Overdrive

Темные волосы щекочут лицо, забиваются в ноздри. Дилюк просыпается резко, словно кто-то щелкнул переключателем, сменив черное на белый, и все события наваливаются в один момент, без передышки, и вся эта связанная с ними дрянь тоже. Какое-то время он просто лежит, машинально перебирая гладкие пряди между пальцев свободной руки и пытаясь совсем ни о чем не думать. Потом медленно освобождает правую руку, голубая голова мягко падает на подушку, а он садится на край кровати и ищет глазами одежду. Он одевается, автоматически глядя в светлеющий проем окна, где серый мохнатый мотыль уже который час бьется в промежутке между двумя стеклами, врезаясь поочередно то в одно, то в другое, затихая на какое-то время и опускаясь вниз, а потом опять начиная свою бесполезную борьбу. Стекла поглощают звуки, этих шорохов почти не слышно, и вся комната наполнена хриплым дыханием за спиной и тиканьем механических часов в углу. Тик-так, тик-так. Дыхание становится тяжелее, на какой-то момент прерывается, кровать сзади скрипит. Дилюк не оборачивается, застегивая верхние пуговицы жилета. — Ты уходишь? Голос теплый и хриплый после сна, и срывается в одном и том же месте, в конце фразы, словно кто-то хватает его за горло. Дилюк не отвечает. Напротив мотыль снова беззвучно разбивается об стекло. К черту все это. — Погоди, Люк, эй, послушай, мы же не... Он аккуратно закрывает за собой дверь. *** — Я здесь как частное лицо. Она стоит под навесом таверны, опираясь кончиками пальцев на деревянный столик. Дилюк заходит в прохладную тень, останавливаясь в двух шагах напротив. — Когда-то я уже это слышал. Джинн улыбается уголками губ. — Четыре лагеря за эту ночь, Дилюк. Нет даже костей. И двадцать метров выжженной травы по периметру. Когда я говорила, что близость фатуи к городу меня беспокоит, я не это имела в виду. Он устало трет глаза. За висками уже привычно скапливается горячая тяжесть. — Ты считаешь, это был я? — Понимаешь, ведь речь даже уже не о дипломатии идет... мы ведь все еще не знаем, каковы их точные цели, не знаем даже, общие ли они у всех, не знаем, вдруг в этом лагере сидел человек, который минуту назад думал о мирных переговорах с Мондштадтом. Мы так не работаем. Не такими методами. Не так! — Мы? — Ты сам сделал этот выбор, — еще какое-то мгновение назад, когда Джинн говорила о методах, ее голос почти дрожал на высоких нотах, но сейчас она отвечает со спокойным вызовом, глядя в глаза. — Я не жалуюсь. И нет здесь никакого выбора, — он прерывается на секунду, пытаясь подобрать слова, — Не было. И не должно быть. В глазах напротив блестят колючие искры, но она их не отводит. — Я понимаю. Но мне все равно неприятно. — Это не станет приятным никогда, и даже терпимым не станет. Некоторые вещи нужно просто научиться делать с холодной головой, оставить руки чистыми уже не получится. С сердцем как повезет, — он останавливается, набирая воздуха, — И, мне кажется, нет больше времени ни на игры в дипломатию, ни на угрызения совести. Даже если там и сидел человек, готовый на мирные переговоры, даже если два, даже если десять, мы уже поняли, что мирные переговоры ни к чему не приводят, а дипломатия это змея, пригреваемая на нашей собственной груди. У нас слишком отличаются цели, и у них слишком грязные методы. Если они хотят мира, пусть не разбивают свои лагеря на периферии города, где живут все, кто нам дорог, после всего того, что нам уже про них известно. Ты ведь знаешь, что это снова были фатуи, что это всегда фатуи, и знаешь, что я тоже это знаю. Я не хочу больше оспаривать ваши методы, но не всегда они смогут помочь. Твои руки пусть останутся чистыми, Джинн, все полагающееся мне... я и так готов принять. И сделаю все, что смогу сделать. Он, кажется, несколько месяцев столько не говорил, и несколько лет не говорил в одной речи столько неискреннего. От этого глухая чернота внутри только рвется вперед, занимая новые территории, глубже окрашиваясь в грязно-багровый, но это единственное, что можно сейчас сказать. Кэйа умел преподносить ложь без слова прямого обмана и с ласковой улыбкой на губах, а ему снова приходится машинально повторять почти наизусть выученные слова. Он честен в одном — это так и не стало приятным. Терпимым успело стать еще в детстве, и давно уже стало неизбежным. И не повезло ему ни с чистыми руками, ни с холодной головой, а что до сердца... Сейчас, когда рядом Джинн, светлая, почти идеальная Джинн, с которой с детства было если не тепло, то хотя бы спокойно, которая никогда не делала ничего плохого, которая никогда и не пыталась никого намеренно обидеть, даже сейчас кончики пальцев уже потряхивает в знакомой горячей лихорадке, и он чувствует в руке фантомную тяжесть клэймора. Шея болит от напряжения, перед глазами мутная поволока, пока еще не сама раскаленная красная пелена, лишь ее предвестник. — И чем... чем же ты сам тогда лучше? Ее лицо болезненно морщится, словно она в последний момент пытается удержать вырвавшиеся слова. Она опять беспокоится не о том. К этому вопросу он был готов давным-давно, долгими ночами все пытаясь понять, хотя бы самому себе ответить, действительно, а чем он сам теперь лучше. И давно нашел если не ответ, то хотя бы его иллюзию, щепотку опиума, что-то, чем можно хотя бы на время заполнить все пустые, выжженные места внутри. — Тем, что цель, может, и оправдывает средства, но всегда должна быть цель. И эта цель у нас одна. Не знаю, лучше я или хуже, Джинн, но, пока твоим приоритетом остается защита города, я всегда буду на твоей стороне, — он делает шаг назад, выходя из тени навеса, — Наши методы могут отличаться, но я никогда не сделаю ничего плохого никому, кто тебе... кто нам всем важен. Прости, я не готов говорить о методах. Я должен идти, в таверне остались дела. — Погоди, Дилюк, я еще... Даже не поворачиваясь, он чувствует обостренными до предела рефлексами, как она дергается вперед, словно пытаясь взять его за локоть, но останавливает движение в самом начале. Дилюк закрывает глаза, ощущая во рту соленый металлический привкус, несколько бесконечных секунд просто ждет, пока горячий туман перед сжатыми веками немного рассеется, и медленно поворачивается обратно. — Да? Ты хотела что-то еще сказать? — он слышит свой голос откуда-то издалека, спокойный и ровный. — Это касается Кэйи. Ничего другого он и не ждал. — И что касается Кэйи? — Что между вами случилось? — А что случилось? — Хочешь сказать, все в порядке? Ты сам сказал сейчас, что... — Я... понимаю, что у нас с сэром Кэйей давно присутствуют определенные разногласия, и наше общение нельзя назвать беспроблемным, но... — Хватит, Дилюк! Пожалуйста. Ты ведь знаешь, о чем я. О ваших разногласиях можно было говорить еще полгода назад, но сейчас я вообще не понимаю, что происходит. — Да ничего не происходит, Джинн. Все, что могло произойти, уже давно произошло. Сейчас мы просто доигрываем эту партию. Тихий мерный гул за ушами медленно набирает высоту. Скоро он плавно сменится на почти пронзительный писк. Заканчивается это теперь по-разному, но начинается всегда одинаково. Плохо. Очень плохо. Не было никакого выбора. И не должно быть. Ни боли, ни жалости. Джинн, кажется, что-то пытается сказать, но прерывается, едва успев поймать его взгляд. Дилюк переводит глаза на бесконечно отдаленную точку за ее плечами. — Будь к нему снисходительнее, ладно? Я понимаю, что ты... — голос опять срывается, и он привычно продолжает в голове неоконченную фразу. Я понимаю, что ты это ты, Дилюк, у тебя теперь самая холодная голова, с руками как получится, а вот с сердцем, кажется, повезло, потому что его у тебя больше нет. Я понимаю, что ты... Он давно видит это почти в каждом, с кем вдруг почему-то приходится общаться чуть дольше и чуть ближе деловых переговоров или дежурной вежливой беседы ни о чем, видит в оборванных на середине фразах, отведенных глазах, неоконченных движениях, когда его почти хотят похлопать по плечу, обнять, коснуться, а потом что-то заставляет задержать руку перед невидимым огнем, ощущаемым не кожей даже, чем-то, что вообще не привязывается ни к одной детали человеческой анатомии, простым иррациональным ощущением опасности. Он неизменно вежлив, спокоен, сдержан, всегда готов помочь, у него безупречная репутация, только поэтому, наверное, они не отшатываются, а лишь неловко замирают на расстоянии, которое еще кажется безопасным. Он все равно видит, как меняются люди рядом с ним, заминаются разговоры, чувствует и их, и свое собственное напряжение, и чем дальше, тем больше. Ничего. Это так привычно, что уже почти ничего не болит. — ...ты обещай мне! Пообещай, что хотя бы постараешься. У Джинн между бровями залегает сердитая складка. Он понимает каким-то мгновенным бесполезным инсайдом, речь сейчас идет совсем не о Кэйе, даже если она сама так думает. Кэйа тоже небезразличен ей, но дело уже не в нем. Речь опять идет о методах. Как же все перемешалось. Он отвечает, аккуратно подбирая слова. — Джинн, я всегда хорошо относился к тебе, я признателен тебе за все, и, если вдруг понадобится помощь, не ордену, к черту орден, тебе лично, ты знаешь, я всегда здесь, но... пожалуйста, не заставляй меня произносить слова, которые я все равно не смогу оправдать. Ты никогда не разочаровывала меня, а я не хочу разочаровать тебя в очередной раз. Слишком много всего случилось, и другим ни знать про это, ни лезть в это не нужно. Я прошу. Он замолкает, и какое-то время слышно только ее быстрое дыхание. Но когда она снова говорит, голос уже не рассерженный, а наполненный какой-то странной болезненной надеждой и нежностью. — А тебе нужна помощь? Может быть, я... — Прости, мне нужно идти. Он доходит до двери таверны, когда сзади его догоняет звонкий голос. — Ты не заслужил такого, Дилюк! Да что бы ни случилось, я верю, что ты этого не мог заслужить. Виски обжигает раскаленной волной, красные всполохи едва держатся на кончиках пальцев. Дилюк сжимает руку в кулак так, что чувствует запах тонкой ткани и свернувшейся крови, и почти вслепую ищет дверь. Я не заслужил. Отец не заслужил. Кэйа не заслужил. Ты не заслужила. Никто не заслужил. Ты все равно не сможешь ничем помочь. Пожалуйста, дай мне хотя бы еще одну минуту. Красный гул наполняет все вокруг.