Каждая мелочь

      Гермиона улыбнулась, уткнувшись в грудь мужа, — это действие было непроизвольным и неизбежным всякий раз, когда она думала о той ночи. Вот они, годы спустя, расположились на том же диване, который он с любовью починил и отполировал — её голова на его груди, его рука в её волосах. Она ещё никогда не была так благодарна за безрассудную гриффиндорскую жилку, которая пролегала в ней.       И он не солгал. Как только он заполучил её, когда она стала его, Гермиона отдала ему своё сердце и связала с ним свою душу той ночью, просто ещё некоторое время она и не догадывалась об этом.       Внезапно её охватила мелкая дрожь. Несмотря на огонь, который он разжёг в камине, и тепло, исходящее от него, холод был неумолим, пробегая по спине и не позволяя ей чувствовать себя комфортно в тонкой майке.       Стараясь не разбудить разъярённого медведя, который вскочил бы при мысли, что она лежала неподвижно и замерзала ради его комфорта, Гермиона нежно провела рукой по его груди, по твёрдым плоскостям и контурам, пока не добралась до плеч. Слегка приподнявшись, она посмотрела на кресло, где лежала ранее сброшенная ими одежда. Согревающие чары, конечно, действовали хорошо, но не существовало ничего более успокаивающего и согревающего, как мягкий тёплый свитер.       Она аккуратно высвободилась из объятий, игнорируя его инстинктивную тягу, и упёрлась одной рукой в него, а другой — потянула за рукав горчичного цвета, который виднелся на подлокотнике. Ей усилия увенчались успехом: она достала свитер и услышала возмущённый вопль — их кошка-сфинкс, Бастет, вывалилась из-под ткани. Бедняжка, выглядевшая сонной и раздражённой, выразила своё недовольство ещё несколькими резкими воплями. Гермиона улыбнулась, глядя на вечно насупленное выражение сморщенной мордочки второй леди в жизни её мужа. Бастет бросила на неё последний укоряющий взгляд, затем, покружившись и размявшись, снова легла на свитер Антонина.       Гермиона не смогла удержаться от тихого смешка и снова приложила ухо к груди Антонина, слушая успокаивающее, ровное биение его сердца. Её первая встреча с лысой кошкой была неожиданной, она перевернула в сознании всё, что, как ей казалось, знала об этом сложном человеке. Он выглядел таким суровым и жёстким внешне, и всё же она знала, что в нём было то, за что она любила поддразнивать его: противоречиво-сентиментальная душа.       Она была потрясена этому факту, когда впервые оказалась в его квартире без предупреждения, в тот месяц после их первой ночи в хижине, когда они были чем-то большим, но всё ещё ничем.       Их одинаковые удивлённые взгляды, когда он открыл дверь, были бы смешными, если бы у неё была хоть капля мужества назвать их таковыми. Однако крошечная морщинистая головка, выглядывавшая из-под воротника его рубашки и разделяющая тепло тела, стёрла все мысли. Гермиона помнила, как тупо смотрела на него, как шевелились её губы, с которых так и не сорвалось ни слова. Большой плохой Пожиратель Смерти, согревающий беспомощное маленькое существо от сурового лондонского холода в колыбели на своей груди. Его застенчивая улыбка, когда он взъерошил волосы и впустил её в квартиру, ещё больше расположила её к нему.       Вскоре она поняла, что это не было единичным случаем. Бастет частенько зарывалась в его рубашках, будь та надетая на Антонина или просто лежащая на кресле. Он обращался со своей морщинистой маленькой спутницей как с принцессой. Это была лишь малая толика того, как он стал относиться к Гермионе, когда ей посчастливилось войти в его жизнь в совершенно другом качестве.       Однако в тот момент Гермиона узнавала многое о человеке, который, как она с трудом верила, может измениться. Только когда она, наконец, позволила себе допустить возможность, что её ослепляло их несчастливое прошлое, она смогла увидеть его в новом свете. Бастет была только верхушкой этого. Способность Антонина к сопереживанию и состраданию была почти непревзойдённой, чем-то, что было извращено и использовалось теми, кто стремился злоупотребить его силой и мастерством, когда тот был молодым юношей.       В последующие годы, отремонтировав дом, в котором они теперь жили вместе, и освободившись от оков своего прошлого, Антонин построил убежище за этой самой хижиной. Это место стало приютом для различных животных, нуждающихся в тёплом сухом месте и заботливой руке. Многим он нашёл дом, вернул в дикую природу или в места, где их будут любить и заботиться, а некоторые стали постоянными членами их зверинца.       Антонин слегка зашевелился под ней, отвернув лицо от дивана. Подперев подбородок рукой, Гермиона пристально уставилась на ставшие любимыми очертания лица своего мужа. Острые углы и линии, такие притягательные, что было невозможно не посмотреть дважды. Даже когда она думала, что ненавидит его, Гермиона могла признать, что он был одним из самых красивых мужчин, кого она видела.       Его мягкие волосы цвета красного дерева были короче, чем он обычно их состригал. Он сделал стрижку специально перед Международной конференцией магов в начале этого месяца, и теперь волосы представляли собой нечто среднее между длиной, которая у него была во время работы, и той, что была для него комфортна. Его щетина практически отросла, и теперь перед ней был практически тот Антонин, к которому Гермиона привыкла. Немного суровый и грубый, со взлохмаченными волосами, спадающими на глаза. Она втайне надеялась, что он оставлял эту длину для того, чтобы ей было удобнее цепляться за них и впутываться пальцами. Но сегодня, когда он был таким тихим и умиротворённым, и она могла смотреть на него столько, сколько захочется, она была благодарна за сей беспрепятственный обзор. Её глаза блуждали по каждому дюйму, который был ей так дорог.       Он выдохнул, прошептав:       — Moya lyubov.       От этого на её лице заиграла улыбка. Она снилась ему, и её сердце согрелось при этой мысли. Гермиона подумала о том, как часто они снились друг другу в одинокие ночи когда-то, когда оба считали, что они слишком далеки.       Не удержавшись, она провела пальцем по его губам, вспоминая тот день, когда с них впервые сорвались три коротких слова.

┝┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈┥

      Гермиона медленно шла по холодной лондонской улице, ранний утренний воздух был промозглым и резким, но намёк на весну уже маячил где-то на горизонте. Редкие снегопады стали лишь воспоминанием, уступив место периодическим осадкам, появляющимся до наступления настоящего сезона дождей. Её утренняя дорога до Министерства обычно проходила в небе, но когда стояла хорошая погода, было приятно пройтись пешком на относительно небольшое расстояние. Это давало ей время подумать.       Как обычно бывало в последнее время, мысли вернулись к Антонину — её партнёру-любовнику. Недели, прошедшие с момента их ночи в заброшенной хижине, иногда казались сном: первые всплески страсти были утолены, но жажда большего была в полной силе.       При воспоминании о той ночи что-то в глубине её души непроизвольно сжалось. Гермиона помнила всё так живо, каждое прикосновение было откровением, каждый поцелуй — благословением. Ей никогда прежде не поклонялся мужчина, и Антонин был первым, кто показал ей, что такое настоящая страсть. Несколько её других бывших любовников меркли перед его вожделением. Много месяцев спустя он скажет ей, что был полон решимости погубить любого мужчину ради неё. Её усмешка и лёгкий толчок в грудь мужчины вызвали у него плутоватую ухмылку на губах, и на щеках появились ямочки. Хотя их история доказала, что он так бы и сделал, её сердце и тело были отданы ему с той ночи.       Однако это было нелегко: они оба были слишком упрямы, чтобы дать обозначение тому, что между ними происходило. Их отношения были одновременно большим, чем раньше, и меньшим, чем ей бы хотелось. Каждый из них боялся, что другой не захочет чего-то серьёзного, они были полны решимости сохранить свои сердца в безопасности и опасались просить большего.       Их дни пролетали так же, как и всегда, — в качестве партнёров и коллег. Если их взгляды задерживались чуть дольше, чем раньше, кто-то замечал это? Если их бёдра соприкасались за столом переговоров во время брифинга, кого-то это волновало? Их отношения на работе оставались профессиональными и отстранёнными. Напряжение достигло небывалого максимума по прошествии нескольких недель, как будто в свете дня ничего не менялось. Но под покровом ночи всё было по-другому, плотина их страсти прорывалась, и обуздать её было невозможно.       В первые несколько дней они постоянно находились друг с другом. Чаще всего в её или его квартире, но никогда не договаривались об этом и не обсуждали. Никаких объятий или свиданий, никаких поцелуев украдкой или во время обеденных перерывов, никаких обсуждений ярлыков или долговечности. Они принимали душ каждый у себя дома, добирались до работы и обратно по отдельности. Гермиона и Антонин чаще всего встречались по ночам и расставались перед рассветом, ни один из них не хотел злоупотреблять гостеприимством или разрушать то немногое, что они могли сохранить.       Но больше всего она любила моменты, когда страсть утихала, пот покрывал их тела, а сердца возвращались к ровному ритму, когда не оставалось ничего, что могло бы удержать их вместе, но они всё ещё оставались вдвоём. Она тихонько улыбнулась при этой мысли, сделав последний поворот ко входу в Министерство.       Это были моменты, которыми Гермиона дорожила и действительно чувствовала связь между ними. Часто, лёжа на постели после секса, они нашёптывали друг другу сокровенные секреты. Иногда они обменивались историями из детства. Ее ностальгические рассказы были наполнены любовью и запятнаны войной, а его — травмированные и одинокие, и только проблески света помогали ему пережить тёмные дни. Иной раз они говорили о своих мечтах благоговейными и приглушёнными голосами, чтобы не спугнуть неуловимые крупицы надежды, но всегда огибали своё самое глубокое желание — быть рядом друг с другом.       Бывали моменты, когда они полностью отказывались от звуков, заполняющих тишину. Вместо этого они переполнялись чувствами томными поцелуями, нежными ласками и успокаивающим ритмом сердцебиений. Если бы не ослепляющая дымка неуверенности в себе, все эти чувства были бы очевидны.       Неуверенность, которая проявилась именно сегодня, и напряжение постепенно возросли, пока не достигли крещендо. Однако Гермиона не могла предвидеть такого во время своей неторопливой и беззаботной прогулки. Она, как обычно, вошла в Министерство, обменялась приветствиями с охраной, со своими немногочисленными коллегами в лифте и теми немногими ранними посетителями Аврората, мимо которых она прошла на пути в свой кабинет.       Положив свои вещи на место, она, словно в трансе, сняла с себя шарф и повесила пальто на крючок за дверью. Её мысли блуждали где-то далеко за пределами кабинета. Она ненадолго задержалась внутри, листая какие-то бумаги, оставленные на столе, и взяла свою корреспонденцию. Планируя прочесть почту, пока заваривала себе чашку чая, так как в то утро она пришла слишком рано, и, не желая сдавать и пользоваться непонятными пакетами, которые выдавали за чай в столовой, она прошла в маленькую кухоньку, где располагалась редко используемая комната отдыха.       Поставив чайник на плиту, она прислонилась к противоположной стойке, чтобы просмотреть корреспонденцию. Именно тогда она услышала это — пронзительное хихиканье, которое могло принадлежать только заместителю министра. Звук резанул по ушам Гермионы: раздражающе фальшивый тон, так напоминающий женщину.       Она была всем, чем не была Гермиона: высокая, стройная, с прямыми волосами, скулами, которые могли разрезать стекло, и глазами, похожими на сапфиры. Её акцент был таким же шикарным, как её чистокровное воспитание, но вот ум, по мнению Гермионы, совершенно отсутствовал.       Двоюродная сестра кого-то с континента, которая ещё не прочитала памятку о том, чистота крови ушла в прошлое, и смотрела на всех, кого считала недостойными, с презрением, почему-то ещё считалась любимицей Министерства. Чаще всего она расхаживала с таким видом, словно это место принадлежало ей, и не получала ни единого выговора. Само её присутствие напоминало Гермионе о том, что в волшебном мире ещё многое нужно изменить. Стремясь избежать общения с мерзким существом, Гермиона наскоро сделала чай и решила переждать бурю в тёмном углу комнаты отдыха, пока та не высвободит из своей цепкой хватки глупца, который у неё в плену, и не двинется дальше.       Эти планы рухнули в мгновение ока, когда за очередным хихиканьем последовал хриплый смешок. Раскатистый баритон, прозвучавший далее, был с акцентом и хорошо знаком.       Сердце заколотилось в горле, и Гермиона, забыв о почте, о чае, двинулась к дверному проёму. Стол Антонина стоял в самом конце комнаты, она могла видеть его, но не слышала разговоры, и ей пришлось напрячь слух, чтобы узнать, что происходит.       Его высокая фигура расположилась на одном из неудобных стульев, которым не помогло бы ни одно смягчающее зелье. Начальство надеялось, что это побудит Авроров не засиживаться за своими столами. Его правая лодыжка покоилась на левом колене, а руки скрещены на груди.       Гадюка.       Так Гермиона любезно прозвала свою полярную противоположность, которая лениво облокотилась на его стол, словно была его частью.       Первой реакцией Гермионы был гнев, пока она наблюдала за ними: он был расслаблен и сосредоточен, а она с каждым вдохом наклонялась всё ближе к нему. Сделав глубокий вдох, Гермиона поняла, что ведёт себя неразумно, это всего лишь разговор двух коллег, не более. И даже если это не так, она не имела права расстраиваться, их с Антонином не связывали какие-то узы, они были свободны. Считая в обратном порядке от десяти, она медленно начала брать под контроль свои эмоции, в конце концов, огорчаться было не из-за чего.       Её решение просуществовало всего несколько мгновений до тех пор, пока демонша не наклонилась вперёд и не положила свою когтистую лапу на его предплечье, почти ласково проведя по нему. Гвоздем в крышке гроба стало то, что Антонин не стряхнул её, а прошептал что-то неразборчивое. Его улыбка, та, от которой подгибались колени и перехватывало дыхание, та, которая принадлежала только Гермионе, засияла на его лице, когда он начал говорить.       Она в буквальном смысле разбила всю посуду на маленькой кухне, поддавшись бурной вспышке неконтролируемой магии. Подобное не происходило с ней с пятилетнего возраста: последняя вспышка была, когда двоюродный брат вырвал у неё из рук любимую книгу.       Чувствуя себя загнанной в ловушку и выбитой из колеи, Гермиона сделала то, что делала редко, — сбежала. Она сбежала от гадюки, из своего офиса и от коллег, а главное — от Антонина, и своих чувств, которые он вызывал в ней, даже не прикладывая усилий.       Толкнув дверь в задней части затенённой комнаты отдыха к редко используемому аварийному выходу на лестницу, она побежала, не зная, сколько пролётов преодолела и в каком направлении двигалась. Гермиона остановилась только тогда, когда на неё накатило оцепенение и она почувствовала, что отключается.       Прислонившись спиной к стене, у которой она остановилась, Гермиона медленно откинула голову назад и сползла вниз. Глаза смотрели вдаль, и она вспоминала события, произошедшие всего несколько минут назад. Сердце билось так, словно она бежала несколько часов, грудная клетка словно была схвачена в тиски, и Гермиона едва ли могла дышать.       Гермиона могла признаться себе, что на самом деле была ревнивым человеком. Преданной, храброй и много чего хорошего — да, но также ревнивой, мстительной и самодовольной. Она знала свои недостатки. Несмотря на обстоятельства, несмотря на необузданную ярость, она знала, что чувство, которое испытывала в данный момент, не было ревностью. Это было похоже на тот день, когда она стёрла себя из жизни родителей — как будто часть её души была вырвана и растоптана. Её сердце сжалось, словно там была зияющая дыра, которую тело пыталось заполнить, но это не увенчалось успехом.       Она уронила лицо в ладони от этого осознания и испугалась влаги, покрывшей кончики пальцев, совсем не осознавая, что начала плакать. Ручейки слёз текли по лицу, сопровождаемые безудержным душераздирающим рыданием. Её сердце разрывалось на части от того, что то, чего она боялась, — знала, что будет недолгим, — уже закончилось. Её любовь не была взаимной, и его краткий миг славы рядом с ним прошёл.       Однако Гермиона не могла злиться на него: они не давали друг другу никаких обещаний. Она отдала ему своё сердце, но никогда не говорила об этом и никак не намекала. Если бы он захотел двигаться дальше, она бы приняла это спокойно и со всей достойностью. Сейчас она устроит вечер жалости, а потом вытрет слёзы и укрепит свои стены.       Помни, что ты единственная, на кого можно рассчитывать.       Эта мантра была привычной для неё в тёмные дни войны.       Потерявшись в жалости к себе, она не услышала шагов, раздавшихся на обычно заброшенной лестнице, пока они не зазвучали практически рядом с ней.       Ничто не могло подготовить к тому, что сам объект её волнения спустится по лестнице, выглядя более взволнованным, чем она когда-либо его видела. Его напряжённые черты лица разгладились, и она осмелилась назвать это облегчением, когда он завернул за угол лестницы и заметил её фигуру, съежившуюся возле стены.       — Вот ты где, moya lyubov, — довольно взволнованно бросил он. — Ты ранена? Кто это сделал? — Антонин практически кричал, подходя ближе к ней и тесня её в угол. Его руки потянулись к её лицу, пальцы запутались в растрёпанных волосах, он наклонял её голову так и этак, ища признаки чего-то, что ей было не понятно.       Она тупо уставилась на него, её разум не до конца понимал сложившуюся ситуацию. Она была слишком разбита, чтобы понять, о чём он её спрашивает. Его ладони переместились на её плечи, когда она не ответила, пробежавшись по рукам слишком быстро, и остановились только тогда, когда Гермиона резко выдохнула. Она внезапно ощутила боль: её правый рукав был липким от крови — рваная полоса была длиной с указательный палец. Её свитер впитал большую часть крови, толстый материал прикрывал рану.       — Ох… — выдохнула она, когда он отодвинул край рукава. — Я не заметила.       Посмотрев вниз, её зрение начало расплываться, и она покачнулась. Адреналин улетучился из крови, и она снова начала медленно сползать по стене.       — Дай посмотреть, moya lyubov, — прошептал Антонин тоном, которым, по её представлению, он разговаривал с напуганными животными — настолько он не совпадал с его привычной манерой речи.       Он осторожно отлепил ткань от кожи, поморщившись, как и она, когда закатал рукав до локтя, словно он сам чувствовал каждую частичку её боли. Антонин вытащил волшебную палочку, чтобы очистить и вылечить рану, бормоча себе под нос заклинания на языке, который Гермиона не понимала. Скорее всего, это был русский.       Она наблюдала за ним, пока он сосредоточенно занимался её раной. Его брови были нахмурены, губы поджаты. Гермионе отчаянно хотелось разгладить складку между его бровями, но она сдержалась, зная, что это не будет оценено и вряд ли понравится ему. Она нахмурилась, глядя на него, разум отчаянно пытался отвлечь её от внутреннего смятения, вместо этого зацепившись за, казалось бы, незначительный пустяк. Гермиона почувствовала, как Антонин обдаёт дыханием кожу, что-то нашёптывая, — это было сравнимо со спасательным кругом, ведущим её к некоторому подобию контроля.       — Как это произошло? Я услышал, как что-то громыхнуло на кухне. Но, когда я вбежал, на полу были осколки, твоя корреспонденция лежала на столе, на полу кровь, а тебя я не мог найти… — Антонин вздрогнул.       — Что это значит? — перебила его Гермиона, склонив голову набок и глядя ему прямо в глаза. Её голос был хриплым, следы от слёз всё ещё высыхали на щеках.       — Что? Грейнджер, я не…       — Что это значит? Мо… мойа лу… боф? Ты говорил мне это раньше и только что дважды, но я не знаю, что это.       Он посмотрел на неё из-под ресниц, серебристые глаза изучали её в поисках чего-то, что она не знала. Он отвёл от неё взгляд, медленно проведя пальцами по уже исчезнувшей линии на её руке. Он глубоко вдохнул, всё ещё отказываясь смотреть на неё.       — Послушай, Грейнджер, я… Мне жаль. Я, конечно же, прекращу.       Он вздохнул, отпустил её руку и впустил пальцы в свои волосы, уставившись в какую-то точку на стене чуть выше головы Гермионы.       Он несколько раз начинал говорить, но сразу же замолкал, пока Гермиона растерянно смотрела на него, совершенно не в состоянии совместить заикающегося, взволнованного мужчину перед ней с обычно спокойным, контролирующим себя партнёром. Его поведение вызывало тревогу, и она заставляла себя молчать и набираться некоторого, хоть и малого, терпения.       — Я знаю, что ты не хотела этого, — начал он, жестом указывая на пространство между ними, словно это было чем-то осязаемым. — Я сказал тебе в ту ночь, что никогда не отпущу тебя. Я солгал, Гермиона. Я приму любое твоё решение. Я знаю, что не заслуживаю даже этого, не говоря уже о… — он снова замолчал, закрыв глаза.       — Когда мы разошлись после того раза в хижине и когда ты уходила каждую ночь после, я понимал, что мы никогда не сможем быть вместе. Я сказал себе, что не буду просить большего. Что я бы смог сделать это, смог бы тебя отпустить. И я, чёрт возьми, готов на это, если это то, что нужно тебе! — он практически выкрикивал это, каждое предложение срывалось с губ громче и быстрее предыдущего. Его руки сжались в кулаки на бёдрах, мышцы были напряжены, словно он был готов сорваться с места в любой момент.       Наконец он снова посмотрел на неё, пригвоздив на месте взглядом. Его голос понизился до хриплого шёпота, в котором сквозила боль:       — Но мне нужно, чтобы ты знала. Мне нужно сказать это хотя бы один раз. Если ты попросишь тебя отпустить, это разорвёт меня на куски, milaya. Это разорвёт меня на куски, потому что я хочу большего. Я хочу всего вместе с тобой, Гермиона.       Она почти перестала дышать, весь её мир изменился от всего нескольких слов. Всё, что в глубине души она желала услышать, его слова отразили то, что чувствовала Гермиона, её душа разрывалась на части при мысли о том, чтобы когда-нибудь отказаться от него. Но разве он уже не сделал этого?       — Но… — она смогла лишь выдохнуть это. — Я видела тебя. Видела её на твоём столе. Её руку… И ты улыбался. Ты никогда не улыбаешься, Антонин, — она замолчала, недоумённо покачав головой.       И тогда он улыбнулся ей. Той самой улыбкой, которая осветила глаза, и они заискрились надеждой.       — Маленькая глупая девочка. Она действительно пригласила меня на свидание, но я сказал, что встречаюсь кое с кем. Когда ты увидела нас, она спрашивала, кто это, но я не назвал твоего имени… но эта улыбка была для тебя. Я думал о тебе, moya lyubov.       Гермиона почувствовала, как на глаза снова навернулись слёзы. Он наклонился, опираясь на одну руку, а другой — вытер одинокую слезу с щеки девушки. Она собралась с силами и, глядя прямо в эти завораживающие глаза, которые она хотела видеть до конца своих дней, прошептала:       — Скажи мне, Антонин, скажи, что это значит.       Её глаза вспыхнули, когда он наклонился ближе, дыхание призрачным поцелуем коснулось губ, и он шёпотом произнёс:       — Это значит «моя любовь», потому что это так и есть. Я люблю тебя, Гермиона Грейнджер.       И в этот момент она сократила расстояние, разделявшее их, и прижалась дрожащими губами к его. Она окрестила их своими слезами, заставляя заново переродиться. Больше не две половинки, а одно целое, которым они оба отчаянно желали быть.       Они просидели так некоторое время, сжавшись в объятиях, целуясь и шепча друг другу слова любви. И оторвались только тогда, когда прозвучал скрип открываемой двери. Это было началом их счастливой жизни, хотя в течение многих лет у них бывали и трудности.

┝┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈┥

      Их повадки всезнаек и одинаковая твердолобость иногда приводили к довольно бурным ссорам, и ни один из них не отступал, а Антонин периодически называл амбар своим домом-на-две-ночи. Но они всегда решали проблемы, которые у них были, предпочитая сражаться вместе, чем иметь мир порознь.       Гермиона нашла в Антонине уверенность, поддержку друга и страстного мужа. Антонин нашёл в ней мягкость, сострадательного слушателя и любовь женщины, которая ни в чём не нуждалась, но почему-то всё ещё хотела его. Эти двое слились воедино гораздо легче, чем мог ожидать кто-либо, знакомый с их историей.       Огонь в камине потрескивал и шипел, выводя её из задумчивости. Она на мгновение замерла, надеясь, что Антонин не проснулся от резкого движения, и, к счастью, он продолжал неподвижно лежать. Его усталость была заметна по бледности кожи и мешкам под глазами — именно поэтому она и предложила ему вздремнуть, не подозревая, что собственные беспокойные мысли так и не дадут ей сомкнуть глаз.       Отслужив свой срок, Антонин теперь являлся работником Аврората по собственной воле. После освобождения он снова бросился в бой, чувство вины и раскаяния не позволяли ему оставить задание незавершённым. Все оставшиеся Пожиратели Смерти были схвачены, но он хотел сделать мир, который когда-то терроризировал, безопасным и цельным.       Он быстро продвигался по карьерной лестнице, его опыт работы с тёмной магией и решимость вернуть долг обществу сделали его неуступчивым в своей области. Его интеллект и мастерство обращения с палочкой были бесценны при обучении новобранцев. Повышения происходили быстро и часто, когда люди больше не видели только метку на его руке, но и личность, скрывающуюся за ней. Его последнее повышение означало смену нынешней команды: Антонин перешёл на должность с большими полномочиями и, к счастью, с более нормированным графиком.       Гермиона знала, как грустно ему было оставлять команду, учитывая, что большинство участников он обучал самостоятельно. Поэтому последние несколько недель он потратил на то, чтобы смягчить переход. Конечно, сейчас за дополнительные часы он расплачивался своей усталостью, но у них была целая неделя, прежде чем он приступит к своей должности, и Гермиона, если это понадобится, заставит его отдохнуть.       Однако она знала, что перемены заставили его испытать облегчение. Теперь, полностью отвечая за подготовку специальных Авроров, он сам проводил гораздо больше времени вне поля боя. Гермиона покинула Аврорат, когда истёк срок её работы в оперативной группе, предпочтя оставить позади дуэли и заняться другим видом борьбы. Теперь она была помощницей главы Отдела магического правопорядка, боролась с законодательством и делала успехи на пути к переменам, о которых так мечтала.       Гермиона знала и примирилась с тем, что её муж никогда не сядет за офисный стол, хотя постоянно беспокоилась, что он навечно останется на поле. Каждый вечер, когда он не возвращался домой вовремя, она переживала, что больше его не увидит. Часы, проведённые в Больнице Св. Мунго, когда что-то шло не так, неспроста вселили в неё этот страх. Она знала эту жизнь и жила ею, но от этого ужас не исчезал, и Гермиона не хотела добавлять ещё больше напряжения в их отношения. Однако она знала, что, работая в офисе, он выгорит, станет ожесточённым и пресыщенным, если единственным его врагом будет бюрократия, которую Гермиона, например, обожала.       Эта должность стала ответом на все её опасения. Не работая больше в поле, он по-прежнему был активен и занят, передавая знания и навыки, которые сделали его таким грозным Пожирателем Смерти и таким эффективным Аврором. Он преуспел в обучении других, его уникальная история давала ему преимущество и понимание преступности, что было бесценно для следующего поколения, которое было достаточно далеко от войны, чтобы видеть в нём не только наставника. Работа была идеальной как для него, так и для них, и время было как нельзя более подходящим.       Она получила новую должность, самую важную в своей жизни. Её глаза блуждали по его лицу, всё ещё расслабленного под маской дремоты, хотя она слышала его прерывистое дыхание, сообщающее о том, что он на пороге пробуждения.       Гермиона пристально смотрела на него, уткнувшись подбородком в грудь и наблюдая, как он медленно избавляется от оков сна. Трудно было поверить, что у них было такое противоречивое начало, между ними не было никакой любви, они были врагами в разрушительной войне, но кто бы мог подумать, что спустя годы он станет ей так дорог. Все его достоинства и недостатки были вписаны в саму её сущность. Она была привязана к нему без цепей и обязательств так, как никогда не была привязана ни к кому другому.       Они так усердно трудились, чтобы прийти к этому моменту: через войну, горе, искупление и собственную неуверенность, осуждение близких и тех, кто ничего о них не знал, но каждый из них подливал масла и напряжения в их отношения. Но если бы двум людям пришлось пойти ко дну с кораблём, Гермиона была уверена, это были бы именно они. Признание, высказанное посреди слёз и душевной боли на улице рядом с лестницей возле Министерства, решило их судьбу. Они пообещали быть друг с другом до конца своих дней.       И они выстояли. Теперь, оглядываясь на свою жизнь, она понимала, что всё того стоило: боль, борьба, жертвы и слёзы. Всё стоило того, чтобы заново выстроить этот мир, который хоть и не был идеальным, но в котором она нашла этого мужчину.       Не было ничего, что Гермиона хотела бы изменить в нём — её партнере во всём — и их личной жизни. Она смотрела, как подрагивают его губы, как открываются глаза, затуманенные ото сна, благодарная за то, что может смотреть на любимое лицо в своё удовольствие. Когда Антонин проснулся, его взгляд сразу же устремился прямо на неё, и серый цвет грозовой тучи пронзил душу насквозь.       Он внимательно смотрел на неё какое-то мгновение, и на его губах расцвела мягкая улыбка, предназначенная только для неё, заставляющая чувствовать себя любимой и желанной — центром его вселенной. Гермиона широко улыбнулась ему в ответ, в глубине души осознавая, что сейчас самое время, идеальный момент, чтобы сказать Антонину, что совсем скоро у него появится новый фокус. Ей не терпелось увидеть, как всё то, что она обожала в нём, отразится в крошечном человеке, созданном их любовью.