Последняя воля павших небес

***

Время неизвестно Место неизвестно Я очнулся резко, будто кто-то выдернул меня из ледяного сна. Горло обожгла горячая, маслянистая жидкость, лившаяся прямо в рот сквозь стиснутые зубы. Она была жгучей, почти раскаленной, но терпимой – не настолько, чтобы заорать во всю глотку. Жар растекался по пищеводу, согревая изнутри, но вместе с теплом пришло чувство, будто я чужой в своем теле. Руки, ноги, веки – ничего не шевелилось. Я был словно каменная статуя, застывшая в пустоте, не понимая, где верх, где низ. Где я? Последнее, что помню, – яма в снегу, вырытая посреди ревущей метели, чтобы спрятаться от ветра. А теперь… что это за место? Лежу я? Висну в воздухе? Судя по тому, как жидкость легко текла в горло, я, скорее всего, на спине. Но где? И почему я ничего не чувствую, кроме этого жара, что медленно возвращал меня к жизни? Я напряг слух, пытаясь уловить хоть что-то – шорох, свист ветра, собственное дыхание. Но вокруг была гробовая тишина, как будто мир умер, оставив меня одного. Только эта горячая, безвкусная жижа всё лилась и лилась, словно кто-то вливал в меня целую бочку. Сколько это длилось? Минуты? Часы? Время будто растворилось, и я начал думать, что это конец – что я умер, и это какой-то странный загробный мир, где меня поят кипятком за все мои грехи. Мысли путались, а в голове мелькали обрывки воспоминаний: Рязань, монастырь, Максым, Андрей, колония, снег… Как я оказался здесь? И что со мной? Вдруг легкие сжались, как будто их стиснула невидимая рука, и я закашлялся – сильно, с хрипом, выворачивающим грудь наизнанку. — Кху-кху! Кхе! — каждый приступ бил по вискам, как молот, и в голове вспыхивали искры боли. Но кашель, как ни странно, вернул мне частичку реальности. Сквозь звон в ушах я уловил далекий, приглушенный гул вьюги – тот самый, что преследовал меня все эти дни в снежной пустыне. А совсем рядом, так близко, что я почувствовал тепло, затрещал костер. Его сухой, живой треск был таким родным, таким неуместно уютным в этом кошмаре, что я на миг забыл о боли. Запах горящей древесины, резкий и терпкий, пробился в ноздри, смешавшись с чем-то металлическим – может, котел, в котором грели эту жидкость? Костер? Значит, меня нашли? Кто-то вытащил меня из той ямы и притащил в укрытие? Надежда вспыхнула в груди, но тут же смешалась с тревогой. Кто? Друзья? Враги? Или что-то совсем непонятное? Я попытался приподняться, шаря слабыми, онемевшими руками в поисках опоры – стены, пола, одеяла. Но левое запястье вдруг схватили – крепко, но осторожно, словно проверяя, жив ли я. Пальцы, державшие меня, были теплыми, живыми, и это ощущение стало якорем, удерживающим меня в этом странном полубреду. Глаза всё не открывались – веки слиплись, будто заледенели, – и я чувствовал себя беспомощным, как младенец, брошенный в неизвестность. Крестик на шее, холодный и тяжелый, прижимался к груди, напоминая, кто я и откуда. Но здесь, в этом месте, он казался единственным, что связывало меня с прошлым. — Вы были правы, господин Альбедо… Это… это невероятно. Как он вообще выжил в таком состоянии? — раздался справа мужской голос, тихий, слегка дрожащий, полный осторожного удивления. Язык был чужим, незнакомым – не русский, не греческий, не английский, которого я немного нахватался в колонии. Слова звучали как набор звуков, красивых, но бессмысленных, словно песня на языке, которого я никогда не знал. Кто это говорит? И почему так осторожно, будто боится спугнуть меня? Голос был молодым, и в нем чувствовалась неуверенность, как у человека, который впервые столкнулся с чем-то необъяснимым. — Это нам и предстоит выяснить, Тимей. Его состояние… необычное, мягко говоря. Не думаю, что он сейчас способен к диалогу. Если вообще будет способен, — ответил другой голос слева, спокойный, холодный, с ноткой аналитичной уверенности. Этот голос был моложе, но в нем чувствовалась сдержанная сила, как у человека, привыкшего взвешивать каждое слово. Имя – Тимей – мелькнуло в его речи, и я понял, что это, видимо, тот, кто говорил первым. Но кто такой Альбедо? И почему они говорят обо мне, как о какой-то диковинке? Я кашлянул снова, слабо, но достаточно, чтобы грудь обожгло. — Кху-кху… Правая рука сама легла на сердце, пытаясь унять боль. Левую всё еще держали, и я не сопротивлялся – сил не было. Но их речь… она сводила с ума. Я не понимал ни слова, и это пугало больше, чем слабость в теле. Они говорили обо мне, это ясно, но что именно? Хотят помочь? Или я для них – как зверь, которого нашли в снегу и теперь изучают? Мысли путались, и я цеплялся за каждую деталь, пытаясь понять, где я и что со мной. Пещера? Дом? Я чувствовал тепло костра, слышал его треск, но где это всё происходит? И почему их голоса такие странные – спокойные, но с какой-то скрытой искрой, будто я для них не просто человек, а загадка? Вдруг мою левую руку отвели в сторону, и плечо хрустнуло – не больно, но неприятно, как будто суставы разморозили. Кто-то аккуратно приоткрыл мое левое веко, затем правое. Свет костра ударил в глаза, ослепляя, но я успел разглядеть происходящее. Слева стоял светловолосый юноша лет двадцати, с бледной, почти фарфоровой кожей и ярко-голубыми глазами, что смотрели на меня с холодным, почти научным интересом. Его белый плащ был распахнут, открывая аккуратную одежду – что-то вроде жилета и рубашки, странно изящных для такой глуши. Лицо его было спокойным, но в глазах горела искра любопытства, как у человека, нашедшего редкий образец. Справа – парень чуть постарше, с русыми, слегка растрепанными волосами, в коричневом камзоле, что выглядел старомодно, но крепко. Его глаза были широко распахнуты, и он смотрел на меня с робким удивлением, то и дело переводя взгляд на своего товарища, будто искал у него подсказки. За их спинами виднелись каменные стены пещеры, неровные, покрытые тонким слоем льда, с сосульками, что свисали с потолка, как кинжалы. Костер, чьи отблески танцевали на стенах, был совсем близко, и его тепло медленно пробиралось ко мне, борясь с холодом, что сковал мое тело. Воздух пах дровами, смолой и чем-то металлическим – может, котел, в котором грели ту жидкость? Но веки опустились, и я снова оказался в темноте. — Его взгляд осмысленный, что уже хороший знак. Но кровеносные сосуды… их состояние неоднозначное. Пульс не прощупывается, — сказал юноша слева, которого, видимо, звали Альбедо. Его голос был ровным, но в нем чувствовалась искренняя заинтересованность, как у ученого, столкнувшегося с загадкой, которую он жаждет разгадать. — Мне нужно время, чтобы всё обдумать. Тимей, присмотри за ним и продолжай согревать, как мы начали. Это будет… весьма любопытный случай. — Х-хорошо, господин Альбедо… Я… я постараюсь. Но… он правда живой? То есть… это безопасно? — ответил Тимей, и его голос дрогнул, выдавая неуверенность. Он говорил тихо, почти шепотом, будто боялся, что я вдруг вскочу и наброшусь на него. Я кашлянул снова, слабо, пытаясь напомнить себе, что всё еще жив. Их слова – непонятный поток звуков – звучали тревожно, но я был слишком слаб, чтобы возмущаться. Кто они? Ученые? Врачи? Или что-то совсем другое? Их речь была красивой, почти мелодичной, но для меня – пустой. Я чувствовал себя зверем, которого нашли в снегу и теперь изучают, как диковинку. Крестик на шее, холодный и тяжелый, прижимался к груди, напоминая о Рязани, о Максыме, об Андрее – о всем, что я потерял. Но здесь, в этой пещере, он казался единственным, что связывало меня с прошлым. Дальше всё завертелось, как в лихорадочном сне. Сначала меня оставили в покое, и я слышал, как Тимей возится рядом. Он подбрасывал дрова в костер, отчего треск становился громче, а тепло – ощутимее. Что-то звякало – котелки? Инструменты? Он бормотал что-то себе под нос, но так тихо, что я не мог разобрать даже интонации. Запах горящей древесины наполнил пещеру, смешиваясь с чем-то резким, металлическим – может, котел, в котором грели ту жидкость, что вливали мне в горло? Сквозь закрытые веки пробивался свет, и я чувствовал, как тепло обволакивает меня, пробираясь сквозь онемевшую кожу. Это было первое тепло за… сколько? Дни? Недели? Я сбился со счета, но оно казалось чудом. Пещера, судя по звукам, была небольшой – эхо от треска дров возвращалось быстро, а холодный воздух, пропитанный сыростью, смешивался с теплом костра, создавая странный контраст. Потом парень занялся мной напрямую. Я услышал шорох ткани – одеяла, которыми я был укрыт, сдернули, и холод пещеры тут же цапнул меня за кожу, заставив вздрогнуть. Я хотел выругаться, но челюсть и язык не слушались – вместо слов вырвались лишь протяжные стоны, смешанные с влажным кашлем. — Нгх… У-у… Кху-кх!.. — П-прошу, потерпите… Это нужно, чтобы вас согреть… — сказал Тимей, и хоть я не понял слов, его голос был полон искренней заботы, смешанной с нервозностью. Он говорил тихо, почти шепотом, будто боялся сделать что-то не так. Он принялся растирать мое тело какой-то жидкостью – резкой, пахнущей спиртом, с легким травяным оттенком. Запах был таким сильным, что я невольно поморщился, насколько это было возможно. Тимей работал быстро, но осторожно: сначала грудь, потом руки, затем перевернул меня на бок и принялся за спину. Его движения были точными, но слегка неуверенными, словно он старался следовать инструкциям, но всё равно боялся ошибиться. Я, хоть и чувствовал себя как полено, отметил про себя, что парень старается. От растирания кожа начала гореть, и это было странно приятно – как будто жизнь медленно возвращалась в мое замерзшее тело. — Г-господин Альбедо, я всё правильно делаю? Он… он не умрет, правда? — спросил Тимей, закончив и укрывая меня кучей одеял. Его голос дрожал, и я представил, как он нервно оглядывается на своего товарища, ища одобрения. — Ты всё делаешь верно, Тимей. Продолжай. Его состояние стабилизируется, если мы не остановимся, — ответил Альбедо, и его голос был таким же спокойным, но с ноткой уверенности, как будто он уже видел подобное раньше. Я не ответил – да и не мог. Только кашлянул слабо, пытаясь осмыслить происходящее. Их речь была непонятной, но их забота – или что это было? – казалась искренней. Тимей отошел, бормоча что-то про тепло, и я остался один, в тепле, под треск костра. Глаза всё не открывались, веки дрожали, но не поддавались. Я мог лишь слегка шевелить руками, сжимая и разжимая онемевшие пальцы, чтобы разогнать кровь. Это было всё, на что я был способен. Хотелось рвануться, встать, осмотреться, но тело предавало меня. Крестик на шее напоминал о доме, о Максыме, об Андрее – о всем, что я потерял. — «Господи, если это твой промысел, то что дальше?» — подумал я, но ответа не было, только треск дров и далекий вой вьюги за стенами пещеры. Минут через пять тепло стало сильнее, почти обжигающим. Оно разливалось по телу, от кончиков пальцев до груди, и я начал потеть, как в бане. Желудок забурлил, издавая громкие, почти неприличные звуки, а в голове закружилось, будто я был привязан к мельнице в шторм. Жар бил в виски, и я чувствовал себя одновременно живым и разбитым. Это было мучительно, но и… хорошо. После бесконечных дней в снежной пустыне, где я мечтал о тепле костра, это было почти чудом. Но чудеса, как я знал, редко бывают без подвоха. Так, в этом жару, под треск костра и непонятные голоса, я провалился в сон, не зная, увижу ли утро, и кто эти странные люди, что вытащили меня из ледяной могилы.

***

Следующее утро Странная пещера Я очнулся с чувством, будто кто-то мягко выдернул меня из глубокого, вязкого сна. Тело больше не казалось чужим: кашель, что вчера раздирал грудь, исчез, онемение почти отступило, оставив лишь лёгкую ломоту в мышцах, а желудок, бурчавший всю ночь, наконец-то успокоился. Зрение вернулось, и я мог разглядеть окружающий мир. Голова была слегка повернута вправо, и взгляд упирался в шероховатую стену пещеры – серую, с тонкими трещинами и поблёскивающими прожилками льда, словно камень хранил следы древних потоков воды. Поверхность казалась неровной, будто её когда-то пытались выровнять, но бросили на полпути. Я лежал на грубой койке, укрытый несколькими шерстяными одеялами, пропахшими дымом и травами. Подушка под головой, мягкая, но слегка шуршащая, была набита, кажется, перьями или сухой травой. Откуда в такой глуши подобное? Вопрос мелькнул и растворился. Где-то в глубине пещеры, ближе к выходу, слышался оживлённый разговор двух голосов – тех самых, что вчера звучали над моим полубессознательным телом. Их речь, мелодичная и чужая, текла, как песня на незнакомом языке, и я не мог уловить ни единого знакомого слова. Хотелось вслушаться, вдруг мелькнёт что-то на английском или греческом, которые я немного знал, но слова ускользали, оставляя лишь смутное чувство отстранённости. Я решил не вмешиваться, наслаждаясь мягкостью подушки и стараясь не привлекать внимания. — …и когда вы закончите исследования? — донёсся голос, который я узнал как Тимеев. Он звучал мягко, с лёгкой дрожью, будто парень боялся нарушить хрупкий момент. — Просто отложу их на неопределённый срок… Этот случай куда загадочнее, чем я думал. Эти книги и… механизмы – они лишь подтверждают необычность ситуации, — ответил второй голос, холодный и уверенный – Альбедо, если я правильно запомнил. — Тогда каков наш план? До Монда пешком – два дня, если идти налегке. А если нести нашего замерзшего друга на носилках, то в два, а то и в три раза дольше, — в голосе Тимея сквозила тревога, смешанная с практичностью. — Если так выйдет, мы сделаем, что должны, Тимей. Но сперва – лагерь искателей у подножья. Возможно, там найдётся более удобный путь до Мондштадта… — ответил Альбедо, и его тон был таким, будто он уже просчитал все варианты. Их слова – Монда, Мондштадт – звучали как названия из сказки, но в них была странная реальность, будто я и правда оказался в чужом мире. Я не понимал ни слова, и это усиливало чувство, что я здесь – чужак, диковинка, которую они нашли в снегу. Воспользовавшись паузой в их разговоре, я медленно приподнялся, опираясь на локти, и сел на койке. Тело отзывалось с неохотой, мышцы ныли, будто после долгого перехода, а голова слегка кружилась, но я упрямо оглядел пещеру, пытаясь собрать этот странный мир воедино. Пещера была небольшой, округлой, метров десять в диаметре, с высоким сводчатым потолком, усыпанным мелкими сталактитами, что поблёскивали, как стеклянные иглы. Широкий вход, почти во всю стену, открывал вид на заснеженные горы – серые пики, окутанные низкими облаками, и поломанные сосны, торчащие из сугробов, как кости забытого леса. Снаружи завывал ветер, гоняя снежные вихри, а тусклый утренний свет едва пробивался сквозь пелену метели, окрашивая всё в бледно-серые тона. Внутри пещеры царил скромный, но продуманный порядок. Моя койка стояла у дальней стены, рядом с потемневшим деревянным ящиком, на котором лежала сложенная тряпица и глиняная кружка с водой, пахнущей железом и травами. По полу были разбросаны ещё несколько ящиков, с вырезанными на крышках незнакомыми символами, похожими на руны. У одной из стен стояли три низкие книжные полки, плотно забитые книгами и свитками. Обложки – кожаные, потрёпанные, с золотыми и серебряными буквами – выглядели так, будто их собирали веками. Некоторые книги были открыты, и я заметил странные схемы, похожие на чертежи механизмов или алхимические формулы, нарисованные тонкими чернилами. Три костра, разведённые на металлических стойках высотой около метра, наполняли пещеру теплом и мягким светом. Пламя лизало поленья, источая аромат смолы и дыма, а угли шипели, когда на них падали капли тающего льда с потолка. Рядом с одним из костров стоял небольшой котёл, в котором, судя по резкому спиртовому запаху, грелась та самая настойка, что вчера вливали мне в горло. Её аромат смешивался с дымом, создавая странно уютную атмосферу, неуместную в этой ледяной глуши. Я перевёл взгляд на своих спасителей. Они сидели за грубым прямоугольным столом у входа, заваленным раскрытыми книгами, листами пергамента и странными инструментами – то ли компасами, то ли астролябиями. Альбедо, светловолосый юноша с фарфоровой кожей, выглядел как статуя, высеченная изо льда. Его голубые глаза, холодные и цепкие, изучали меня с научным любопытством. Белый плащ, расшитый серебряными нитями, был распахнут, открывая аккуратный жилет и рубашку, слишком изящные для такой глуши. Тимей, напротив, казался более приземлённым: русые волосы, слегка растрёпанные, падали на лоб, а коричневый камзол, потёртый, но крепкий, выдавал в нём человека, привыкшего к дороге. Его карие глаза были широко распахнуты, и он смотрел на меня с робким удивлением, то и дело косясь на Альбедо, будто искал подсказки. Они замолчали, заметив, что я сижу и осматриваюсь. Их лица выражали удивление, смешанное с лёгким недоверием, будто они не ожидали, что я так быстро приду в себя. Неловкое молчание затянулось, и я решил его прервать. Крестик на шее, холодный и тяжёлый, качнулся, напоминая о Рязани, о прошлом. Я откашлялся, проверяя голосовые связки, и медленно заговорил: — Здравствуйте, — голос звучал хрипло, но уверенно. — Вы знаете русский язык? Ελληνικά? Греческий? — на греческом я слегка запнулся, но, кажется, выговорил правильно. Они переглянулись, и их лица выдали полное недоумение. Альбедо приподнял бровь, а Тимей нервно сглотнул, будто я спросил что-то невозможное. Эх, похоже, языковой барьер будет серьёзной проблемой…

***

Языковой барьер оказался крепким, как каменные стены этой пещеры. Построить хоть какой-то диалог не получалось: слова, что я бросал в воздух, тонули в их озадаченных взглядах, а их мелодичная речь оставалась для меня лишь красивым, но бессмысленным потоком звуков. Молчание, повисшее после моей неудачной попытки заговорить, было неловким, но двое моих спасителей не стали зацикливаться на этом. Светловолосый парень, чья одежда – белый плащ с серебряными нитями и аккуратный жилет – напоминала форму учёного или врача из старинных книг, переглянулся со своим товарищем. Без лишних слов они решили действовать. Сначала они помогли мне сесть на койке, осторожно поддерживая под локти. Мышцы всё ещё ныли, а колени подрагивали, будто не доверяя собственному телу, но их движения были уверенными, почти профессиональными. Затем они занялись одеждой. Из одного из потемневших ящиков, стоявших у стены, они достали чёрное меховое пальто с капюшоном. На вид оно казалось тонким, почти невесомым, но, когда я надел его, тепло тут же обволокло тело, словно я укутался в шкуру медведя. Мех внутри был мягким, слегка пах дёгтем и смолой, а потёртые края намекали, что пальто повидало немало дорог. Следом они вручили мне пару толстых шерстяных носков, серых, с грубой вязкой, и высокие кожаные сапоги, которые выглядели так, будто их сделали для какого-то знатного воина. Сапоги были украшены металлическими заклёпками и вставками, поблёскивающими в свете костров, а небольшой каблук добавлял им странной элегантности. Они оказались почти по размеру, и носки, плотно облегающие ступни, сделали их неожиданно удобными. Я невольно подумал, откуда в этой ледяной глуши такие вещи, но спрашивать было бесполезно. Приодев меня по погоде, светловолосый – Альбедо, как я помнил из их разговоров – жестом предложил сесть за грубый деревянный стол, где они недавно сидели над книгами. Я кивнул, хотя каждый шаг давался с трудом: колени скрипели, как старые петли, а боль отдавала в виски, заставляя морщиться. Деревянной походкой я добрался до стула и осторожно опустился на него, чувствуя, как спина благодарно расслабляется. Сидеть было определённо лучше, чем идти. Пока я приходил в себя, мои спасители занялись делами, не обращая на меня особого внимания, но и не оставляя совсем одного. Альбедо принялся разбирать хаос на столе: с ловкостью, выдающей привычку к порядку, он убирал книги – одни на полки, другие на ближайший ящик. Его движения были неспешными, но точными, будто он выполнял ритуал. Склянки, железные шкатулки и какие-то странные инструменты, похожие на миниатюрные астролябии, он аккуратно раскладывал на полу в ровные ряды, словно готовил их к какому-то эксперименту. Я невольно залюбовался его сосредоточенностью – в этом было что-то успокаивающее, как в тиканье часов. Тем временем русоволосый Тимей хозяйничал у выхода из пещеры, где стояли два небольших котла, которых я не заметил, пока лежал на койке. Из них тянуло аппетитным ароматом – чем-то мясным, с ноткой трав и лёгкой кислинкой, от которой желудок, до этого молчавший, вдруг напомнил о себе. Есть пока не хотелось, но я знал, что это ненадолго. Голод, затаившийся где-то в глубине, скоро даст о себе знать – я не ел, кажется, целую вечность. Тимей, похоже, это понимал: он помешивал содержимое котлов длинной деревянной ложкой, то и дело пробуя варево и бормоча что-то себе под нос. За всё время они с Альбедо обменялись лишь парой фраз, но я не расслышал их – то ли из-за треска костров, то ли из-за собственной слабости. Игнорировать меня полностью они, однако, не могли. Альбедо закончил с уборкой, сел напротив меня за стол и положил перед собой стопку чистых листов бумаги и две металлические ручки чёрного цвета. Я невольно уставился на них: ручки были редкостью в моём мире. Видел я их пару раз, да и то мельком – обычно все писали перьями, даже дворяне. У меня когда-то была одна ручка, с которой я практиковался в греческом письме, но я забыл её в деревне у кремля, когда меня спешно увозили. Эти же выглядели как произведение искусства: гладкие, с тонкими гравировками, поблёскивающими в свете костров. Альбедо, не теряя времени, взял одну из них и принялся что-то писать на листе. Его рука двигалась уверенно, выводя аккуратные строки. Я смотрел на листок, который начал заполняться странными символами – не то буквами, не то иероглифами, выстроенными в столбик. Они напоминали арабскую вязь или что-то ещё более древнее, но ничего знакомого в них не было. — Посмотри. Ты понимаешь что-либо из этого? — вдруг он закончил, перевернул лист и положил его передо мной, произнеся что-то на своём языке. Его голубые глаза, яркие и цепкие, внимательно следили за моей реакцией. — Хорошо, — ответил я хрипло, не поняв его слов, но догадавшись, чего он хочет. Я взял лист и вгляделся. Восемь строк, в каждой два слова – одно длинное, другое короткое, разделённые небольшим пробелом. Буквы, если их можно так назвать, были изящными, с завитками и резкими углами, но совершенно чужими. Я напряг память, пытаясь найти хоть что-то знакомое – может, намёк на латынь, греческий или даже церковнославянский? Но нет, ничего. Отдельные символы казались смутно похожими на буквы европейских языков, но это было всё равно что сравнивать следы птицы со следами волка. Я покачал головой, взял ручку – непривычно тяжёлую в дрожащей руке – и провёл чёрную линию, разделяя лист пополам. Пора было попробовать самому. Сначала я замер, не зная, что писать. Лист смотрел на меня, как вызов, а в голове царил лёгкий туман. Наконец, мозг ожил, и я вывел первые два слова на русском: Привет, мир Почему именно эта фраза? Не знаю. Может, потому что она простая, а может, потому что я знал, как написать её на других языках. Следом я перешёл на английский: Hello World И, наконец, на греческий, стараясь не ошибиться – с ним у меня всегда были проблемы: Γειά σου Κόσμε Я перечитал свои строчки, надеясь, что не наделал ошибок. Три корявых строки выглядели жалко рядом с восемью аккуратными строками Альбедо, но они были мои. Я протянул листок ему, отрицательно покачав головой. — Не понимаю, но, может, ты поймёшь что-нибудь? — сказал я, зная, что он не поймёт, но всё же надеясь на чудо. Альбедо взял лист в обе руки и принялся изучать, сохраняя внешнее спокойствие. Но его глаза, обычно холодные, выдали лёгкое смятение – он явно не ожидал такого. Минуту он молчал, водя пальцем по моим строкам, будто пытался найти в них смысл. — Господин Альбедо, удалось что-нибудь выяснить? — громко спросил Тимей, стоя у котлов. Он упёр руки в бока и смотрел на нас с любопытством, слегка наклонив голову. — Ещё раз убедился, что наш замороженный друг – загадка посложнее замороженных кабанов во льдах, — ответил Альбедо, не отрывая взгляда от листа. — Его речь отличается от всех известных мне языков, а тут он ещё и написал что-то на трёх разных языках, которые мне тоже неизвестны. Поразительно. — Серьёзно? Можно взглянуть? — Тимей подошёл к столу, взял лист из рук Альбедо и быстро пробежался глазами по строчкам. — Ого…Я впервые такое вижу. Откуда он вообще? Есть какие-нибудь догадки? Сидеть и смотреть, как они обсуждают мой листок, было неловко. Их голоса, хоть и непонятные, звучали оживлённо, а я чувствовал себя экспонатом в музее, который разглядывают со всех сторон. Альбедо задумался, уставившись в одну точку, его пальцы слегка постукивали по столу. — Лишь небольшие зацепки, — наконец сказал он. — Когда-то, ещё во времена ученичества, я видел похожие символы, но не могу вспомнить, где именно. Нужно возвращаться в Мондштадт и заглянуть в библиотеку госпожи Лизы. Думаю, она сможет помочь, а книги нашего друга только разожгут её интерес. — Тогда собираемся? — спросил Тимей, бросив взгляд на котлы, из которых уже тянулся густой аромат. — Обождём немного, — Альбедо моргнул и перевёл взгляд на меня. — Сначала поедим, попробуем наладить контакт с нашим другом и посмотрим на его состояние. Он, конечно, исцеляется на глазах, но тащить его, да ещё и с сумками, через Драконий Хребет никому из нас не захочется. — Это уж точно, — усмехнулся Тимей, возвращаясь к котлам. — Пойду разолью суп по тарелкам. — И про подогретое вино не забудь, — добавил Альбедо, и в его голосе мелькнула лёгкая насмешка. Я сидел, слушая их непонятный диалог, и чувствовал, как тепло костров и аромат еды медленно возвращают меня к жизни. Крестик на шее, холодный и тяжёлый, слегка качнулся, напоминая о прошлом, но здесь, в этой пещере, он казался единственным якорем, связывающим меня с тем, кем я был. Что дальше? Я не знал, но, похоже, эти двое собирались взять меня с собой – в «Мондштадт» или куда-то ещё. И, судя по всему, это путешествие обещало быть не из лёгких.

***

Спустя пару часов Языковой барьер оставался непреодолимым, но Альбедо, светловолосый юноша в белом плаще, нашёл способ, как нам всё же обменяться информацией. Его имя – Альбедо – я узнал теперь точно благодаря его выразительным жестам и схематичным рисункам человечков на бумаге, где он подписал себя и своего спутника, Тимея. Это было похоже на игру в шарады, но, к моему удивлению, работало. Горячий мясной бульон с кусочками незнакомых овощей, приправленный травами, и подогретое вино в железном стакане, пахнущее ягодами и специями, окончательно разбудили мой разум. Завтрак, приготовленный Тимеем, помощником Альбедо, наполнил тело теплом и энергией, и я смог активнее участвовать в нашем немом диалоге. Мы сидели за грубым деревянным столом, на котором, помимо бумаг, начали появляться книги – мои книги. Я узнал их потрёпанные обложки, исписанные заметками на русском и церковнославянском, и учебники, которые таскал с собой ещё из Рязани. Альбедо и Тимей с любопытством листали их, показывая мне страницы, а я, в ответ, рисовал схематичные картинки, пытаясь объяснить, о чём они. Наш «разговор» был медленным, но увлекательным. Мы узнали имена друг друга – я показал на себя и произнёс «Александр», а они кивнули, повторив свои имена. Я жестами рассказал о своём самочувствии, показав большой палец вверх, хотя колени всё ещё ныли при каждом движении. Альбедо, взяв новый лист, нарисовал, как они нашли меня: шаткий силуэт в ободранной одежде, бредущий между сугробами и скалами. Рисунок был детальным – он даже изобразил рваные края моей куртки и метель, закручивающую снег вокруг. На обратной стороне листа он продолжил: я, засыпанный снегом, с торчащими из сугроба руками и ногами, в разорванных сапогах и с голыми запястьями, будто кто-то успел обглодать кожу. Я невольно поёжился, глядя на эту картину. — Наблюдали за мной? — спросил я, показывая пальцами на глаза и указывая на рисунок. — Да, мы не сразу подошли к тебе, — кивнул Альбедо, и его жесты – указательный палец к глазам, а затем к нарисованному силуэту – подтвердили мои догадки. Я не понял его слов, но интонация была ясной. На следующем листе он изобразил себя в окружении колб и свитков, а рядом – символы, похожие на химические формулы. Похоже, он был алхимиком или учёным. Тимей, нарисованный рядом, держал в руках инструменты и книгу, явно в роли ученика. Я, в свою очередь, показал, что мои книги – это учебники по истории, математике и немного философии, нарисовав крест для церковнославянских текстов и схематичный глобус для географии. Самым захватывающим оказалось рисование карт. Альбедо начал с изображения глобуса – аккуратного, с тонкими линиями меридианов, а затем принялся вырисовывать карту на отдельном листе. Его континент был округлым, с изрезанными берегами, реками и горами, нарисованными с такой тщательностью, будто он видел их собственными глазами. Я же взялся за свою карту, полагаясь на память. Материки – Евразия, Африка, обе Америки, Австралия – ложились на бумагу неровно и очень близко, создавая почти один единственный континент, но узнаваемо. Я добавил крупные острова, вроде Гренландии и Мадагаскара, и даже попытался обозначить реки и горы, хотя детали уже путались в голове. Когда Альбедо увидел мою карту, он замер, прервав свою работу. Его взгляд метнулся от бумаги ко мне, и он указал сначала на меня, потом на карту, словно спрашивая: «Ты откуда?» Я кивнул, понимая его жест, и ткнул пальцем в европейскую часть России, примерно там, где должна быть Рязанская губерния. Альбедо нахмурился, а его голубые глаза, обычно холодные, загорелись смесью любопытства и растерянности. Он перекинулся парой фраз с Тимеем, который подошёл к столу, скрестив руки на груди. — Опять я показал что-то не то, — посетовал я, глядя, как Альбедо погружается в задумчивость. — Без моего учителя здесь не обойтись… — произнёс Альбедо, постукивая ручкой по столу и глядя на мою карту. — Всё настолько плохо? — Тимей повернул лист к себе, внимательно разглядывая мои каракули. — Хм, не думаю, что такое можно выдумать, пролежав столько времени во льдах. Да и какой смысл Александру обманывать нас? — Он не обманывает, — Альбедо покачал головой. — Мне просто нужно больше информации, иначе мы зайдём в тупик. Попробуем разобраться самостоятельно. После этого «разговора» мои спасители начали собираться в дорогу. Параллельно они проверили моё состояние: Альбедо осмотрел мои глаза, проверил пульс и рефлексы, а затем попросил выполнить простые упражнения – присесть, поднять руки, пройти несколько шагов. Я справился, хотя колени всё ещё ныли, отдавая лёгкой болью в виски. По сравнению с вчерашним днём, когда я едва мог двигаться, это было чудом, и я решил не жаловаться. Пройдёт. Меня поразила их добропорядочность. Не зная меня и не имея возможности нормально общаться, они вернули все мои вещи, даже выделили крепкую кожаную сумку взамен моей старой, которую я разрешил выбросить – она была изодрана в клочья. Я перебирал свои пожитки: несколько книг, потрёпанные письма, пара жестяных банок с консервами без этикеток, два ножа с деревянными рукоятками, пожелтевшие бинты, слипшиеся от сырости, механический фонарь с треснувшим стеклом, пара зелёных стеклянных флаконов с неизвестными микстурами и защитные очки с потёртыми линзами, которые спасали глаза от снежного ветра. Серебряный крестик на цепочке я тут же повесил на шею, чувствуя, как его холод касается груди – это было как якорь, связывающий меня с домом. Сабли – лёгкую, принадлежавшую Максыму, я повесил на пояс, а тяжёлую, Андрея, уложил в сумку. Заметив мой пояс, я вдруг понял, что ни у Альбедо, ни у Тимея оружия не было. Странно для людей, бродящих по такой глуши. — Вы даже оружие у меня не отобрали, — сказал я, шагая к столу, где уже стояли Альбедо и Тимей, готовые к выходу. — Удивительные вы люди. Они не поняли моих слов, но Альбедо слегка улыбнулся, словно уловил интонацию. Каждый из них взял по небольшой кожаной сумке, оставив, на мой взгляд, слишком много вещей в пещере – книги, инструменты, ящики. Не боятся, что кто-то залётный всё это разграбит? Но они, похоже, знали, что делают. — Идём, — махнул рукой Альбедо, направляясь к выходу. Тимей кивнул мне, и мы двинулись следом. Снаружи ждал мороз, от которого я невольно поёжился, несмотря на тёплое пальто. Ветер хлестал по лицу, забивая снегом глаза, а серые пики гор, едва видные сквозь метель, казались ещё более зловещими, чем утром. Идти обратно в эту ледяную пустыню не хотелось, но выбора не было. У меня было задание – возможно, липовое, но от этого не менее важное. Я потерял слишком много времени, провалявшись в снегах, и теперь должен был двигаться вперёд, даже если не знал, куда именно. Альбедо и Тимей, похоже, собирались вести меня в свой «Мондштадт», и я, с крестиком на шее и саблей на поясе, был готов следовать за ними – хотя бы ради ответов.