Каждая мелочь

Я не знаю, как ты все это делаешь, Я так в тебя влюблён, И любовь становится только сильнее, Я хочу провести остаток жизни Рядом с тобой Вечно Каждой мелочью, которую ты делаешь, Милая, я сражён тобой.

Lonestar — Amazed

┝┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈┥

      Глубокий вздох Гермионы, вероятно, был бы услышан, если бы кто-нибудь из других обитателей комнаты не спал. Единственными признаками жизни, подаваемыми в комнате, были потрескивание огня в камине, спокойное дыхание мужа, вырывающееся в ровном ритме. Всепоглощающая тишина только подстёгивала бешеный ход мыслей, из-за которых в эту ночь она страдала бессонницей.       От огня исходило невероятное тепло. Её муж развёл его и поддерживал такую температуру, что им пришлось раздеться и перекинуть свои вязаные тёплые свитера через подлокотник дивана рядом с ними. Её любимый мужчина настоял на том, чтобы в спальне их скромного маленького жилища было тепло и уютно. Его чрезмерная заботливость в действительности была всеобъемлющей. Да помогут небеса зимним ветрам, если его жена простудится, несмотря на то, что она много раз говорила о том, что простуда развивается совершенно не так.       Одной из тех вещей, которые она ценила в нём, было то, что он одновременно заставлял её чувствовать себя любимой и защищённой, но, в то же время, сильной и способной. Он был её лучшим болельщиком. Он верил, что она сможет добиться всего, что захочет. Для его золотой девочки не было слишком высокой горы или слишком великого подвига. Он верил, что она сможет противостоять всему миру и победить, и всё же праздновал каждое её незначительное достижение, словно ей удалось достичь какую-то невозможную цель. Он знал, что она компетентна, независима и способна сама позаботиться о себе. И всё же был непоколебимо уверен, что малейший намёк на озноб или болезнь может свалить её с ног. Она втайне верила, что когда-то он считал, будто ему нужен предлог, чтобы обнять и позаботиться о ней, и теперь был слишком упрям, чтобы изменить свою тактику.       Однако, лёжа в самом центре коттеджа, в глуши, в разгар метели, ей пришлось неохотно признать — по крайней мере, для себя, — что он был прав. Она снова беспокойно заёрзала; несмотря на то, что любимое тёплое тело прижималось к ней со спины, она чувствовала лёгкий холодок во всех местах, которых он не касался. Ей пришлось вытянуть ноги так далеко, насколько это было возможно. Ступни, на которые были натянуты шерстяные носки, которая она связала сама, не были защищены. Поэтому она сгибала их, направляя в сторону источника огня. В своём затруднительном положении и невольном заточении она винила гиганта, лежащего рядом: руки, обхватившие её за талию, сильно ограничивали движения.       Признав поражение, она засунула свои стопы-ледышки обратно под одеяло и просунула между его обнажёнными ногами. Она провела пальцами по икрам, напряжённым мышцам, и прочно прижалась к нему. Он притянул её ближе к себе, прижавшись правым бедром. Теперь по-настоящему пойманная в ловушку, Гермиона тихонько хихикнула про себя, поглаживая его бедро там, куда могла дотянуться, чтобы успокоить его, пока он что-то бормотал ей в волосы, полностью погружённый под пелену сна. Ощущая под кончиками пальцев твёрдость его тела, она вспомнила, как впервые столкнулась с ним. Не как с бывшим Пожирателем Смерти, сражавшимся по другую сторону отчаянной войны, а как с настоящим им — с Антонином.

┝┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈┥

      Гермиона ещё раз взглянула на папки на своём столе. Она уже должна была давно покончить с этой бумажной работой. В любой другой день она могла бы сделать три таких отчёта за то время, которое провела, уставившись на этот. Но в её голове царил полный хаос, не было ничего достаточно осязаемого, за что можно было бы зацепиться, и по итогу удержаться. Одна мысль перетекала в другую, всё смешалось, и она никак не могла разобраться в этом беспорядке.       Потерев ладонями глаза, Гермиона попыталась сосредоточиться. Она запустила пальцы во вьющиеся волосы, ловя завитки и спирали и пытаясь приручить их. Собрав шоколадную копну в беспорядочный пучок, она уже не думала о катастрофе, которая будет поджидать её, как только она решит распустить волосы. Каждое действие было лишь жалкой попыткой отвлечься от эмоциональной напряжённости, которую она, казалось, не могла преодолеть. Слишком многое произошло, чтобы сосредоточиться, и она почувствовала, как погружается в воспоминания о том, как всё это началось. Как она попала сюда, обязанная жизнью человеку, который однажды пытался её убить, и как пришла к пониманию своих чувств.       Не успела отгреметь война, как Антонин Долохов снова ворвался, как шторм, в жизнь Гермионы. Волшебный мир скорбел долгое время. Маленькое сообщество, к тому моменту практически невероятно уменьшившееся, медленно выходило из тени. Каждая душа отчаянно тянулась к какой-то степени нормальности, к возвращению нормальной жизни, которую они знали. Каждый новый день, свободный от войны и раздоров, вдыхал в население ещё немного жизни. Хогвартс был восстановлен, двери Косого Переулка открылись вновь, а Министерство было реорганизовано. Для Гермионы дни проходили неизмеримо долго и одновременно так быстро в череде похорон, судебных процессов и заседаний Визенгамота. Медленно, но методично помогая вытянуть яд, который развратил их общество.       Прошло несколько лет, и война стала казаться просто ужасающим кошмаром. По мере того, как дни пролетали в относительном спокойствии, общество постепенно начало двигаться дальше. Восстанавливалось, перестраивалось и объединялось снова в попытке вернуть то, чем оно когда-то было, исключая предрассудки и коррупцию, столь распространённые в последние несколько лет. Однако в самых тёмных уголках Лютного переулка и за его пределами оставалась зловещая тьма, которая всё ещё держала волшебный мир в своих цепких когтях.       Битва за Хогвартс ознаменовала конец для большей часть волшебников. Конец коррупции и преследованиям, конец служению безумному хозяину, конец ужасающему царству террора. С отрубленной головой змеи упало тело. Пожиратели Смерти развалились по швам без своего Повелителя. Многие погибли, некоторые сдались, но было несколько человек — ничтожно мало — кто сбежал.       Время шло, но угроза со стороны этих изгоев-Пожирателей всё ещё висела над миром, который люди так отчаянно пытались восстановить. Время от времени появлялся какой-нибудь фанатик, выскакивающий из укрытий — обычно из лесов — чтобы посеять хаос и страх небольшими актами насилия и нагнетанием атмосферы. Всякий раз это вызывало волнения среди уже травмированного населения. Прошло несколько лет, и Министерство впало в отчаяние: эти последние верные Пожиратели Смерти, оставшиеся на свободе, казались неуловимыми. Общественный резонанс требовал решительных мер, поэтому Визенгамоту было предложено создать группу по задержанию Пожирателей Смерти, и эта идея была принята на удивление благосклонно. Группа была создана и уполномочена использовать любые средства, необходимые для обнаружения последователей Тёмного Лорда, оставшихся на свободе и сеющих хаос в мире, который восстанавливала из руин магическая Британия.       Гермиона сама поспособствовала его возрождению в своей жизни, хотя по началу считала это необходимым злом. Её предложение состояло в том, чтобы реабилитировать и освободить на испытательный срок тех Пожирателей, которые не представляли угрозы, но при этом могли сыграть решающую роль в поимке своих бывших соратников. Это были приближенные члены с искусным владением тёмной магией, и сведущие в темпераментах и привычках своих собратьев. К каждому бывшему заключённому назначался старший Аврор, чьи навыки дополняли их способности, позволяя им отплатить долг обществу на службе Министерству до того момента, когда все оставшиеся в живых Пожиратели не будут найдены.       Те, кого выбрали, сдались, переметнулись на другую сторону или добровольно и эффективно завершили новомодную, недавно разработанную программу интеграции и реабилитации, предложенную в полностью реорганизованном Азкабане. Далее круг кандидатов был сужен до тех, кто обладал необходимыми навыками. Утверждались лишь те, кто соответствовал предыдущим требованиям, но при этом обладал превосходными магическими способностями, навыками выслеживания и/или знаниями или связями с теми, кто ещё был на свободе.       К счастью или к несчастью, Гермиона Грейнджер и Антонин Долохов оказались практически идеальной партией. Оба они были умны, но каждый из них дополнял сильные и слабые стороны другого. Способность Гермионы рассуждать и анализировать проблему во время расследования хорошо сочеталась с интуицией Антонина. Её знание рун и особых защитных заклинаний часто помогало им поймать самых неуловимых преступников. А его грубая сила и расточительное использование заклинаний помогали им выбраться из нескольких тяжёлых передряг относительно невредимыми. На бумаге они были идеальной командой. И именно поэтому им неизбежно пришлось столкнуться в реальном мире.       Поначалу он был неразговорчив, являя собой типичного молчаливого типа. У него была внушительная внешность. Рост чуть более шести футов¹, жилистое телосложение, но Долохов казался грозным не из-за своего роста. Всё дело было в том, как он держался. Уверенный в себе, элегантный и подтянутый, как пантера, кружащая возле своей добычи. У него была хороша развитая мускулатура, не сильно выраженная, но можно было сказать, что он сможет постоять за себя в бою, что он иногда и доказывал. И не только в магическом смысле. В отличие от большинства волшебников, которые даже не слышали слово «кардио», Антонин явно превратил своё тело в оружие.       Даже в спокойном состоянии он был подобен туго скрученной пружине, неестественно неподвижной, но, казалось, готовой сорваться в любой момент. От него всегда исходило напряжение, которое неосознанно заставляло насторожиться всех, кто оказывался поблизости. Особенно это касалось Гермионы, которая ощущала это напряжение как физическое присутствие в помещении. Это часто нервировало её, заставляя быть настороже и пасовать под силой его взгляда.       Постепенно, по мере того как ему становилось всё более комфортно в своей новой роли в отделе, он начал выражать свои мысли вслух. Он по-прежнему практически не разговаривал, только если ему действительно было что добавить к разговору. Но звук его голоса, когда он подавал его, был гладкой патокой по гравию и не переставал вызывать дрожь во всём её теле. В голове велась конфронтация: было ли это результатом страха или чего-то, что она не хотела называть?       Когда он всё-таки решался заговорить, его хрипловатый голос звучал как пуля, вылетевшая из дула пистолета, прекращая все действия вокруг. Люди поднимались со своих мест, обращая на этот звук внимание. И, о как же её возмущало, что она могла часами болтать без умолку, а стоило этому мужчине произнести одно предложение, так он сразу увлекал собою всю комнату.       Поэтому она предпочитала его молчание, по крайней мере, с этим она могла справиться. Он говорил, когда это было необходимо, и, хотя это раздражало, она была достаточно проницательной, чтобы понять, что чаще всего он просто заботился о том, чтобы её идеи были услышаны в отделе, в котором преобладающим большинством были мужчины. Это вызывало у неё гнев, но головой она понимала, что это не его вина, а, скорее, недостаток их коллег.       Но, если и было в нём что-то, что раздражало её, так это несправедливо великолепное лицо. У него были точёные скулы и роскошные волосы цвета красного дерева. Антонин Долохов имел лицо, которое мог изваять сам Микеланджело, и она ненавидела себя за то, что признавала это пусть даже и в самых тёмных закоулках сознания. У него были пронзительные серые глаза, в которых можно потеряться. Она видела, как это происходило со многими секретаршами и свидетелями за время их совместной работы.       Она говорила себе, что её бесило не его лицо, а то, как он им управлялся. Для немногословного человека именно выражение лица Долохова всё говорило за него. Поднятие брови было более унизительным, чем любое словесное замечание. Стоило ему ухмыльнуться, лишь слегка вскинуть уголок губы, и она слышала тысячу насмешек без единого произнесённого слова. Его привлекательные черты лица, вытянутые и изогнутые тысячей различных способов и передающие миллион разнообразных значений, стали преследовать её.       Её рука непроизвольно дёргалась, когда волосы падали ему на глаза, и она боролась с отчаянным желанием заправить взлохмаченные отросшие пряди, обрамляющие его лицо, за уши. Она чувствовала, как закатываются его глаза, даже не смотря на него, когда слышала какую-то глупую реплику от коллеги или от подозреваемого. Ямочка, появляющаяся на его щеке в те редкие моменты, когда он улыбался, заставляла её начать шутить, что у неё, как известно, получалось довольно плохо, просто чтобы снова это увидеть. Даже если его не было рядом, его весёлая ухмылка вспыхивала в сознании, стоило услышать что-то смешное или странное.       А по ночам, оставаясь наедине с собой, всё становилось только хуже. Его лицо мелькало за закрытыми веками. Точёный подбородок опущен вниз, горящие глаза смотрят на неё из-под густых ресниц. На щеке появляется ямочка, а язык высовывается, чтобы облизнуть губы, как это часто бывало, когда он нервничал или был в чём-то не уверен.       Это было совершенно невыносимо! Она проводила с этим мужчиной, с этим незнакомцем почти каждое своё мгновение бодрствования, и всё же не могла скрыться от него даже во сне. Но пройдёт некоторое время прежде, чем Гермиона признается в этом самой себе.       Вместо этого она теперь была полна решимости находить недостатки во всём, что он делал. Спорное начало их сотрудничества, назначенное партнёрство, которое, по общему признанию, благотворно влияло на них обоих. Он действительно никогда не говорил и не делал ничего, что могло бы намеренно расстроить её. Он был вежлив, хотя и отстранён. Хорошо выполнял свою работу, был эффективен и если не рвался, то, по крайней мере, был готов следовать её указаниям с минимальным недовольством.       Во всём он был идеальным партнёром. Он не произнёс ни одного уничтожительного или оскорбительного слова в её адрес. Он никогда не комментировал статус её крови, пол или даже их разницу в возрасте. Он ни разу не сказал, что разница в шестнадцать лет — это недостаток, хотя любой промах заставлял её чувствовать себя несмышлёной и неопытной. Вместо этого он поддерживал её в большинстве вещей, позволял брать на себя инициативу и принимать решения, в то время как другие, с кем она сотрудничала до этого, относились к ней как к маленькому ребёнку, играющего во взрослую.       Во всём он, казалось бы, относился к ней с уважением. Но это не мешало ей читать презрение в каждом взгляде, насмешку в каждом жесте и превосходство в каждом, хоть и скупом, слове. Она была холодна и неприветлива с момента их назначения. Озлобленная, вспыльчивая и временами ледяная. И всё же он выносил это без единого резкого слова или упрёка, принимая презрение и насмешки почти как должное. Возможно, в качестве наказания за свои прошлые ошибки. Позже он скажет ей, что в то время чувствовал, что заслужил каждый словесный удар и холодное отношение с её стороны. Он никогда по-настоящему не верил, что когда-нибудь сможет получить — заслужить — прощение за своё прошлое.       Так продолжалось месяцами. Их совместимость как партнёров нельзя было отрицать. Они невероятно отлично работали в команде, имея самый высокий показатель захвата среди всех групп, но напряжение, когда они оказывались поблизости, было ощутимым. Медленно, не осознавая этого, источник напряжения менялся. От насмешек, недоверия и гнева к чему-то совершенно иному.       Гермиона всё ещё понимала, что лёгкий наклон головы и прищуренные глаза означают, что она ошибается в своих рассуждениях. Но теперь она не столько обижалась, сколько стремилась найти верный ответ. И если она стала чаще обращаться к нему за одобрением, наслаждаясь сопутствующей дрожью, которая пробегала вдоль позвоночника, стоило узнать правильный ответ, то что это могло значить?       Нахмуренные брови и отсутствующий взгляд означали, что он погружен в раздумья. Любая загадка или головоломка — и на его лбу пролегали три отчётливые бороздки, а полные губы изгибались в уголках. Иногда Гермиона ловила его на том, что он сидит в тишине, глядя куда-то вдаль, а на его лбу виднелись те же линии. В такие моменты её пальцы предательски чесались, желая разгладить их, облегчить бремя любых мыслей, терзавших разум мужчины. Чтобы принести ему хоть какое-то подобие покоя, но её сердце болезненно сжималось от мысли, что такое прикосновение окажется нежелательным.       Благодаря количеству времени, проведённому вместе, Антонин иногда одаривал её настоящей улыбкой. Такой редкой, но неподдельной и искренней. На самом деле это был просто изгиб губ, почти гримаса, если не знать его лучше. Потребовались месяцы, чтобы Гермиона поняла это, и каждый раз это всё равно заставало её врасплох. Но его настоящая улыбка демонстрировала самый сокровенный секрет. Ямочка, появляющаяся на щеке, превращала этого обычно неразговорчивого человека в чудо, от которого невозможно было отвести взгляд. Её ответная ухмылка быстро подавлялась, чтобы он не воспринял это неправильно. Но бедные мышцы слабели всякий раз, когда она удостаивалась такого зрелища. И она знала, что однажды в конце концов он заставил невольно улыбнуться в ответ, несмотря на её абсолютную решимость не делать этого.       В этом-то и была проблема. Именно поэтому сегодня она не могла сосредоточиться, погруженная в свои мысли. Потерянная в воспоминаниях о моментах, казалось бы, таких незначительных, но сразу же собравшихся в её сознании и создавших новое представление о том, кем на самом деле был Антонин Долохов. Этот человек, который когда-то напал на неё и был врагом, теперь стал её партнёром, и она резко осознала, что может доверить ему свою жизнь. И, по правде говоря, уже давно доверяла, и в тот самый день он доказал, что Гермиона не ошиблась.       Гермиона всё ещё чувствовала его жар на себе. Силу его тела, когда он повалил её на землю. Он защитил её, приняв на себя весь удар, предназначенный для девушки.       Снова возникло призрачное ощущение, как её сердце подскочило к горлу, когда она увидела зелёную вспышку, выпущенную в их сторону. Она снова вспомнила отчаяние, охватившее её. Ей отчаянно хотелось скинуть его с себя, прижать пальцы к артерии на шее, и почувствовать ровный стук его пульса. Непреодолимое беспокойство, которое заставило обычно здравый и логичный ум решить, что его больше нет. Отказаться осознать, что это был не ярко-зелёный цвет Авады, а тошнотворный, почти синюшный цвет заклинания, разрушающего мышцы.       Другая команда, вышедшая на задание с ними, расправилась с другим Пожирателем, загнав его в угол и оглушив. Гермиона не могла ни видеть, ни слышать этого. На самом деле, в течение какого-то времени она не замечала, что в помещении находится кто-то ещё. Вместо этого она застряла в неразумной спирали страха. Гермиона стояла на коленях рядом с мужчиной, который был её злейшим врагом, и его лицо являлось ей в кошмарах, когда она была подростком. Он преследовал её долгие годы, как личный бугимен. Её сражение с ним в пятнадцать лет было тем случаем, когда она поняла, что во время войны никогда не станет на другую сторону.       Лицо, которое она теперь бережно баюкала на коленях, превратилось из врага в партнёра, в нечто совершенно иное. Нечто, что Гермиона ещё не признала, но что горело внутри неё. Сжимающая боль, которую она чувствовала всем телом, в тот самый момент, когда боялась, что потеряла его. Он лишил её рассудка и дыхания, оставив после себя ряд вопросов, на которые невозможно было найти связные ответы.       Его резкий вдох — единственный признак ощущаемой боли, который он проявил, дал ей понять, что он был очень даже жив. Но тот момент, то мгновение, когда Гермиона чувствовала, что её собственное сердце перестало биться с его, стало началом. Началом погружения в безумие, с которым Гермиона ещё некоторое время будет бороться.       Теперь, спустя всего несколько часов после произошедшего, она всё ещё не смирилась с тем, что случилось и что она в результате почувствовала. Она продолжала невидяще смотреть на свой отчёт, запутавшись в сумятице мыслей, на примирение с которыми у неё в данный момент не было ни энергии, ни эмоциональной готовности.       — Грейнджер, — в дверном проёме раздался глубокий голос, резко вырвав её из хаотичных мыслей. Подняв глаза, она встретилась взглядом со своим партнёром, и между ними впервые промелькнуло что-то новое. Слова не были нужны, так сильна была тишина, окружавшая их, насыщенная чувством, которое Гермиона ещё не могла назвать. Он проиграл первым, опустив глаза и посмотрев в сторону. Он сделал, казалось, успокаивающий вдох, убрал волосы от лица и попытался снова:       — Грейнджер, мой отчёт, — сказал Антонин, постукивая пальцами по папке, которую держал в одной руке. Гермиона кивнула ему, и он шагнул вперёд, затем осторожно положил папку на угол стола. Не осталось ни единого намёка на хромоту, дежурная бригада колдомедиков хорошо подлатала его. Вернулась уверенная походка, даже несмотря на то, что лицо, казалось, осунулось, выдавая очевидную усталость для тех, кто хорошо знал его. И вдруг Гермиона поняла, что к числу таких людей теперь относится и она сама.       Она тупо уставилась на страницы, пока он дважды не постучал по ним пальцами, и не развернулся, чтобы уйти. Он был уже практически у порога, когда Гермиона обрела дар речи.       — Долохов, — прохрипела она. Он остановился, но не повернулся к ней лицом, мышцы его спины заметно напряглись под хлопковой рубашкой, которую он предпочитал надевать под мантию Аврора, отправляясь на задание. — Антонин, — выдохнула Гермиона. — Спасибо. Это… Ты не должен был… — она запнулась, не находя нужных слов, что было редкостью для неё.       Он оглянулся через плечо, его глаза блестели из-за каких-то невыразимых эмоций, и он твёрдо поймал её взгляд.       — Конечно должен, — и в следующее мгновение он вышел из кабинета.       С его уходом из лёгких улетучился весь воздух. Откинув голову на спинку стула, Гермиона застонала. Она подняла руки, схватившись за горло. Почувствовав, как пульс отбивает ритм стаккато, Гермиона снова вздохнула и закрыла глаза. Она чертовски облажалась.

┝┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈┥

      Даже годы спустя Гермиона живо помнила, какой идиоткой была. На самом деле, они оба. Всё это напряжение, чрезмерная язвительность, постоянные словесные перепалки. Всё это было притворством, чтобы скрыть томительные взгляды, когда другой не смотрел, мимолётные прикосновения, которые можно было ощущать на себе ещё несколько часов после этого, тоску, которая казалась безнадёжной. Они были глупцами из-за любви. Они были слишком зациклены на прошлом, чтобы увидеть, что было перед ними прямо здесь и сейчас. Слишком отчаянно стремились в будущее, которое казалось таким недосягаемым, чтобы сделать хоть какой-то шаг и, возможно, разрушить то немногое, что они имели.       Теперь она могла посмеяться над этим, её нынешняя жизнь — тихая идиллия по сравнению с годами на пути к ней. Это не значило, что в их жизни не было разногласий и трудностей. Они часто сталкивались лбами, и ещё чаще, когда работали вместе. Волевые люди никогда легко не отступают, и она могла признать, что они оба были довольно твердолобыми.       Их недостатки, изъяны и неуверенность в себе ничем не отличались. Сдержанной любви было недостаточно, чтобы охладить пыл разъярённой Гермионы Грейнджер. Так же, как и тепло её прикосновений не всегда могло вывести Антонина из закручивающегося вихря тьмы и самоуничтожения, в который такой травмированный человек, как он, часто попадал.       Они ссорились, не соглашались друг с другом и имели разногласия, как и любая другая пара, но вместе они преодолевали и справлялись со всем этим. Они были двумя половинками одного целого. Все неровные края и шероховатости были на месте. Они не сглаживали, не избавлялись от них. Но вместе они заполняли некоторые дыры, и эти неровности идеально дополняли друг друга, как детали паззлов.       Правда заключалась в том, что никто не мог поддерживать и мотивировать Гермиону так, как Антонин. Когда она бралась за дело, вкладываясь в него полностью, он был рядом. Заполучить какой-то непонятный текст, помочь в руническом переводе, выслушать в миллионный раз идею продвигаемого законопроекта, отпраздновать его принятие или помочь собраться, если провалится. Её идеи были его страстью, неудачи — разрывом сердца, а триумфы — радостью.       По той же причине никто не мог вытащить Антонина из собственной головы так, как делала это Гермиона. Жизнь во тьме, пренебрежении и эмоциональном насилии оставила шрамы, которые сохранились не только на его коже, но и в душе. Изоляция в отцовском доме, насильственное порабощение безумцем, заключение в Азкабан и, наконец, раскаяние перед Министерством. Антонин никогда по-настоящему не жил для себя. Наконец-то обрести свободу было тяжело, иногда даже сама мысль об этом была пугающей.       Прошло некоторое время с начала их отношений, когда Гермиона поняла, как часто он применял окклюменцию, чтобы просто пережить день. Стоило появиться триггеру, и он впадал в ужас или чувство вины, и возникала угроза того, что он поддастся воспоминаниям, настолько ярким, что Антонин мог слышать крики, разрезающие тишину.       За мгновение до того, как опускались щиты, она видела, как он хмурил брови и его челюсти напряжённо щёлкали. Верный признак того, что он подавлен и скоро ему придётся прибегнуть к окклюменции. Стоило ему перестать применять ментальную защиту, как это начинало негативно сказываться на его состоянии — изнурительная вереница бессонниц или, что ещё хуже, яркие сны, заставляющие его заново переживать прошедшие события, казалось, бессчётное множество раз. Теперь протянуть к нему руку было таким же инстинктом, как дышать. Приложить большой палец к точке пульса на его запястье и начать растирать маленькие круги. Пальцами другой руки зарыться в его густые волосы прямо за ухом и слегка потянуть. Это напоминало ему о том, что он с ней, что он никогда больше не будет один, привязывало его к настоящему и будущему, которое они строили вместе.       Они исцеляли друг друга. Сделали лучшей версией себя, подняли на ноги на твёрдую почву. Она растворялась в Антонине. Он не давал ей выбора, но позволил быть самой собой в полной мере. Никто никогда не верил в неё и не поддерживал так, как он, и бывали дни, когда Гермиона с трудом пыталась примерить свою жизнь, которая была у неё сейчас, с существованием, которое она вела раньше.       Теперь, в тишине их домика, она нежно провела пальцами по его рукам. Её пальцы медленно начали двигаться к его, крепко обхватывающим талию. Его объятия всегда успокаивали и придавали уверенности. Гермиона осторожно провела по обручальному кольцу, следом пробежавшись по рунам, которые они выгравировали на гладком металле. Защита, любовь, надежда. Она вспомнила ту ночь, когда он предложил ей выйти за него замуж. Этот план, очевидно, разрабатывался несколько недель, хотя по итогу Антонин лишь заикался, а она превратилась в сущий беспорядок, и из её глаз текли реки слёз.       По правде говоря, та неделя была довольно эмоциональной: «Пророк», наконец, пронюхал об их развивающихся отношениях, буквально разрывая всё в клочья. Гермионе едва исполнилось двадцать, и её изобразили влюблённой — наивной и глупой — дурочкой, поддавшейся чарам и привлекательной внешности коварного опытного преступника, который использовал её ради доброго имени и бросил бы, как только подвернётся лучшая перспектива.       Её обычно толстая кожа будто исчезла в то время, каждое пренебрежительное замечание гулко звенело в голове и вызывало оживление неуверенности, мешая верить в то, что будущее с ним хоть как-то возможно. Что однажды он посмотрит на неё и увидит лишь простого магглорождённого книжного червя, которая младше него на шестнадцать лет, и поймёт, что мог бы найти какую-нибудь опытную красивую чистокровную девушку и заполучить её в мгновение ока.       Гермиона никогда не испытывала недостатка уверенности, но она никогда не хотело ничего так сильно, как общего будущего с Антонином Долоховым. Мысль о том, что его может не быть, доводила её до слёз. Их слабость для них никогда не была так очевидна, как в тот момент, когда он опустился перед ней на колено, готовый покорно исполнять все её прихоти и желания.       Она снова тихо засмеялась — теперь воспоминание было счастливым. Когда её пальцы двинулись дальше вверх по его руке, слегка касаясь Тёмной Метки, которую Гермиона уже почти не замечала, она вспомнила, что всё же некоторые из воспоминаний не были счастливыми. Ночи, проведённые в слезах, когда он так эмоционально рассказывал о своих страданиях, всплыли в её сознании. Её любовь рассказывала ужасы своей жизни, которых было так много, с, казалось бы, стоическим спокойствием, но его глаза были загнанными, а руки дрожали. Ей не хотелось возвращаться мыслями к тому кошмару, в который погрузил его отец — слишком гордый, чтобы пометить свою шкуру, но слишком хитрый, чтобы не подстраховаться, подставив сына. Гермиона слегка вздрогнула, вспоминая об этом, и почувствовала, как Антонин притянул её ещё ближе, со вздохом зарываясь лицом в волосы.       Её рука поднялась выше, желая убедиться, что он в безопасности, и она прижалась к нему всем телом, пока не схватилась за твёрдое плечо. Положив голову ему на грудь, слушая ровное биение его сердца под ухом, она вцепилась пальцами в рубашку и уютно устроилась, закрывая глаза, чтобы на мгновение подумать о более счастливых моментах.

┝┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈┥

      Должно было пройти несколько месяцев после того рокового рейда, чтобы напряжение окончательно спало. В заброшенной хижине, в каком-то глухом лесу, во время разведывательно-выслеживающей миссии, которая пошла не по плану. Несколько неверных разведданных и сомнительный образец антиаппарационного устройства от волшебников Уизли из их контракта с Отделом магического правопорядка, и они застряли. Промокшие, озябшие и одни.       Антиаппарационное устройство, в теории, было отличной идеей. Диск, который можно было взорвать, чтобы появился купол, запрещающий все аппарации в радиусе пяти миль и за его пределами, в теории казался идеальным приспособлением для Авроров. На практике же это оказалось, скорее, антимагическое сдерживающее поле: заранее установленный на десять часов таймер показал время в десять раз больше. В результате все, кто оказался внутри купола, застряли в нём почти на полдня, палочки вышли из строя, и самая примитивная беспалочковая магия была доступна лишь тем немногим, кто владел этим искусством.       Сбой или непредвиденный побочный эффект — они оба не знали, что это было, но после тщательно обыска местности, и когда их цель так и не была обнаружена, они решили сократить свои потери и найти убежище. Отдалённый пейзаж был прекрасен: купол охватывал часть сверкающего озера и деревья, которые, казалось, простирались на многие мили. Это была изолированная страна чудес. И в это время года — неумолимое и холодное — воздействие стихии без магической защиты представляло серьёзную угрозу для их здоровья. К счастью, та самая хижина, в которой, как они подозревали, скрывалась цель, находилась в радиусе купола, и, к счастью, впоследствии оказалась пуста.       Хижина оказалась безнадёжно обветшалой. Дверь, практически сорванную с петель, пришлось с силой отодвинуть в сторону, чтобы войти. Всё было покрыто толстым слоем пыли, и от мебели остался лишь самый минимум. Почти из последних магических сил они вдвоём укрепили дверь от воющих снаружи ветров, разожгли огонь в камине и наложили очищающие и освежающие чары на единственную пригодную для отдыха поверхность — покосившуюся кушетку. Беспалочковая магия, применённая для этих заклинаний, быстро истощила их и заставила ждать, пока они отдохнут, чтобы восполнить силы.       За всё это время Гермиона и Антонин едва обменялись парой слов, двигаясь к выполнению каждой задачи, как хорошо слаженный механизм. Каждое действие и мысль инстинктивно следовали за следующим, подчиняясь примеру друг друга так же легко, как срывающееся дыхание. Это продолжалось уже несколько месяцев. Напряжение после того ужасного налёта, накалилось до такой степени, что всякий раз, когда они оказывались в одном помещении или комнате, это физически ощущалось.       Обезопасив хижину, Гермиона принялась приводить себя в порядок. Сняв со спины рюкзак, который носили все Авроры во время выслеживаний, она разместила его рядом с камином, чтобы лучше видеть содержимое. Небрежно откинув мокрые локоны с лица, она быстро собрала их в пучок и пропустила через него палочку. Долго такая причёска не продержится, но, как она полагала, это даст ей достаточно времени, чтобы найти что-нибудь, чем можно было бы вручную высушить волосы.       Она вытащила сменную одежду и несколько пайков, отложив их в сторону, чтобы поискать ещё что-нибудь. Не найдя ничего, что могло бы высушить волосы, и опасаясь, что простудится, если не принять меры, она сняла лёгкий бронежилет, предназначенный для секретных миссий, чтобы добраться до рубашки и тонкой футболки под ней. Футболка оказалась влажной, но не промокшей, и Гермиона решила, что лучше снять рубашку, чтобы не лишиться единственной сухой одежды, которая у неё осталась. Сняв рубашку, она попыталась отжать ею кончики волос, которые она распустила. Она надеялась, что избавление от влаги, которую ей удалось впитать в материал, и нахождение возле камина, поможет высушить непокорную копну.       Она как раз начала пропускать пальцы между прядями, держа каждую ближе к огню в надежде, что это поможет им быстрее высохнуть, когда Гермиону отвлёк резкий вздох. Она быстро обернулась и в мерцающем свете от костра разглядела фигуру своего партнёра. Ранее в этот день он врезался в дерево, гонясь за целью, и она подозревала, что сейчас, когда выброс адреналина прекратился, он испытывает последствия этого. Она с беспокойством наблюдала за ним, когда он, повернувшись к ней спиной, ухватился за подол рубашки, и начал осторожно стягивать её через голову. Он, казалось, пришёл к тому же выводу — необходимо избавиться от влажной одежды и переодеться в сухую.       На этот раз вздохнуть пришлось Гермионе. В отличие от неё, сидящей перед камином в тонкой футболке, у Антонина под формой не было ничего. Чем выше он поднимал руки, тем сильнее открывалась загорелая гладкая кожа. Пока она наблюдала за ним, она видела, как мышцы его спины напрягались всякий раз, пока он пытался осторожно избавиться от рубашки.       Следующие несколько мгновений прошли для Гермионы как в тумане. Она не помнила, как встала, не помнила, как подошла к нему, но она могла поклясться, что не прижимала дрожащие пальцы к его тёплой, покрытой шрамами коже. Только когда его тело напряглось под её прикосновениями, и она услышала звук, с которым он втянул в лёгкие воздух из всей комнаты, она вышла из транса.       Застывшие кончики пальцев её правой руки едва касались тёмного синяка, образовавшегося на его правом плече. Это было мгновение, на самом деле секунда, но ни один из них не двигался, казалось, целую вечность. Гермиона была первой, кто сломался: её предательские пальцы провели по синяку, скользнули вверх по одному из толстых шрамов, которые нанесло на его тело какое-то чудовище много лет назад.       Она едва дышала, глядя на гладкую золотистую кожу, обильно испещрённую толстыми переплетающимися линиями, изображающими всю боль на плоти жертвы. Она ожидала, что он сделает шаг назад, отвернётся и станет ругать её, станет насмехаться над ней за её дерзость. Но он не отошёл. Не сказал ей остановиться. Кончики пальцев едва касались его кожи, пока она невольно вздрагивала и ахала, когда они упирались в каждую морщинистую линию его плоти.       Сейчас бы она не могла сказать, сколько времени прошло тогда — минута или целая сотня, — прежде чем кто-то из них заговорил, но именно он наконец нарушил молчание.       — Milaya, — сказал он хриплым голосом, едва превышающим шёпот, но сильным и гулким от вожделения. — Я знаю, что они ужасны, но, если ты сейчас же не прекратишь прикасаться ко мне, я не смогу себя контролировать.       Для Гермионы пришло время принять решение. Захлопнуть дверь, к которой они так медленно приближались месяцами, почти годами, если быть откровенной, или сделать шаг вперёд и посмотреть, что может быть по ту сторону.       Почти не задумываясь, она сделала полшага ближе и сравнялась с его телом. Она глубоко вдохнула, наполняя лёгкие ароматом сандалового дерева и свежего снега, который задержался на его коже. Теперь она наклонила голову вперёд, пока её лоб не упёрся чуть ниже выемки в верхней части его позвоночника, её рука опустилась вниз, крепко вцепившись в его бок и подтверждая принятое решение.       — Я не хочу, чтобы ты контролировал себя, — выдохнула она ему в кожу и, наконец, поддалась желанию, которое нарастало в ней, казалось, целую вечность.       С её молчаливого разрешения спираль раскрутилась, и тихий, серьёзный мужчина, которого она знала, сразу превратился в ненасытную, хищную, страстную силу. В мгновение ока он повернулся, обхватив её лицо, одновременно запуская пальцы в ещё влажные волосы и притягивая ближе к себе. Теперь их грудные клетки соприкасались, а губы были всего в миллиметре друг от друга. Он заглянул в её глаза, словно что-то ища в них.       — Это то, чего ты хочешь, moya lyubov? Скажи мне слово, и мы сделаем вид, что этой ночи никогда не было. Но если ты скажешь «да», то ты моя. Я никогда тебя не отпущу. Всё, что тебя касается, я буду держать в себе. Пути назад не будет.       Она втянула воздух в лёгкие, поглощённая и одновременно сбитая с толку его заявлением. Её разум был слишком переполнен его видом, ароматом и ощущениями, чтобы понять, чего он хотел от неё, но она была уверена только в том, что хотела его. Она хотела его, отчаянно, она не могла вспомнить, когда в последний раз желала чего-то так сильно. Сердце сжималось при одной мысли о том, что всего одна ночь с ним станет поводом для беспокойства о будущем.       Она не сомневалась, что, если бы сказала «нет», он бы ушёл, оставив её неудовлетворённой, но сохранил бы их отношения на прежнем уровне. Это было бы проще, не так ли? Проще не чувствовать этого. Проще не быть с мужчиной старше на шестнадцать лет, бывшим Пожирателем Смерти, человеком, который пытался убить её в юности. Проще было найти какого-то милого и добродушного ровесника, который не бросал бы ей вызов. Кого-то надёжного и спокойного, не склонного к гневу из-за истории с насилием. Но не по отношению к ней, никогда.       Было бы проще сказать «нет», потому что «да» означало бы рискнуть своим сердцем. Это означало, что он мог бы сломать её. Что те мечты и надежды, которые она так тщательно скрывала в глубине себя, что даже не осознавала этого, вышли бы на первый план, полные надежды и томления. Что она могла обманывать себя, думая, что он может стать её будущим.       Легче не разрушать идеально отлаженное партнёрство, над которым они так усердно работали, ради какой-то грязной связи, у которой, казалось, не было никакого будущего. Словно это было ночью — потаённой и желанной, — которая при свете для обернулась бы настоящей катастрофой.       Да, так было бы легче, но ничто из этого не заставляло её ладони вспотеть. Не заставляло сердце отбивать ритм стаккато, а пульс — стучать в ушах. Мысль о лёгкости не заставляла её бедра сжимать от желания.       Пальцы ног напряглись, когда она потянулась вверх и встретилась с его губами, жаждущими её ответа.       Д-а-а-а. Это то, чего я хочу.       Первое прикосновение губ к губам, полное пламени, страсти и сдерживаемого желания, такого сильного, что она могла поклясться, что почувствовала, как оно обжигает кожу, пробираясь по телу из каждой точки, которой они соприкасались. Это было то, что мне нужно. Она вскрикнула, когда пальцы впились в её плоть чуть ниже изгиба поясницы. Он почти без усилий приподнял её, прислонившись к ней, а она, в свою очередь, обхватила его ногами за талию.       Вот что будило её в холодном поту по ночам последние несколько месяцев. Сны, в которых он прижимал её тело к любой ближайшей поверхности. Его твёрдые очертания впивались в её мягкие изгибы, прижимая их друг к другу так сильно, что мир вокруг исчезал, и невозможно было понять, где кончается она и начинается он, его тело, наконец, соединялось с её в путешествии к взаимному наслаждению.       В реальности он опустил её на потрёпанную кушетку, которую они поставили перед камином. Она прижалась спиной к подушкам, бедро одной ноги было между её бёдер, а другое придерживало её правую ногу.       Одной рукой он сжал её волосы в кулак, откинув её голову назад, оставляя шею свободной, чтобы осыпать поцелуями шелковистую кожу. Её спина выгнулась дугой, а тело задрожало, от каждого касания с её губ срывались тихие стоны. Каждый восхитительный звук подстёгивал его, пока он двигался ниже, оставляя свои следы на её теле снова и снова. Каждое прикосновение его мягких губ, прижатых к коже, оставляло свои собственные невидимые следы и на её сердце.       Она тоже не бездействовала: сначала проследила руками по его плечам, ставшими её погибелью, и вскоре слепо, но безошибочно двинулась к застёжке его брюк, быстро расправляясь с ней. Оба на мгновение отстранились друг от друга, чтобы снять остальную одежду. Его брюки и трусы были старательно скинуты на пол, промокшая одежда свалилась в кучу, о которую он споткнётся на следующее утро. Её тонкая футболка и простенькое хлопчатобумажное нижнее бельё, брюки стали следующими, что было отброшено в сторону.       Теперь он навис над ней. Его бёдра прижимались к её на благословенно широкой кушетке, а она впивалась в его кожу везде, где могла дотянуться. Он отвёл губы от томной дорожки, которую прокладывал от её шеи к груди, по пути касаясь языком сосков, превращая их твёрдые пики, и посмотрел ей в глаза. Это было молчаливое обещание, которое она прежде презирала, теперь выказало ей всё, что нужно было знать. Что с ним она будет в безопасности, что он хочет её в этот момент каждой клеточкой своего существа.       Она снова потянулась к нему, пробежалась пальцами по бороде, обхватила его лицо и притянула вниз, чтобы снова встретиться губами. Сначала это был мягкий поцелуй, едва напоминающий взмах крыльев бабочки. Затем он прикусил нижнюю губу, скользнул по ней языком, и она охотно раскрыла губы. Его поцелуй был лёгким подобием, обещанием, что скоро всё произойдёт.       Он задвигался, словно желая продолжить свой мучительный путь ртом по её телу, и натягивая нить, удерживающую их в реальности. Она благоговейно наблюдала за тем, как он осыпает поцелуями ключицу, спускаясь к груди, затем к пупку, обдавая дыханием и тихими извинениями нежную бархатистую кожу. Её прошение сорвалось с губ тихим стоном в прохладный ночной воздух.       Антонин снова приподнялся, и она обхватила его рукой за подбородок, поднимая лицом на себя.       — Пожалуйста, — прошептала она на выдохе, — ты мне нужен.       Она нуждалась в нём, чтобы заполнить ноющую пустоту, которую терпела годами. Он находил в ней все трещины, которые она так долго не замечала, и которые взывали к его прикосновениям, к его сущности, чтобы слиться воедино с её собственной. Мысли ранили её с каждым разом всё глубже, когда Гермиона думала о нём и верила, что он не чувствовал — не мог чувствовать — к ней того же. Она жаждала быть с ним единым целым, была готова к этому с первого прикосновения её мозолистых пальцев к его покрытой шрамами коже.       Он поцеловал её, прижался к губам с отчаянным голодом, как будто он тоже ждал этого момента всю жизнь и теперь был в ужасе, что всё это могло оказаться лишь сном. Он слегка приподнялся на предплечьях, нависая над ней, и мышцы его спины напряглись под её блуждающими пальцами. Одной рукой он исследовал, нащупывал источник тепла, которое поприветствовало его между её бёдер. Поняв, что она готова, Антонин, казалось, больше не мог ждать, он прильнул ко входу, желая окончательно поселиться в ней.       В следующее мгновение он погрузился в неё, входя так глубоко, что она могла поклясться, будто он достал до самой её души. Он слегка наклонил голову, прижимаясь лбом к её лбу, и толкнулся глубже — движение сопровождалось с восхитительной агонией, его рот проглотил её восхитительный стон от этого ощущения. Его глаза плотно закрылись в собственной прекрасной муке. Гермиона скользнула пальцами в его волосы, прижимая ближе к себе, и увидела, как он на мгновение замер, собираясь с мыслями.       Они стали единым целым, с каждым вздохом она чувствовала его движение внутри себя, каждый удар его сердца теперь совпадал с её. С каждым его движением она всё больше осознавала то, что эта прекрасная душа значила для неё, зная, что уже отдала ему своё сердце, несмотря на то, как всё сложится в ближайшие дни.       Вскоре все мысли ускользнули от неё, а его восхитительные толчки начали превращать то неосязаемое напряжение, которое так долго царило между ними, превратилось в нечто реальное. Сначала Антонин двигался медленно, каждый толчок перемежался с ленивыми поцелуями и тихими комплиментами на ухо, он наблюдал за её реакцией и заботился о комфорте. Но вскоре он растворился в этом, в ней.       Он переместил голову на её плечо, удерживая её на месте, грубыми и глубокими толчками врываясь в неё, жадно наблюдая за своими движениями. Сосредоточенность и сила, которую он проявлял в данный момент, затягивали узел глубоко в её животе, пока она едва ли смогла справляться с этим.       Её тело сжалось, напряглось и потянулось к той неуловимой вершине, которую, казалось, было трудно достичь, но она была близка. Антонин протянул между ними руку, словно уже научившись читать сигналы её тела, и начал двигать пальцами вокруг клитора. Сначала слегка, небольшими дугами, всё ещё выдыхая комплименты ей в кожу, а потом всё сильнее по мере того, как напряжение Гермионы подходило к своему пределу. Она сильнее обхватила ногами его спину, одной рукой натянула волосы, а другой — вонзилась ногтями в плечо.       Её ногти оставляли небольшие углубления в его коже, отмечаясь на плоти в форме полумесяцев, которые, как он признался позже, он не стал бы ни прикрывать, ни исцелять, и был почти опустошён, увидев, как они исчезли сами по себе.       Он сжал её бедра, и она откинулась назад, вжимаясь плечами в матрац, и высоко задрав голову. Антонин почувствовал, что Гермиона уже на грани, и ускорил толчки, доводя себя до исступления и следуя за ней. Она сдалась, как только он впился зубами в шею и сильнее надавил пальцами на нервное сплетение. Трясясь и выкрикивая его имя, она лишь смутно осознавала, как он кончил, замирая внутри, тихо простонав. Её имя на его губах, густо подчёркнутое страстью, мягкий медовый звук, произнесённый низко и гортанно, подлил топлива для её многочисленных фантазий на ближайшие дни. Обессиленный Антонин с лёгкостью рухнул на её тело, но большая часть его веса опиралась на руку рядом с ней.       Гермиона медленно приходила в себя, неосознанно поглаживая его по волосам, и продолжая обхватывать его икрами, которые уже затекли от усталости и разрядки, за талию. Антонин слегка приподнялся и перекатился на бок, обхватил руками за талию, прижимая плотнее к себе и кладя голову ей на грудь.       Она на мгновение замерла, всё ещё проводя пальцами по его густым волнам, и подумала о том, что, несмотря на всё, что только произошло, он, возможно, больше не захочет, чтобы Гермиона прикасалась к нему подобным образом. Эйфория от оргазма начала спадать, рациональный разум медленно возвращался к ней, и вместе с ним начали просачиваться сомнения.       Гермиона тихо вздохнула, готовая столкнуться с последствиями своих действий и справиться с отголосками того, что они сделали. Взглянув вниз на мужчину, она не почувствовала ни сожаления, ни раскаяния. Глаза с тяжёлыми веками и радужкой цвета полночного океана смотрели на неё — удовлетворённые, но всё ещё затуманенные вожделением.       Антонин мягко улыбнулся ей. Лёгкое подёргивание губ, проглядывающая ямочка, те же глаза, теперь наполненные чем-то, чему она не могла дать названия, но Гермиона знала, что этот взгляд предназначался только для неё.       — Давно хотел это сделать, — прошептал он, прижимаясь к её телу; его голос вибрацией распространился через кожу прямо к сердцу, успокаивая, что это, по крайней мере, точно не было ошибкой.       Гермионе потребовалось мгновение, чтобы собраться с мыслями; она заглянула в его глубокие глаза, прежде чем признать, что она чувствовала то же самое. Одновременно и одинаково улыбнувшись, они приняли прежнее положение. Она откинулась на подлокотник кушетки, снова запустив пальцы в его волосы, а он снова устроился на её груди.       Жар огня и толщина одеяла, которое Антонин ловко трансфигурировал из своей рубашки, согревали их в ночной прохладе. Каждый из них засыпал с одной и той же мыслью: если это всё, что они могли получить друг от друга, то этого должно быть достаточно. Оба отчаянно хотели большего, но не решались просить об этом. Они не были уверены, что в мире осталось достаточно добра, чтобы надеяться на то, что что-то, казавшееся таким правильным, может действительно им принадлежать.