Последняя воля павших небес

***

Чёрные грозовые тучи, тяжёлые, как уголь, нависали над головой, словно готовились раздавить всё под собой. Холодный морской ветер хлестал с неистовой силой, разрывая волны о каменистый берег. Брызги солёной воды взмывали в воздух, оседая на влажной, тёмной полосе песка, которая блестела в тусклом свете угасающего дня, словно покрытая тонким слоем стекла. Редкие пучки травы и низкорослые кусты у обрыва дрожали под порывами ветра, их шелест вплетался в рёв моря, создавая беспрерывную какофонию, заглушающую любой другой звук. Высокие скалы, словно древние стражи, тянулись вдоль берега, их гладкие, мокрые поверхности отсекали всякую надежду выбраться без альпинистского снаряжения. Этот берег был не просто суровым – он отвергал жизнь с холодным равнодушием, будто сама природа здесь ненавидела всё живое, вынуждая его бороться за каждый вдох, за каждый шаг, за каждую искру надежды. Я брел вдоль кромки воды, прихрамывая на левую ногу, которая отзывалась острой, пульсирующей болью при каждом движении. Мои глаза скользили по обломкам корабля, разбросанным по песку: куски дерева, обрывки парусов, ковры, некогда предназначенные для торговли между Сумеру и Ли Юэ. Эти товары, всё ещё сохранившие товарный вид, качались на волнах или лежали, пропитанные солью, на берегу. Их яркие узоры, теперь поблёкшие от воды, казались насмешкой над былым богатством, над той жизнью, которая осталась где-то далеко, за горизонтом. Среди обломков виднелись и более мрачные свидетельства трагедии: изуродованные тела моряков, чьи конечности были неестественно вывернуты, лица раздавлены, а внутренности оголены, словно морские хищники уже начали свою жуткую трапезу. Я заметил один труп, наполовину прикрытый тёмным ковром, с отсутствующим глазом и раздавленным черепом. Дальше – пара ног без верхней части тела, возможно, откушенная акулой или разорванная силой шторма. Эти зрелища больше не вызывали во мне ужаса – я видел смерть слишком часто, чтобы она могла меня сломить. Любой, кто наткнётся на это место, мог бы озолотиться, забрав ковры и ткани, но я не думал о наживе. Моя цель была проще и суровее – выжить. После кораблекрушения я едва держался на ногах, а тело напоминало о себе постоянной слабостью и болью, которая, казалось, въелась в каждую кость, в каждый мускул. Очнувшись на берегу, я чувствовал себя утопленником, которого вывернули наизнанку. Первые минуты были настоящим адом: я кашлял, извергая морскую воду, пока спазмы не выжали из меня последние силы. Горло горело, лёгкие будто разрывались, а каждый вдох сопровождался резкой болью в груди, словно кто-то вонзал нож между рёбер. Левая нога была серьёзно травмирована – колено пульсировало, не позволяя ступать без мучений, каждый шаг отдавался в костях, как удар молота. Рука онемела, отказываясь подчиняться, что указывало на повреждение нерва, возможно, лучевого. Мелкие раны и ссадины затянулись благодаря остаткам моей целительской энергии, но общее состояние было плачевным. Я долгое время лежал на песке, глядя в серое, хмурое небо, пытаясь собрать мысли, которые ускользали, как песок сквозь пальцы. Память о трагедии возвращалась обрывками, каждый из которых был пропитан хаосом и ужасом. Я сидел в каюте, вырезая пули из дверцы шкафа, когда корабль внезапно сотряс громовой удар. Деревянные балки скрипели, словно готовясь развалиться, а крики экипажа прорезали воздух, смешиваясь с рёвом шторма. Я помню, как палуба накренилась, как вода хлынула в трюм, заливая всё вокруг. Удар по голове выбил меня из реальности, и следующее, что я помню, – это холодный песок подо мной и солёная вода, текущая изо рта. Я был один. По крайней мере, я так думал. Мои шаги были тяжёлыми, каждый давался с трудом, словно я тащил за собой невидимый груз. Я остановился, заметив следы на песке – длинные, неровные борозды, будто кто-то полз, цепляясь за землю. Следы были свежими, ещё не смытые прибоем, и вели к подножию скалы, где, наполовину прикрытая обрывком паруса, лежала фигура. Рядом валялись обломки досок и ещё один ковёр, пропитанный кровью и водой, его узоры почти исчезли под слоем грязи. Духовное зрение показало слабый, угасающий свет жизни – человек был на грани, его энергия таяла, как свеча под ветром. Я подошёл ближе, и моё сердце сжалось от узнавания. Это был Павел – человек, которого я знал как своего похитителя. Его кости торчали под кожей, как осколки стекла, кровь смешалась с песком, образуя тёмные, липкие пятна. Он пытался ползти, но не продвинулся дальше нескольких метров. Рядом валялись пустые флаконы, видимо, от зелий, которые пока ещё сохраняли ему жизнь. Его лицо, красное от слёз и покрытое потом, оживилось, когда он заметил меня. Зелёные глаза вспыхнули надеждой, и он слабо улыбнулся, несмотря на агонию, которая, должно быть, разрывала его изнутри. — Александр! — его голос был хриплым, полным облегчения, но дрожал от боли. — Архонты, ты жив!.. Как же это здорово… Ты же целитель, да? Ты можешь меня вытащить! Пожалуйста, помоги… Я не могу двигаться, ноги… они как мёртвые, а боль… она разрывает меня, как будто кто-то режет меня изнутри! Я остановился в нескольких шагах, глядя на него сверху вниз. Моя природа целителя, годами воспитанная в храме привычка помогать, шевельнулась во мне, как старый, въевшийся инстинкт. Я видел его раны. Кровь сочилась из-под кожи, смешиваясь с песком, а его дыхание было неровным, прерывистым, как у человека, цепляющегося за последние мгновения жизни. Я знал, что не в силах его спасти, но также знал, что мог бы хотя бы облегчить его боль, дать ему несколько часов, возможно, даже дней. Печати Бай Чжу, всё ещё висящие на поясе, чудом уцелевшие в шторме, могли временно блокировать агонию. Я мог бы стабилизировать его, дать ему шанс продержаться, пока не найдётся помощь. Но другая часть меня – холодная, твёрдая, наполненная гневом – напоминала, кто он такой. Павел был не просто раненым, не просто жертвой шторма. Это был человек, который похитил меня в Ли Юэ, угрожал, шантажировал, поставил под угрозу не только мою жизнь, но и безопасность Ци Ци, невинной девочки, которая ни в чём не виновата. Я вспомнил его самодовольную ухмылку, его слова, полные насмешки, когда он говорил, что я в его власти. Его угрозы, что его люди заглянут в хижину Бубу, если я попытаюсь сбежать. Его лживые обещания, что я не пленник, что всё будет хорошо, если я просто подчинюсь. Он затащил меня на этот корабль, подвергнув опасности ради своих целей, ради какой-то госпожи, о которой я ничего не знал. Если бы не удача, я мог бы уже быть мёртв по его вине. Этот человек не заслуживал ни моей помощи, ни моего милосердия. Я не стану ему помогать. — Александр, послушай меня, — продолжал он, его голос дрожал, но в нём появилась лихорадочная настойчивость, словно он цеплялся за последнюю соломинку. — Я знаю, что облажался, знаю, что был идиотом! Я не хотел, чтобы всё так вышло, клянусь! Ах… Но ты же не такой, ты помогаешь людям, я слышал о тебе!.. К-ха!.. Кхм, ты спасал даже тех, кто был на грани, я знаю, ты можешь это сделать! Пожалуйста, не дай мне тут сдохнуть, как собаке, я умоляю! Ты же целитель, ты не можешь просто пройти мимо! Я молчал. Его мольбы были отчаянными, но они лишь разжигали во мне холодное презрение. Я вспомнил, как он стоял на лестнице, окружённый своими людьми, с этой мерзкой ухмылкой. Как он говорил, что Ци Ци пострадает, если я не подчинюсь. Как он насмехался, уверенный, что я не смогу сбежать. Теперь он лежал передо мной – сломленный, беспомощный, умоляющий. Но жалости не было. Только чувство справедливости, горькое и тяжёлое, как камни этого берега. — Ты… ты не понимаешь, — Павел закашлялся, его лицо исказилось от боли, но он продолжал говорить, цепляясь за надежду. — Я могу всё исправить! Фатуи… они щедро заплатят тебе! Госпожа Синьора, восьмая из предвестников, хочет с тобой встретиться. Это всё она! Кх!.. Кха-кха!... Я должен был доставить тебя на Татарасуну, там наш объект… Назови код: 12.10.20.08, и они помогут тебе! Деньги, защита, что угодно – только вытащи меня отсюда, Саша, я умоляю! Я знаю, что был сволочью, но я могу всё исправить! — 12.10.20.08… — повторил я тихо, закрепляя код в памяти. Не потому, что верил ему, а потому, что информация могла пригодиться. Но это было всё, что я собирался от него взять. — Да, да, точно! — Павел оживился, пытаясь приподняться, но тут же рухнул обратно, застонав от боли. Его голос стал тише, но в нём всё ещё горела надежда. — Ты же умный, парень, ты знаешь, что Фатуи не бросают своих! Помоги мне, и я клянусь, ты не пожалеешь! Назови свою цену, я всё устрою! Хочешь богатство? Хочешь вернуться в Ли Юэ без проблем? Хочешь, чтобы тебя больше никто не трогал? Я сделаю это, только помоги мне, прошу! Я не хочу умирать, не так, не здесь! Я присел на корточки, глядя ему в глаза. Его взгляд был полон страха, надежды и отчаяния. Он цеплялся за меня, как утопающий за соломинку, его дрожащие руки тянулись ко мне, но не могли дотянуться. Моя рука невольно легла на нож за поясом – короткий, с толстой деревянной ручкой, которая не дала ему утонуть в шторме. Я мог бы закончить его страдания одним движением. Это было бы милосердно. Я знал, как это делается – быстро, без боли, как меня учили ещё в лазарете. Но милосердие – для тех, кто его заслуживает. А Павел заслужил только одно – свою боль. — Ты серьёзно думаешь, что я стану тебе помогать? — мой голос был холоден, как морской ветер, пронизывающий до костей. — Ты похитил меня, угрожал Ци Ци, шантажировал меня, чуть не убил. Разве такое вообще можно забыть? Думал, что можешь играть с моей жизнью, а потом просить о спасении? Ты ошибся, Павел. Это твоя вполне заслуженная расплата. И я не собираюсь её облегчать. — Нет, нет, подожди! — он почти кричал, его голос срывался на плач, слёзы текли по его лицу, смешиваясь с песком. — Я не хотел, клянусь! Это была работа, приказ! Я не выбирал, Саша! Я был пешкой, как и ты! Пожалуйста, не бросай меня здесь! Ты же целитель, ты не можешь просто уйти, ты не такой! Я знаю, ты не такой… Ты спасал людей! Дай мне шанс, умоляю! — Шанс? — я усмехнулся, и в этой усмешке было больше горечи, чем я ожидал. — Ты говоришь о шансах?.. Я целитель, да. Но не для таких, как ты. Не для тех, кто предаёт, угрожает, разрушает. Ты сам выбрал свою судьбу. — Умоляю! — его голос стал тише, но в нём было столько отчаяния, что он резал слух. — Я сделаю всё, что ты хочешь! Назови цену, назови хоть что-нибудь! Фатуи дадут тебе всё – деньги, власть, свободу! Я клянусь, я всё исправлю! Только не оставляй меня умирать! Я не хочу… не хочу так заканчивать… не здесь, не в этой грязи! Я смотрел на него, чувствуя, как внутри меня борются два чувства. Моя природа целителя и церковнослужителя кричала, что я должен помочь, что я обязан облегчить его страдания, как делал это сотни раз для других. Я никогда не отказывал, даже когда это стоило мне собственных сил, даже когда я сам был на грани. Я вспомнил, как учился в лазарете, как наставник говорил мне, что долг врача – спасать, несмотря ни на что. Но Павел был другим. Он не был жертвой. Он был моим врагом. Его мольбы, его обещания, его слёзы – всё это было попыткой манипулировать, купить моё сострадание. И я не собирался поддаваться. Не после всего этого дерьма, где мной крутили как хотели и чуть не убили в итоге. Я чувствовал, что во мне внутри души что-то сломалось, но не собирался себя «чинить». Не сейчас уж точно. — Павел, ты всё ещё не понял, — сказал я, вставая. Мой голос был твёрд, как камни под ногами. — Ты сам себя сюда привёл, и теперь распоряжайся своей смертью сам. Я не твой спаситель. И никогда им не буду. — Саша! — его крик был полон отчаяния, он пытался ползти за мной, но его тело не слушалось, и он рухнул обратно в песок. — Не надо! Прости! Я всё исправлю, клянусь! Не оставляй меня умирать! Пожалуйста, Саша, вернись! Я не хочу умирать!.. Я шагал прочь, вдоль берега, игнорируя его стоны, которые тонули в шуме ветра и волн. Дождь усилился, превращаясь в ливень, холодные капли хлестали по лицу, смывая соль и песок. Молния разрезала небо, гром эхом отозвался в скалах, будто природа сама подчёркивала мою решимость. Внутри меня всё ещё боролись долг целителя и гнев человека, которого предали. Я чувствовал, как моя рука сжимает нож за поясом, как часть меня всё ещё хочет вернуться, чтобы закончить его страдания. Но я подавил это чувство. Павел не заслуживал даже быстрой смерти. Он заслужил только одно – свою боль, свою беспомощность, свой конец. — 12.10.20.08, — прошептал я, закрепляя код в памяти. Это было единственное, что я взял от Павла. Его мольбы, его обещания, его боль остались позади, растворяясь в рёве моря и ливня. Я не оглянулся. Не было нужды. Этот берег и так заберёт всё, что осталось.