Причины

      Рутина.       Ты спишь. Ешь. Моргаешь тяжёлыми чëрными веками, которые периодически опухают из-за недостатка сна. Смотришь мутными глазами на текст, понимая, что совершенно не разбираешь букв.       Хаджиме устал до состояния, когда единственной чёткой мыслью остаётся только кровать — желательно горячая и мягкая. Может быть, еда, которую он поглощал уже не на автомате — просто для того, чтобы разбавить застойную работу и ранние подъемы.       — У тебя вода капает.       — Я знаю, — равнодушно отзывается Хаджиме, мрачно смотря на собеседника.       — Не хочу показаться жадным, но это всё же деньги, — продолжает настаивать он, пока закручивает кран рваными движениями.       — Хорошо. Зачем пришёл? — грубость в голосе, уже пресная и привычная, не укладывается беспокойными мыслями в гудящей голове. Наверно, им обоим всё равно. До иглистого, бугристого комка в больном горле.       Нагито тяжело вздыхает и с таким же безразличным видом сгружает папку — совсем тонкую, прозрачную и несколько обречëнную для него — прямо в серые руки, цветущие бурыми сетками. От жуткого холода костяшки наливаются белым и шевелятся с трудом.       — Микан попросила занести.       Хаджиме монотонно кивает, забирает документы и, открывая их, тяжело сглатывает — шею сводит неприятной судорогой. Там медицинскими терминами прыгает неровный отчёт о состоянии каждого очнувшегося после симуляции.       И у каждого из них стабилизировано состояние до нормы. Единственный Нагито, стоящий перед ним каменной статуей, светит убитым взглядом. И иногда компульсивно чешет руку, на которой расцветают красно-жëлтые царапины.       Деменция даёт о себе знать. Страх — то, что никогда не уйдёт из человеческого сознания, каким бы уставшим оно не было.       Поэтому Хаджиме судорожно вздыхает и вскидывает шею с сильным хрустом.       — Почему ты не говорил про течение твоей болезни?       — О? — Нагито мягко улыбается — почти снисходительно и по-доброму, будто в нём нет ничего, кроме пустоты и отрепетированных сухих эмоций. Хаджиме хочет бросить в него вазой и нечеловеческим голосом закричать, чтобы он прекратил. — Ну, я же жив. Значит, всё в порядке?       — Нет, — он скрипит зубами, агрессивно отбрасывая папку. — Если тебя ничего не беспокоит, не значит, что ты в порядке.       Нагито с ироничным сомнением отклоняет голову вбок и насмешливо взирает на бледного Хаджиме.       — От кого я это слышу?       — Что, будем мериться болячками?       Нагито вдруг отодвигает стул и садится на него, поставив локти на стол.       — А давай.       — Я не буду заниматься этим, — тут же сдаёт назад Хаджиме, недовольно поджимая губы.       — Я плохо сплю, — тихо и равнодушно перечисляет Нагито, уставившись прямо в разноцветные глаза. — Потому что мне снятся кошмары. О том, что я натворил. О том, что я, — он грустно улыбается, — позволил совершить себе же. Сломал чужие жизни. Свою, наверно. Хотя меня всё устраивает в данный момент.       Хаджиме неуверенно отводит тусклый взгляд и тихо спрашивает:       — Что именно?       — Например, ты, — моментально объясняет Нагито, сверкая обречëнной улыбкой — кривой, почти незаметной. — То, что ты остался прежним, подавив личность Камукуры, меня весьма вдохновляет.       Хаджиме удивлëнно поднимает брови, сдерживая кашель. Кажется, он сейчас задохнëтся от признания, которое поднимает со дна тошнотворного равнодушия угли эмоций.       — Я часто чешу руку, — Нагито, не дождавшись ответа, демонстрирует ссадины. — Потому что мне кажется, что я отрезал и её. Хотя я не мог это сделать. Второй же руки не было. Не за что держать пилу.       Колючие пузырчатые мурашки вьются по замëрзшим плечам.       — А ещё мне кажется, что я остался один. Наверное, это полностью моя вина в этом.       — Ты не один, — моментально перебивает Хаджиме с широко распахнутыми от нелепого ужаса глазами.       — Правда? — скептично поднимает брови Нагито, презрительно усмехаясь. — Нет, Хаджиме. Ты в этот раз и вправду не прав.       — Я не стану тебя переубеждать. Но запомни одну вещь, — Хаджиме наклоняется ближе, чтобы посмотреть в искрящиеся отчаянием глаза — глаза цвета ртути и убитого неба. — Пока я разговариваю с тобой, ты не один. Пока кто-то из наших здоровается с тобой, ты не один.       — Это всё глупые формальности. Так разговаривать я могу и с собой перед зеркалом. А человеческое общение никогда не заменит сухое и явно недружелюбное «привет».       — Я с тобой разговариваю, — убито повторяет Хаджиме почти тихо и грустно. — Слушаю тебя. Отвечаю.       — Только ты и слушаешь.       Нагито неопределённо разводит руками, улыбаясь дрожащими губами. Как же он устал. От всего.       — Я… — Хаджиме нерешительно теребит ледяные ладони, пульсирующие колкой болью. — Я устал брать на себя ответственность за всё. Устал заботиться о каждой мелочи и оправдывать чужие надежды, которые возложили на меня такие же уставшие люди. Но они, наверно, уже давно забыли, что я не Изуру. И на износ работать не могу. Мне иногда хочется закончить это всё и навсегда исчезнуть.       — И что же тебя держит?       Они встречаются взглядами. Пустыми и уставшими. От удушливого безразличия зудят глаза и свербит в носу. Хаджиме косо ухмыляется и вскидывает руку. Нагито тут же леденеет, когда на его горячей щеке оказывается холодная ладонь. Она не гладит, не шевелится — лежит многотонным грузом, вынося кровавый приговор.       — Есть причины, — гулко и едва слышно поясняет он, касаясь большим пальцем дрожащих мокрых ресниц.       Сердце не бьётся совсем: замирает мёртвым камнем и падает в месиво органов в животе. Там ничего не остаётся, кроме искры и молнии. Нагито шарахает похуже, чем когда-либо в жизни — до импульсов в мышцах, до приятного взрыва в клетке рëбер, до оплетающих лëгких цветов, заменяющих сгнившие водоросли. Щёки ощутимо пылают, наливаясь трогательным смущением.       В голове замирают бесконечно текущие мысли, заменившись на одну фразу.       А может, Хаджиме и вправду прав?