогда отец наверняка сгорал от ненависти к себе только из-за этой мысли, от взгляда на сына, который останется один. Но Лиам бы хотел ненавидеть отца за то, что это не помешало.       Как та девочка, которую привели к нему в кабинет. А всё, что смог сделать Лиам — положить перед ней листы тестов и альбом с карандашами и выбежать на балкон. Ему хотелось зареветь только от осознания, что это до сих пор происходит. Да, он должен был убрать всё острое, направлять по тесту, который перестал значить ничего, когда он вышел и дал ей самой его заполнять. Но он не смог. В ней не осталось ничего. Она не хотела выплёскивать ни злость, ни грусть. Потому что осознание переваривалось в ней, не выбрасывая наружу ничего. Она проглотила, потому что было бы глупо разрыдаться. А она уже не глупый ребёнок.       Лиам должен был сказать ей то же, что и себе тогда? Лиам забыл и перестал быть врачом.       Ему казалось, что его вырвет за неё. Сигареты убивали желудок — его сводило, Лиама душило. После третьей он не считал. Точно помнит, что одну уронил. И если бы Керри не влетела, толкая его, стремясь к свежему воздуху, Лиам бы сам выпал. Потому что наклонился слишком низко. Отключил мозг. А мысли роились без его ведома. Если бы она не перехватила сигарету, когда он прижал к стене плечи, и не вожгла её в руку, он бы не нашёл ни себя, ни выход из холодного эмоционального тупика. И не вернулся к девочке, у которой отец в алкогольном опьянении зарезал сам себя.       Не взял себя в руки, не сказал бы: «Люди будут уходить, и это нормально. Переживать и продолжать их любить и новых» вместо: «Мы рождены, чтобы умереть», если бы не Керри.       Потому что Керри самый глупый ребёнок.       Через пару часов которую привели к нему и посадили напротив. Она молчала, он тоже. Медбрат сказал, что она не выпила таблетку, но Лиам даже не предложил её ей, пряча её в шкафчик. Но доверие это не вызвало. Зато её морщинки расправились, когда она увидела разрисованный мозг в цветочки. И поняла, что Лиам просто не смог по-другому там, на балконе. А Лиам, когда посмотрел в медкарту, понял, что и Керри тоже не могла по-другому.       И эта невозможность выбора и сломало в ней желание решать хоть что-то.       Он достал свой бейджик и прикрепил на кармашек халата. Керри долго смотрела на фотографию, имя Лиам Марк Девис. А потом ещё дольше плакала и извинялась. Лиам не успокаивал, молчал, пока рука сама не потянулась через стол к щеке, поднимая зарёванное лицо. Лиам обошёл стол и прижал голову к белому хрустящему халату. Чтобы она приняла — он никогда не обижался, не злился и не обвинял её. Он всё понял и принял ещё в пять лет. Когда он остался один. Он хотел только одного — чтобы Керри не осталась одна. Не ходила одна на кладбище, не блуждала по дому, не выбирала новую книгу, чтобы заняться чем-то.