Состояние полураспада

— Томура? — тихо зовет Даби, заходя в автобус. Санитары дежурят снаружи, пробраться внутрь было сложно, но нет ничего невозможного. Даби шагает по проходу, ища знакомую светлую макушку. Ближе к концу транспорта он замечает Шигараки. Свернувшись в калачик и обнимая свои колени, он сидит у задернутого шторой окна. — Как ты? — неуверенно спрашивает Даби, подходя ближе. Томура не любит социум, он ненавидит чрезмерную дотошность в общении, ему требуется личное пространство. Даби не уверен, что пришел не зря. Шигарки молчит, не поднимая взгляда. Его пальцы в крови. Кеды скинуты на пол. Из-за штор в автобусе почти темно. И очень тихо. Даби занимает второе сиденье. — Томура, — снова зовет он. Даби медленно вытягивает руку вперед, надавливает на плечо Шигараки, и Томура легко поддается, меняя позу. Даби надеется, что это не слишком и усаживает его себе на колени боком. Правой ладонью Даби накрывает его затылок, зарываясь в синеватых волосах. Шигараки вдруг обхватывает его за пояс, и Даби вздрагивает. На миг ему кажется, что Томура собирается сделать что-то плохое, продолжить события, произошедшие в развлекательном комплексе, но Томура просто обнимается. — Все будет нормально, — говорит Даби, гладя его по голове. — Мне страшно, — наконец подает голос Шигараки. — С тем парнем все в порядке, — врет Даби, — он оклемался. — Нет. Плевать. Меня заберут. — рвано выдыхает Томура, крепче цепляясь за Даби, — Я не хочу, чтобы меня забрали. И Даби все понимает. И что Шигарки думает не о пострадавшем, а о собственной сохранности, и что он не хочет покидать диспансер. — Может он не напишет заявление… — начинает Даби. — Я сломал ему череп. Я слышал хруст. Я… опасный для общества человек, а значит, скоро меня здесь не будет. — Так, слушай, — останавливает его Даби. Томура отрывает лицо от его груди и смотрит в глаза. Даби млеет перед таким напуганным и зависящим от него в этот момент человеком, — я тебя никому не отдам. Они не станут перечить сыну Старателя, — Даби кривится при упоминании отца, — тебе, конечно, прийдется терпеть мое присутствие все время, но все будет хорошо. Я обещаю. Ты мне веришь? — Я не знаю… — Даби впервые видел Шигараки таким неуверенным, — наверно да, верю. Томура снова принимает прежнее положение. Даби кладет подбородок на его макушку. Он совсем не страшный. Не убийца. — Тебе нужна музыка? — спрашивает Даби. — Нет, — хрипит Шигарки, — просто… мы можем посидеть так какое-то время? — Конечно, без проблем. Даби слушает дыхание Томуры. Ровное. Из прорехи между краем шторы и концом окна узкая полоса света падает на волосы Шигараки. На солнце концы еще более посеченные. Даби подстраивается под чужой ритм дыхания. Томура ведь не вымещал свою агрессию, он хотел постоять за своих друзей. Да, неверно, да, деструктивно, но это говорит о его отношении к окружающим. Даби кладет свободную руку так, чтобы солнце не мешало Шигарки, стараясь не сильно шевелиться. — Даби. Даби поворачивает голову в сторону прохода. Напротив него стоит Осаго. Ее волосы на скорую руку собраны в пучок, очки подняты выше лба, а пуховик расстегнут. Даби машинально прижимает к себе Томуру. Обещал ведь. — Он меня не трогал, — говорит Даби. — Знаю, — произносит женщина, садясь на ближайшее место, — но прийдется оградить его от остальных до конца поездки. Даби мотает головой. — Нет, я ему обещал, что он будет со мной. Осаго вздыхает. — Это понесет за собой последствия. Уже не важно, сколько ему лет. Слишком много преступлений. Нужно было остановить его в тот момент. Это наша общая вина. Теперь уже ничего не сделаешь. — А я попытаюсь, — не соглашается Даби, — даже если вы в это не верите. Женщина снова вздыхает. И говорить тут больше не о чем. Подростки — максималисты, не видящие рациональности. Но именно такой стиль поведения является для них главной движущей силой. Когда дети начинают посадку, двое санитаров занимают места впереди и сзади Даби и Томуры. Шигараки просыпается, не понимает, где он, и тут же засыпает. Даби готов отдать целый мир за то, чтобы у этого человека был еще один шанс; Даби думает, что это его вина. Он мог хотя бы попытаться остановить Томуру, но испугался. Он слабак, как и говорил Шигараки. Автобус едет по тому же маршруту. Деревья склоняют свои тонкие голые ветки над тротуарами. Людей на улице почти нет, только маленький мальчик в дутой курточке бежит куда-то. «Наверно потерялся», — думает Даби. От Томуры пахнет как-то особенно, с примесью крови. Одетый в три слоя одежды, он все равно умудряется мерзнуть и сворачивается в калачик. «Вот бы раздобыть одеяло», — говорит про себя Даби, продолжая смотреть в окно. В диспансере они выходят самыми последними. Двое санитаров сопровождают их до четвертого этажа, и Даби нарочно закрывает дверь в свою комнату, чтобы слежка прекратилась. Тога и Твайс сидят на кровати. Химико двигается, уступая место Томуре, тянется к нему, чтобы обнять. Шигараки как в воду опущенный. — Это из-за таблеток. Осаго зря отменила их. Его слова встречает молчание. И дело даже не в том, что говорить нечего. Никто не знает, что сказать. Телефон Даби звонит. Он машинально принимает вызов и тут же корчится. — Отец. Из мобильника доносятся обрывки фраз. Даби выглядит раздраженным. Потом встревоженным. Он открывает рот, но тут же идут гудки. Даби перезванивает. Еще и еще. — Что такое? — спрашивает Твайс. Даби отмахивается от него и совсем не осторожно кидает телефон на постель. Даби смотрит на Томуру. Ради справедливости где-то в параллельной вселенной он не был травмирован. Где-то там, далеко, есть лучший мир, и Даби играет на электрогитаре под шум аплодисментов, а потом тысячи рук подхватывают его под спину. Шигараки закрывает лицо ладонями. Он просто ребенок. Все дети оступаются. Это нормально. Химико держит его за плечи. Твайс сидит в стороне. «Если это когда-нибудь закончится, жизнь станет бессмысленной», — думает Даби. Томура все ждет прихода Осаго, шарахается от топота ног за дверью, говорит, что конец неизбежен. И Даби не соглашается с ним, приводя весомые аргументы, но на самом деле делает это потому, что подобный исход его не устраивает. Отрицание — хороший способ пережить что-либо. — Почему все так? — спрашивает Даби, когда все расходятся. И Шигараки отвечает вопросом на вопрос. — Слышал что-нибудь о Нане Шимуре? — Я слышал, что Нана Шимура из тех людей, которых действительно можно назвать хорошими. Не как мой отец. И она, вроде как, была учительницей Всемогущего? Забрала его из приюта, если я не ошибаюсь. — Пиздешь полнейший. — В смысле? Мне отец говорил, они с ним одногодки. — Дело не в этом, — агрится Шигараки, — она воспитывала Всемогущего как собственного сына. Тренировала, опекала. Обеспечивала материально. — Ну, разве это не делает ее Хорошим человеком? — хмурясь, спрашивает Даби. — Что насчет меня? — Что? — Что. Насчет. Меня. Она взяла ребенка из приюта. Посвятила ему всю свою жизни. Холила и лелеяла. Она забыла про моего отца. Бросила нашу семью. Она даже не позвонила, когда они все… когда я убил их. Не сделала ни-че-го. — Я не совсем понимаю… — начал Даби. — Нана Шимура — моя бабушка. Все, что твой отец говорил о ней — полный пиздешь. Она была гнилой, как и все органы правосудия. Просто прикрывалась «хорошими» поступками. Неужели столько бед могут быть вызваны всего одним человеком? Даже не верится. — Может ты и плохой человек, — сказал Даби, — ты кайфовал, унижая меня и разбивая голову тому парню, но ты заслуживаешь лучшей жизни. Томура хмыкнул. Ночь пришла незаметно, а за ним так никто и не явился. — Почему ты так считаешь? — спросил Шигараки. — Ну… — замялся Даби, — я верю, что ты можешь измениться. Ты сам говорил, что когда есть желание, все возможно. — Ты считаешь, у меня есть желание? Я попробовал. Ломать себя тяжело и больно. А еще, глупо. Это ни к чему не ведет. Доверие — та еще ахинея. Я доверился Осаго, слез с таблеток. Посмотри, что произошло. И сделай вывод сам. — Но ты сказал, что веришь мне, — протянул Даби. — У меня не было выбора. Моя психика была в стрессе — мне хотелось хоть капли света. Будь я в другом состоянии, ответил бы иначе. Ты Не близкий мне человек. И даже не друг. У тебя нет права требовать от меня доверия. Даби нахмурился. — Но если я докажу тебе, что мне можно доверять? — У тебя не получится, — Шигараки вздохнул, — я хочу спать, давай закончим. Где-то в сознании Томуры мелькает мысль о том, что он, может быть, и хотел бы верить, и дал бы Даби шанс. Может быть, даже как парню. Главное — смотреть на действия, а не слова, и время все покажет. Даби посмотрел на него, переворачивающегося на бок, и сглотнул. Неужели так будет всегда? Ночью Даби не может заснуть и все думает о будущем. Или о прошлом. Порой кажется, что разницы нет. В темноте комнаты он прислушивается к тихому дыханию Томуры и пытается разыскать в нем хоть каплю лжи, но находит лишь отголоски правды. Шигараки рациональный, а значит, правильный. Если смотреть со стороны, у него нет никаких прав на Томуру. И не может быть. Он недостаточно хороший человек, он только мешает и раздражает. А на утро Даби пропадает. Не приходит на общую терапию. Томура думает, что он курит у баков и явится позже. Учитывая режим Даби, это было вполне возможно. А еще пофигистично и совсем не пунктуально. В его стиле. Через пару дней Шигараки неприятно колет в диафрагму. Тога спрашивает, не связывался ли он с Даби. Она беспокоится. Томура кривит губы. Даби не заходит в ВК вторые сутки. Он меломан. У него даже есть платная подписка на музыку. Знал бы Старатель, на что его старший сын тратит деньги — больше не давал бы. Дни тянутся невыносимо. Шигараки рубится в рпг-игрушки со Спиннером. Завтракает вместе с ребятами из группы. Вечерами стоит у окна и неловко теребит пальцы. Он до последнего верит, что вот сейчас камень прилетит в железную раму, и Даби будет стоять во дворе диспансера в своей объемной кожанке и массивных мартинсах. Но в итоге — приходит время, за окном появляется машина тоскливо-зеленого цвета. И еще до прихода санитаров Томура знает: это за ним. Он начинает собирать вещи, не забывая уложить в кармашек сумки маленькую наполовину использованную гигиеничку, из набора, подаренного Спиннером. Как в замедленной съемке, Шигараки покидает комнату в сопровождении двух мужчин из госслужбы. Пациенты в коридоре оборачиваются на него. Твайс и Тога, увлеченно болтающие о чем-то, замирают. Становится тяжело дышать. Томура резко отворачивает голову; поджимает губы, растянутые в полоску и хмурится, напрягая все лицо. Справа встречается нараспашку открытая в компьютерный класс дверь. Спиннер зажимает знакомую комбинацию клавиш, не отрываясь от экрана. Шигараки зажмуривает глаза и тянет руку к шее. Сглатывает. Вокруг него только темнота и ощущение зуда. Так проще. Когда знакомый коридор остается за спиной, на пальцах ощущается липкость. В следующую секунду Химико крепко обнимает его. Томура раскрывает мокрые глаза, раскрывает рот и жмет ее как можно ближе к себе. Теплая. Шигараки чувствует запах грейпфрута и до побеления пальцев давит, собирая бежевую кофту в складки. Медсестры насильно оттаскивают девушку от содрогающегося парня. Тога царапается и кричит что-то о несправедливости. Спиннер выбегает из-за поворота и, найдя Шигараки взглядом, быстрым шагом направляется вперед. Твайс влезает в потасовку, ударяет кого-то за Химико. Говорит убрать от нее руки. Какой-то медбрат заслоняет Спиннеру проход. Чуть поодаль уже собралась любопытная толпа. Двери захлопываются прямо перед лицом Томуры. Он вздрагивает. На руке кровь. Его придерживают за плечи с двух сторон. Шигараки передергивает от этих прикосновений. Его усаживают в машину — он не сопротивляется. Продолжает марать ладони в крови. Теперь уже обе. Из заднего окна видно, что несколько людей выбежали во двор диспансера. Томура отворачивается. На улице темнеет. По вечерам они собирались в чьей-нибудь комнате и обсуждали насущные проблемы. Пили, если было, что. Потом делали вид что спят, когда дежурный работник выходил на вечерний обход, разбегаясь по комнатам на пятнадцать минут. И возвращались обратно, ложась под утро. Шимура чувствовал себя как никогда спокойно. Так больше не будет. С каждой минутой он все больше отдалялся от стен диспансера. Снег, сыплющий с неба, слишком сильно выделялся на фоне ночного неба. Томура обессилено откинулся на спинку сиденья. Будущее представляется кромешной темнотой, пустым звуком, и больше ничего не страшно.