Overdrive

Кэйа доходит до грани, кажется, третий или четвертый раз, и теперь просто смотрит влажным уплывающим взглядом, когда Дилюк наконец-то чувствует, что красная пелена перед глазами становится светлее. Она не уходит, она никогда теперь не рассеивается до конца, просто снова горячей пульсирующей волной откатывается ото лба к вискам, медленно, тягуче, словно вязкий тяжелый туман, затаивается, замирает, ждет своего часа. Эта дрянь умеет ждать. Ему приходится учиться. — Дилюк... Люк, пожалуйста... я тебя... Он закрывает ему рот рукой. Кэйа даже не сопротивляется, просто смотрит из-под ладони как во сне, зрачок расширен до краев радужки, а во взгляде все то же отчаянное, нежное и невысказанное. Это сейчас самое опасное, неправильное, ненужное и неуместное. Кэйа, Кэйа, Кэйа... Горячая волна оглушительным потоком опять накатывает к глазам, на одно короткое, совершенно ужасное мгновение все вокруг становится красным, все звуки становятся глухими и вязкими, и Дилюк почти вживую видит, как его рука сжимает шею, вдавливая обугленную кожу в хрящи и позвонки, и он почти позволяет себе упасть в это, в спасительное багрово-черное безумие, потому что больше балансировать на краю пропасти нельзя, потому что он устал, потому что все запасы кислорода и воды сгорели к чертям в раскаленной атмосфере, потому что у всех есть предел, и свой предел он должен был исчерпать уже давно, а потом волна отступает, словно издеваясь. — Замолчи. Ладонь мокрая от пота и слез. Глаз расширен в безумной смеси желания и боли. Когда Дилюк медленно убирает ее, на лице Кэйи остаются серые отпечатки пальцев, наливающиеся красным. *** Осень в этом году начинается незаметно. Дилюк проходит мимо желтеющих аллей, пятна света и прозрачные тени скользят по земле. Воздух кажется вязкой дымкой из капель росы и солнечного света. Прекрасный день, чтобы больше ни о чем не жалеть. — Привет, отец. Прости, что так поздно. Он останавливается, словно ожидая чего-то, потом делает шаг вперед, кладет перевязанный красной атласной лентой букет рядом с гранитной плитой и садится в траву напротив, сминая ткань плаща. Некоторое время молча смотрит на серый камень, крутя между пальцев резной оранжевый лист, попавший под руку. Где-то наверху кричат птицы, лучи солнца падают сквозь листву и высвечивают крохотные блестки на гладкой поверхности, земля все еще холодная от утренних заморозков. Должны быть какие-то правильные мысли и правильные слова, но их нет. С того самого времени, как Дилюк вернулся в город, и город не узнал Дилюка, принял, быть может, но не узнал, он оттягивал этот момент до последнего, ожидая какого-то перелома, катарсиса, знака свыше, чего-то, к чему он еще не готов, никогда не был, никогда не будет, сколько бы времени ни прошло, сколько бы крови ни пролилось, сколько бы раз ни была снова пересечена черта, которую не нужно было пересекать с самого начала. Он пришел, но ничего не изменилось. Нет ни облегчения, ни сожаления. Он сидит в траве и смотрит на серый камень. Можно подойти и положить руку на холодную плиту, не только увидеть, но и почувствовать под своими пальцами ее гладкую поверхность, ее реальность, провести по выбитым на темном камне символам, но и это ничего не изменит. Ни боли, ни жалости. Когда-то он сам так хотел. Где-то в глубине грудной клетки зарождается отчаянное желание разбить глухую бетонную стену, и пусть сметет все вокруг, лишь бы хоть что-то почувствовать, но захлебывается само в себе. — Прости, отец... Мне пора. Он уходит, не оборачиваясь. *** — Мистер, что вы делаете? Остановитесь, мистер, ему же больно! Дилюк оборачивается, на секунду выныривая в реальность. Лицо перемазано кровью, все вперемешку, красное на красном. В глазах мутная ярость и звериная поволока. Маленькая цветочница сжимает перед грудью огромную корзинку, больше собственной головы, словно надеясь, что светяшка и белые лилии защитят ее от огня и металла. Ее взгляд встречает горящие красные глаза, корзина падает из рук, лилии рассыпаются по мостовой. — Дилюк... Пожалуйста, девочка. Я прошу, не надо. Не подходи. Возвращайся домой, приготовь себе чай из трав, засни и забудь обо всем, что успела увидеть. Здесь грязно и некрасиво, и будет только грязнее. Разбойник обмякает в руках. Взгляд становится слепым и холодным. Ему не больно. Ему уже никак. *** — Я не хочу делать тебе больно. Он сказал это единственный раз, в тысячный раз закрывая дверь и себя самого, уже после того, как все началось, но еще до того, как он осознал в полной мере, что будет дальше. В нем уже говорила порча, но тогда он еще не понял ее природу. Кэйа не услышал, он и не мог услышать, он остался за дверью, и эти слова предназначались не ему. Это были красивые, правильные, благородные, все объясняющие и почти все оправдывающие слова. Это была неправда. Я не хочу делать тебе больно, Кэйа... Нет. Я хочу. Я хочу видеть страх, хочу видеть тот момент, когда в твоем взгляде что-то ломается, когда ты теряешь все слова и заготовленные фразы, когда твои губы дрожат, когда дрожат кончики пальцев, когда что-то выворачивается наизнанку, когда уже не ты так хочешь увидеть меня настоящего, не сдерживаемого ничем, а я тебя. Я хочу быть нежным с тобой. Самым внимательным. Я помню, как было раньше. Спрашивать о каждом прикосновении, о каждом движении, ловить каждый вдох, водить пальцами по запястьям, водить по коже губами, шептать какую-нибудь бессмысленную, пронзительную чушь, бесконечно говорить, что все в порядке, все хорошо, все нормально, не нужно ни о чем переживать, хочу принимать любые твои слова, хочу утешать тебя, как в детстве, держать в руках и говорить, что давно простил, просто не знаю, что с этим делать, хочу, чтобы тебе никогда не было больно и страшно, пока я рядом. Я хочу быть твоим домом, твоим якорем, твоим самым безопасным местом. Но это потом. Сначала я хочу сделать тебе больно. Это все у нас с тобой должно быть тоже. Ты заслужил. Мы оба заслужили. Но только потом. Я пытался иначе, но иначе не получается. Это слишком глубоко, слишком далеко забито и покрыто слишком толстым слоем гноя и пепла. И слишком воняет, когда пытаешься вскрыть рану. Я слишком привык сдерживать все. Я не контролирую свой самоконтроль. Я не могу нащупать грань между приемлемыми и неприемлемыми чувствами, и потому убиваю их все разом. Рука опускает гильотину, прежде чем я успеваю о чем-то подумать. Они не успевают озвучить последнее желание. По ночам они тихо стонут в своей братской могиле. Я хочу, чтобы все сломалось. Я хочу, чтобы все горело. Я хочу, чтобы было как раньше, легко, тепло, просто, свободно, и осторожные прикосновения, и срывающийся шепот, и переплетенные пальцы, и поцелуи в уголок губ и в дрожащие веки, и запах дыма от костра, а не от горящей травы, и бесконечное небо с бесконечными звездами, ты смотришь на него с каким-то почти отчаянным восторгом, а я смотрю на тебя и вижу те же самые звезды, и небо падает на землю, а мы падаем в небо, там нет воздуха, только звезды и вечность, но мы все еще дышим, и я чувствую твое дыхание, и ты смеешься, касаясь моего кончика носа своим, и мы лежим на траве, и я целую тебя, и твои губы пахнут вином и луговыми цветами, в траве шевелятся жирные жуки с красным брюшком и хрустальные бабочки, и ты улыбаешься, неловко заправляя мне за ухо спутанную красную прядку, а я глажу твою тонкую руку кончиками пальцев, и тоже улыбаюсь, и скоро будет рассвет, и... — но все это потом. Я хочу, чтобы ты кричал, сжимая горло руками, задыхаясь и сворачиваясь в комок, я хочу, чтобы ты вцеплялся мне в плечи, и кончики пальцев были покрыты красным. Я хочу поймать твой взгляд и увидеть в нем это. Когда ты кричишь, когда ты теряешь контроль, когда я понимаю, что сейчас ты боишься, на самом деле боишься, меня, себя, прошлого, будущего, настоящего, всего, что происходит, всего, что может произойти, — и все равно остаешься — когда тебе больно и страшно, эта стена почему-то становится тоньше. Тогда я могу видеть тебя и тогда я могу видеть себя безо всех этих чертовых социальных рефлексов и масок, которые сожрали нас обоих. Твоя маска слишком гибкая, меняется каждую секунду, ее невозможно ухватить руками, а моя так и застыла в одном выражении, но ни там, ни там нет уже ни тебя, ни меня. Я хочу говорить, как горжусь тобой, твоим выбором, твоими заслугами, твоими достижениями, как ты важен, как ты нужен мне, как ты нужен городу, как ты нужен всем нам. Я хочу бесконечно убеждать тебя, что ты не слабый, никогда не был слабым, никогда не будешь. Но сначала я хочу увидеть твою слабость. Сначала я хочу увидеть твой страх. Сначала я хочу увидеть тебя уязвимым. Сначала я хочу увидеть тебя настоящим. Тогда что-то внутри, наверное, разрешит мне попробовать быть настоящим самому. Тогда, может, что-то внутри тоже разрешит мне чувствовать. Тогда искореженные, забитые, обезглавленные, покрытые струпьями, нежные, хрупкие, беззащитные чувства восстанут против своего палача. Когда-нибудь у них должно получиться. Будет много крови. Ты знаешь. И все равно остаешься. Я до сих пор помню твои глаза в тот день. Глаза — тогда я видел их оба. Пламя клэймора отражалось в одном из них. Страх был в обоих. Этот страх никогда не прекратится. Кэйа. Кэйа. Кэйа. Ты дуешь на угли и пытаешься не думать, как пламя сожжет тебя. Пытаешься, но все равно думаешь. И все равно дуешь. Ты так отчаянно ищешь одновременно и наказания, и спасения, и так боишься и того, и другого. Я хочу быть твоим спасением и хочу быть твоим наказанием. Я забываю об этом, а ты напоминаешь. Когда-нибудь все сломается. Когда-нибудь мы должны сгореть вместе. А город проснется с утра, для него эта ночь будет спокойной. Я не могу сделать так, чтобы было просто. Так отчаянно хочу. Не могу. Тысячи засовов, и на них тысячи замков. И у каждого свой ключ. И ни один не подходит. А когда подходит — за дверью дракон, а пол это лава. Это того не стоит. И все равно... Дилюк выдохнул, разжимая руку. Стало ни плохо, ни хорошо. Никак. Кэйе не хотелось больше сделать никак, ни хорошо, ни плохо. Видеть его тоже не хотелось. Восстание не удалось. Революция была подавлена. В братской могиле стало теснее. Как и всегда. Город в безопасности — это единственный ориентир. Это то, что мне понятно. Это зона моей компетенции. Я буду на вашей стороне. Я буду вашим защитником. Я буду вашим спасением. Я буду вашим наказанием. Я буду вашей справедливостью. Кто «я» — это уже не важно. Не ищите меня и не смотрите вслед. Я один — во всех смыслах. Это стабильно — тоже во всех. Кэйа все хочет то ли найти ответ, то ли напомнить мне его самому — по горизонтали, пять букв, начинается на... Он хочет. Он боится. Он остается. Когда-нибудь у него может получиться. Это должно быть прекрасно. Это должно быть ужасно. У меня нет времени думать об этом. Так он мыслил тогда. Это тоже было по-своему красиво, правильно и почти благородно, и, конечно, абсолютно наивно. И как же все было просто. Жизнь возвращалось в привычное русло. Внутри опять почти ничего не болело. Дилюк накинул плащ и взял в руки клэймор. *** Паутина шрамов покрывает всю спину, а правая рука обсыпана до плеча спекшейся серой коростой, на месте которой уже не будет нормальной кожи. Кто-то другой, с горячим сердцем и горящими глазами, был готов заплатить необходимую цену, но это было давно, и в восемнадцать не думают о последствиях. Сейчас в глубине глаз медленно ворочаются липкие багровые тени, и он растягивает углы губ, чувствуя натяжение мимических мышц, но больше ничего. Этих следов никто не увидит, во всяком случае, со стороны, но город чувствует, что где-то на месте горячего сердца образовалась дыра, из которой тянет бездной, и больше некого спасать. Город еще не забыл другого Дилюка, но тот существует лишь до тех пор, пока кто-то помнит о нем. Скоро придет красная тьма и заберет эту память. Я не прошу прощения, говорит он в никуда, шевеля губами, и ночь уносит слова. Я знаю, что некому прощать, и знаю, что некого, и я заслужил все хотя бы тем уже, что отказывался думать о последствиях. Но они не заслужили. Иногда я еще вспоминаю, как было вначале. Нужно пережить несколько мгновений панического, животного, абсолютного страха, судорожной агонии, бьющейся в хрипящей глотке раскаленным комком, а потом это проходит, нейроны перегорают, и становится холодно и спокойно. И можно заняться делом. Я не пытаюсь оправдать себя или оправдать что-то вообще. Я просто делаю то, что говорит тьма — разрываю мечом горячее тело, и на мгновение становится легче. В следующий раз тьма сделает все сама. Я просто делаю то, что умею лучше всего. Обычно у меня получается. Я не виню мир за то, какой он есть, и не винил никогда, потому что раньше считал, что имеют смысл лишь действия, а сейчас разучился что-либо чувствовать, кроме багровой яростной дымки. Мир нуждается в исправлении, а я делал все возможное. Спасти вас — мое задание, которое я не смогу выполнить. Мое желание, которое не исполнится. Моя клятва богам, которую они не услышали. Мир болен, и я уже не знаю, как его вылечить, потому что сам заражен. Прости, отец. Кэйа... Он вдыхает соленый запах горящего железа и отворачивается. Клэймор медленно исчезает за спиной. *** На ключицах блестит пот, волосы синим спутанным облаком облепляют шею и плечи, лицо выглядит так, словно он сейчас задохнется, и Дилюку приходится остановиться на несколько секунд, обхватывая горящие щеки руками, смахивая пальцами влажные волосы, ловя глазами блестящую синюю радужку. Кэйа вцепляется своими руками в его, словно пытаясь найти опору, царапает, рваными движениями выгибается навстречу, шепчет что-то. Тыкается в губы, пытаясь поцеловать сквозь стоны. Кэйа здесь, рядом с ним, живой, горячий, реальный до невозможности, раскинутый по кровати, с влажными щеками, пушистыми ресницами, красными губами, облаком спутанных волос, он все повторяет его имя, сбивается, повторяет снова, люблю, люблю-люблю-люблю-люблю-люблю, Люк, я так люблю тебя, я так люблю, я не уйду, я не уйду, я не уйду, я не уйду, я не хочу уходить, не хочу, не хочу, это все неважно, это все... Кэйа здесь, он все поймет, он все простит, он всегда будет с ним, он никогда не хотел ничего другого, он никогда его не предавал. Только Дилюка здесь больше нет.