Mutual

Слабоволие. Вот слово, которое Эдди безуспешно пытался вспомнить в течение последнего получаса. Он лежал на диване в окружении неопрятности собственной квартиры и смаковал это слово, раз за разом прокручивая его в мыслях. Слабоволие. В придачу к нему сами собой пришли на ум празднословие и суемудрие — вычурные архаизмы, которые засели между извилин еще во времена факультета журналистики. Три его постмодерн-греха, за которые, пожалуй, стоит карать, как за библейские. С ними он давно, он их несет в себе, он с ними никогда не расстанется — такая уж у него натура. Не повезло, что сказать. Хочется думать, что он не единственный такой неудачник на свете, но толку от таких мыслей — ноль. Абсолютный. Без палочки. Это напоминает самоутверждение и оптимизм, вырученные из чужих страданий; хотя Эдди достаточно мягкотел и слаб духом, чтобы чувствовать себя хорошо от того, что другому плохо, но здесь руки опускаются. Не у каждого неудачника на свете есть паразит. У Эдди не хватило силы воли, чтобы сказать "нет" существу, которое убивает его, медленно кормясь на внутренних органах, которые так по вкусу людоеду — теплые, скользкие, живые. Как сказал Дэн? Атрофия сердечной мышцы? Эдди никто не скажет, но его сердце уже давно не бьется в одиночку; Авиценна, проведя аутопсию, подумал бы, что Брок при жизни был закоренелым меланхоликом: всюду на его органах видна была бы черная желчь, будто сочащаяся из тканей, но не примешивающаяся к другим жидкостям организма. Эдди никто не скажет, но тонкие черные нити опутали все его физическое существо — от костей и мяса до синаптических щелей; тонкие черные мембраны, натянутые между нейронами, пропускают через себя электрические импульсы и расшифровывают их с быстротой человеческого мозга. Неудивительно, что Веном знал Эдди как самого себя: паразит комменсал приспосабливался к своему хозяину, являя миру очередной пример синойкии. Эдди никто не скажет, но Веном, несмотря на их схожесть, все же сильнее него во всем. Подавление воли человека настолько, чтобы тот сам согласился на хозяйскую роль в паразитизме, — сомнительная стратегия выживания, которая работает только на Эдди Броке. Эдди никто не скажет, потому что никто об этом не знает, кроме комменсала симбиота. — Не забивай себе голову, Эдди. Мы не дадим тебе сдохнуть, как бы ты не просил, — он вздрогнул; голос симбиота был зычный, с присвистом на шипящих, но оглушающий и при этом будто бы окутывающий плотной периной с ног до головы; он все еще не привык к нему и чувствовал себя странно, слыша подобное в своей голове. По поведению Веном часто напоминал пресмыкающееся; Эдди же начинал чувствовать себя Адамом. — Так я из-за тебя и помираю, — он, конечно, шипит и ругается, но будто нехотя. Все неприятные мыслишки на подкорке, которые он беззвучно, одними губами высмаковывал потом на кончике языка; все опасения, копошащиеся между извилин назойливым роем трутней, отправляющихся на проигру с маткой; все сомнения, по причине которых он сходил с ума от ненависти и брезгливости к себе — все испарялось, как только он слышал пробирающий до нервных узлов, клокочущий голос, от глубины которого почему-то тяжелела грудная клетка, будто он был не только в его голове. — Ты ж меня жрешь, скотина. — Мы жрем только то, что ты даешь нам жрать. — А тебе все мало, никак не можешь набить свое инопланетное брюхо! Я постоянно хочу есть, — Эдди зло чеканил каждое слово, — и я устал пихать в себя энергетические батончики только для того, чтобы ты никому не откусил голову! — Вечный голод — это характерная черта нашего вида, которая является двигате... — Все, тихо, хватит, — раздраженно отмахнулся Эдди от надвигающегося нравоучения, — я уже не раз это слышал, и это не оправдание. И ты можешь перестать на каждое мое слово разражаться словесным поносом? — Он с претензией повернулся в сторону, будто Веном сидел рядом с ним в физическом облике. — Я? — столько возмущения в голосе симбиота еще никогда не было. — Ты! — Эдди встал с дивана и пошел по комнате, покачиваясь из стороны в сторону и страстно жестикулируя. — Постоянно говоришь наперекор мне! Делаешь то, что хочешь! Но почему никто не спрашивает, чего хочу я? — Я, — особенно выделил это слово, — знаю, чего ты хочешь, Эдди. — Не-а, нихрена ты не знаешь, — Эдди пошел в обратную сторону. — Нихера ты и не знаешь. Я хочу стабильность, я хочу тишину, я хочу покой! Если ты еще не понял, люди очень ценят покой. Покой и комфорт. Род людской жизни не мыслит без этого; а знаешь, что такое этот самый покой, знаешь? — войдя в раж, он начал актерствовать. — Это уединение, — не дожидаясь ответа продолжил он, — так сказать, единение человека с самим собой и своими мыслями, когда он остается в... одиночестве, — выдержав паузу, подытожил Эдди. — Нам это необходимо, понимаешь? Я не могу быть постоянно с тобой, слушать еще один голос в своей голове. Мне из-за этого кажется, что я схожу с ума, натурально еду крышей! — говорил громко, захлебываясь и махая руками. — Так ты хочешь, чтобы "мы" исчезли? — Нет, я просто говорю, что нам полезно отдыхать друг от друга, и мне, и тебе, — стушевался Эдди. — И еще, — он остановился посреди комнаты и пригрозил пустоте пальцем, — хочу быть единственным, кто говорит моим голосом. Между прочим, он понял это недавно — что Веном говорит его голосом; измененным, монструозным, но его; до этого ему казалось, что у симбиота есть свой. Его внутренний голос, уразумение его собственной психики стало достоянием симбиотического организма, который не может жить без хозяина и именно поэтому сливается с ним в единое существо, которое делит одно тело на двоих, один мозг на двоих и — конечно — один голос на двоих. Это логично, естественно и единственно возможно, а еще — охренеть как пугает. Эдди где-то читал, что Архимед, воскликнув "Эврика!", устрашился знания и рухнул навзничь, пролежав без чувств до того момента, пока его не нашла прислуга; информация из разряда нелепой легенды: посмеялся и забыл; Эдди же абсолютно понимал этого гениального греческого дедка и задавался вопросом, как подобное могло так долго ускользать от его внимания. — Мы говорим одним голосом потому, что мы сидим в одном теле! — Ладно, хрен с ним, но в остальном я тебе скажу так: или ты принимаешь мои правила, или ищешь себе новую квартиру, понятно? — храбрящийся Эдди чувствовал, что вспотел; в последнее время его часто кидало то в жар, то в холод. — Ты должен считаться с моим мнением, раз уж ты сидишь в моей, — он особенно выделил это слово, — заднице. — Я понял, — снисходительно шепнул симбиот где-то в подкорке. — Буду поменьше высовываться, Эдди. Все-таки, ты здесь хозяин. — И хватит постоянно хотеть жрать!

***

Эдди впервые за долгое время чувствовал себя победителем, ведь Веном и правда стал помалкивать. Голова перестала звенеть от эха черной плесени; вместе с неземным голосом ушли в подполье тремор, озноб, нервный тик и — голод, пусть и не намного. Все функции и чувства тела будто притупились, и Эдди ощущал себя постоянно пьяным, постоянно в неге, постоянно в эйфории. Он будто бы на самом деле был в одиночестве. Его сон стал крепче; это, пожалуй, то, чему Эдди был особенно рад, — раньше он ночи не мог представить без того, чтобы его подсознание не подкинуло ему во сне то, как Веном отгрызает людям руки или с каким ужасным, влажным хрустом ломаются тела под кулаком размером с человеческую голову; теперь, ложась спать, он чувствовал, как его тело цепенеет, будто во время шавасаны; сразу после этого сознание мутнело и окутывалось приятной пеленой сновидения. Впрочем, сны ему сниться перестали, что тоже только обрадовало его; он до сих пор помнил статьи и выступления, которые ему цитировала обеспокоенная его состоянием Энн, когда они еще были парой. "Во время сна человеческий мозг разрушает нейронные связи; этот процесс и является источником сновидений; это объясняет, почему мы часто видим сны про то, что недавно видели в реальной жизни. При нормальном функционировании мозга сны не запоминаются, ведь синапсы, которые, условно говоря, были ответственны за их "воспроизведение" уже разрушены (поэтому мы и не можем вспомнить ни толики после пробуждения — этой информации просто больше нет в нашем мозге); но если в этом процессе есть сбой, то "мусорные" нейронные связи остаются вместе с памятью о сновидениях; электрические импульсы они проводят хуже, толку от них меньше, чем от заново созданных, но пока повлиять каким-либо образом на этот отлаженный организмом механизм мы не можем. Просто учтите, что здоровый сон, избегание сенсорной перегрузки и отказ от гаджетов за час до сна, поможет вам стабилизировать свой мозг перед следующим днем и вы будете чувствовать себя лучше обычного". За достоверность слов Эдди ручаться не мог; только помнил, что когда впервые их услышал, то посетовал, что он сны запоминает регулярно; вспомнив это сейчас, он чувствовал некое удовлетворение состоянием своего организма, которому и так неприлично досталось за последнее время. Эдди чувствовал себя хорошо и был этому чертовски рад... пока однажды ночью не проснулся. Когда первое, что ты видишь по пробуждении, — это мокрую кладку под ногами и разворочённые, чёрные в лунном свете внутренности, душевное равновесие не может не пошатнуться. — Твою мать! — Эдди отпрянул, судорожно оглядываясь по сторонам. — Твою, на хер, мать! Какого черта? Что здесь происходит? Неподалёку, как марионетка с подрезанными нитками, лежало тело: туловище выпотрошено, голову будто отгрызли и из шеи махрящимися верёвками торчали распушенные сосуды, в которых кровь уже не пульсировала — только стекала тонкой ниткой на землю. Эдди не мог шевельнуться, во все глаза рассматривая, как она, вязкая, растекается по мостовой. — О, Эдди, ты проснулся! — воскликнул голос внутри. — Неловко вышло. А я тут ужинал! Около левого плеча показалась черная липкая смола паразита. Эдди, дрожа и держась за грудь одной рукой, ткнул пальцем другой на труп. — Что? Это ты сделал? Почему? Почему я тут? — он подошел было к телу поближе, но через пару шагов ему поплохело, и он отвернулся. — Я спал в своей квартире, как я тут... — Эдди, ты перевозбудился... — Я перевозбудился?! — Эдди кричал. — Я? Ты оторвал человеку голову без моего ведома, ты, мерзкая, черная, инопланетная сопля! Ты убил человека, пока я спал! У нас был уговор. — Сопля? — Эдди со стоном впечатался спиной в стену. Внутри что-то хрустнуло. — Да я хотел жрать! — черная пасть маячила перед глазами, закрывая труп. — Ты нас не кормишь, Эдди, ты о нас не думаешь. — Не думаю? Я скупил всю диетическую колу, весь шоколад, который смог унести, и через силу пихал в себя, закусывая черным перцем, только чтобы ты, — хрипел Эдди, — напасся уже этим своим фенилэтиламином! Я и антидепрессанты пил, потому что ты просил, тебе нужно было, неблагодарная ты клякса! — черные блестящие, как латекс, отростки симбиота мягко отделились от кирпичной кладки, и Эдди рухнул с высоты на мостовую. — Мы должны есть, — прошипел симбиот внутри, — а эта тварь напоролась амфетамина и пыталась изнасиловать девушку. Нам ведь можно есть плохих! — Без моего ведома нельзя жрать никаких! Ни-ка-ких! — Эдди, лежа на земле, перевернулся на спину и схватился за голову, запустив руки в волосы, пока в теле успокаивался зуд уходящей боли. — Как ты мог вообще? — его голос звучал почти по-детски обиженно. Нервное возбуждение немного успокаивалось, и Эдди чувствовал, как торопливое сердце замедляло ход. — Эй, ты, — раздалось откуда-то сверху, и Эдди безуспешно попытался в темноте окон разглядеть хоть что-то, — я сейчас полицию вызову, если не свалишь! — сонный хриплый голос недовольного жителя эхом отдавался от звучных кирпичей закоулка. — Да-да, уже иду, — громко сказал Эдди, обращаясь куда-то к крыше дома, и, с трудом поднявшись на ноги, держа руки поднятыми, вышел на свет ночного проспекта. Он почувствовал, что симбиот внутри захотел что-то сказать, и шикнул на него: — Дома поговорим. Прихрамывая на одну ногу, Эдди медленно побрел по знакомой улице, пока по его телу расходилась эйфорическая волна сосредоточенности.