Последняя воля павших небес

***

Инадзума, Сумеру, а теперь и Фонтейн… Список моих «достижений» пополнялся с пугающей регулярностью. Уже в трёх регионах Тейвата я успел примерить на себя роль заключённого и полюбоваться миром сквозь стальные прутья решётки. Честно говоря, я до сих пор не определился, как к этому относиться: то ли как к досадному недоразумению, то ли как к своеобразному знаку качества моей бурной деятельности. Наверное, мой старый знакомый Аратаки Итто, случись ему узнать об этом, пришёл бы в полный восторг. Он наверняка похлопал бы меня по плечу, оглушительно расхохотался и заявил, что я наконец-то стал «настоящим мужиком». Но, боюсь, он был бы единственным, кто счёл бы эту ситуацию поводом для гордости. Для меня же приятного в происходящем было катастрофически мало. Тягучая неопределённость и вынужденная ограниченность пространства давили на плечи, с каждой минутой становясь всё тяжелее. В тесной тёмной камере царила та самая специфическая тишина, которая бывает только в казенных домах: она не успокаивала, а лишь провоцировала тревогу, заставляя воображение рисовать самые мрачные сценарии. В голову настойчиво лезли дурные мысли, от которых трудно было отмахнуться. Больше всего мне не хотелось верить, что всё это – очередная постановка Театра. Я слишком хорошо помнил Сумеру, где они через некого мудреца мастерски обложили меня со всех сторон, обвинив во всех мыслимых грехах и едва не доведя дело до смертного приговора. Сейчас ситуация пугающе походила на события тех дней, вызывая неприятное чувство «дежавю», но я изо всех сил старался гнать эти параллели прочь. Я ведь был предельно осторожен. Свою маскировку я не нарушал ни на йоту, никого не исцелял, на публике безупречно отыгрывал роль респектабельного Алекса Минчи. К тому же план Алисы был исполнен филигранно. Все факты говорили в пользу того, что Театр здесь ни при чём. К тому же, их почерк обычно был иным – грубее, прямолинейнее. Они всегда стремились устранить меня как можно быстрее, не тратя время на тонкости. Чтобы хоть как-то занять себя, я активировал духовное зрение. Мир вокруг на мгновение подернулся дымкой, проступили скрытые потоки энергии. Внимательно осмотрев каждый сантиметр своей темницы, я не обнаружил никаких скрытых ловушек или хитроумных капканов. Были лишь стандартные магические плетения, предназначенные для подавления способностей узников-магов – о них мне тихо шептали богини, пока я изучал камеру. Времени у меня было предостаточно, ведь местная стража порядка на все мои вопросы отвечала коротким и сухим «ждите». Это ожидание казалось мне унизительным и несправедливым. Хотелось возмутиться, потребовать объяснений, «покатить бочку», как говорят в народе, но, по правде говоря, катить её было абсолютно некому. В непосредственной близости от моей камеры жандармов не наблюдалось. Лишь в самом конце длинного, тускло освещенного коридора, на посту, сидели двое дежурных. Они лениво переговаривались о чем-то своём, изредка позвякивая чашками с чаем. Эти люди были просто рядовыми работягами, которые ничего не решали и лишь послушно исполняли чужую волю. Поэтому мне ничего не оставалось, кроме как сидеть на жесткой скамье и ждать, когда маховик фонтейнского правосудия или же беспредела сделает свой следующий оборот. Ждать пришлось мучительно долго. Время в камере текло по своим особым, тягучим законам, и к тому моменту, когда за узким окном окончательно воцарилась глухая ночь, моё терпение уже начало подходить к концу. Наконец, тишину коридора нарушил резкий, лязгающий звук. К моей двери подошёл жандарм и принялся демонстративно звенеть связкой ключей, выбирая нужный. — Оу, неужели, про меня наконец вспомнили. — С тобой хочет поговорить начальник, — сурово бросил мужчина в форме, когда замок с неохотным скрипом поддался. — Всплыли кое-какие новые детали твоего дела, которые необходимо обсудить немедленно. — Обсудить детали с обвиняемым посреди ночи? — я позволил себе иронично хмыкнуть, поднимаясь с жесткой койки. — Какая трогательная оперативность. — Не умничай, — пренебрежительно отозвался жандарм. Он распахнул дверь настежь и отошёл чуть в сторону, освобождая проход. — В твоих же интересах сейчас во всём разобраться и всё обсудить, а не просиживать здесь штаны бесконечно долго. Выходи. Я решил не вступать в бессмысленные препирательства. Молча вышел в коридор, где краем глаза заметил ещё парочку жандармов. Они стояли поодаль, нарочито расслабленно прислонившись к стене, но их напряжённые взгляды и руки, лежащие на рукоятях оружия, ясно давали понять: в случае малейшего лишнего движения они вмешаются без раздумий. — Идите за мной. И без глупостей, мсье, — хмыкнул мой конвоир и уверенно зашагал вперёд по коридору. Смерив взглядом «группу поддержки», я последовал за своим проводником. Идти, к счастью, оказалось недолго. Мы миновали несколько одинаковых дверей, поднялись по крутой лестнице на этаж выше и прошли ещё один длинный, тускло освещенный пролёт. Конечной точкой оказался «кабинет», который при ближайшем рассмотрении меньше всего походил на рабочее место чиновника. Это была комната для допросов: серая, неуютная, с небольшим крепким столом в самом центре и четырьмя стульями по обе стороны. Но главной деталью было массивное зеркало почти во всю стену. Я сразу понял, что оно с секретом – наверняка это было окно с односторонней видимостью, за которым сейчас кто-то притаился, фиксируя каждое моё слово. — Садитесь и ждите. Скоро начальник подойдёт, — коротко бросил проводник и, прежде чем я успел что-то уточнить, вышел наружу, с сухим щелчком заперев за собой дверь. Странное дело, конечно… Но я не стал брыкаться или выказывать недовольство и в этот раз. Вместо этого я спокойно занял место у дальней стены, выбрав позицию так, чтобы в поле моего зрения одновременно находились и входная дверь, и то подозрительное зеркало-окно. И в полном одиночестве я просидел ещё около часа. Просто сидел и ждал, не понимая, кого именно и ради чего. Ожидание начинало по-настоящему раздражать, но этих эмоций было явно недостаточно, чтобы я начал терять самообладание и показывать характер. Хотят меня подобным образом «промариновать», измотать неопределённостью? Да пожалуйста. Я готов посидеть, пока это не представляет прямой угрозы моей жизни. Вскоре в тишине коридора зазвучали приглушённые шаги. Входная дверь распахнулась, впуская внутрь вовсе не тех, кого я ожидал увидеть. Вместо сурового начальника жандармерии в комнату вошла неизвестная мне дама в строгом тёмном платье и мужчина средних лет. Последний выглядел довольно странно: на его лице блуждала какая-то глуповатая, заторможенная улыбка, а взгляд был расфокусированным, словно он только что изрядно выпил в ближайшем кабаке. Жандарм, который их сопровождал, даже не зашёл внутрь – он молча закрыл дверь с той стороны. Я мгновенно насторожился, всё тело подобралось, как у хищника перед прыжком. В духовном зрении, вроде бы, обычные люди, но это ещё ничего на значило. Однако внешне я остался неподвижен, лишь внимательно наблюдал за тем, как эта странная парочка неспешно занимает места за столом прямо напротив меня. — Господин Минчи, примите наши искренние извинения за то, что заставили вас так долго томиться в ожидании, — произнесла дама, грациозно опускаясь на стул напротив. Она расправила складки своего тёмного платья и впилась в меня внимательным, изучающим взглядом. — Столько дел, столько бюрократических формальностей пришлось преодолеть, чтобы наконец попасть в это… дивное место. Её улыбка была безупречно вежливой, но холодной, как лёд на вершинах Драконьего хребта. — Учитывая, сколько времени я провёл в этих стенах, мне уже начало казаться, что жандармерия решила любезно предоставить мне личные покои, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально ровно и светски. — Но давайте не будем ломать комедию и тратить время на пустые любезности. Перейдём сразу к сути: кто вы такие и что вам от меня нужно? Дама едва заметно хмыкнула, и в её глазах промелькнула искра иронии. — Вижу, пребывание в казематах пришлось вам не по душе. Вполне понимаю. В своё время мне тоже не посчастливилось оказаться в подобном заведении. Сырость, полумрак, давящая тишина… страх. А ведь это всего лишь изолятор временного содержания. Настоящая тюрьма в разы мрачнее. Например, нижние уровни крепости Меропид, куда вполне может угодить алхимик, который по своей неопытности или неосторожности отправил на тот свет нескольких почтенных искателей приключений своими изделиями. Она сделала эффектную паузу, наклонившись чуть ближе. — Мы с вами, господин Минчи, сейчас стоим на своего рода берегу. Здесь решается судьба одного амбициозного алхимика, и выбор зависит сугубо от него самого. Он сам определяет свой путь, как и все мы. И в этом выборе я могу как помочь вам благополучно отчалить от этого опасного берега, так и… позволить вам отправиться на самое дно. — Я прекрасно понимаю, к чему вы клоните, — прервал я её, сохраняя внешнее спокойствие. — Но вы так и не ответили на мой вопрос. — И не ответим. По крайней мере, в том объёме, на который вы рассчитываете. Разумеется, я не назову своего имени, как не назовёт его и мой спутник. Но могу сказать следующее: я тоже тесно связана с миром алхимии и, как и вы с недавних пор, сотрудничаю с Гильдией. Она вздохнула, и в её голосе зазвучали нотки искреннего огорчения. — Видите ли, я была крайне расстроена, узнав, что часть нашей законной прибыли теперь уходит к вам. Более того, вы умудрились заинтересовать главу столичного филиала, который выразил желание заключить с вами эксклюзивный долгосрочный контракт. Не поймите меня неправильно, господин Минчи. В этом мире обычным людям, лишённым великой магии или высоких покровителей, крайне сложно добиться успеха. Особенно там, где крутятся большие деньги. Везде пролезают таланты, маги, гении… а простому, незаурядному человеку остаются лишь крохи со стола. Она обвела комнату рукой, словно указывая на несправедливость мироздания. — Алхимия – одно из немногих поприщ, где честный труд и упорство обычного человека могут принести плоды. Я и мои ученики годами строили этот успех. Сотрудничество с Гильдией – наш важнейший актив. Мы долго работали над тем, чтобы развить в Фонтейне культуру торговли зельями, чтобы каждый мог их купить или продать. Мы создали этот рынок с нуля. И нам, признаться, очень обидно, когда кто-то приходит на всё готовое и фактически отбирает у нас хлеб. У вас отменные зелья, я не спорю. Но вы продаёте их по вызывающе низким ценам, что наносит сокрушительный удар по рынку. Было лишь вопросом времени, когда что-то должно было случиться… — она многозначительно замолчала, намекая на причину моего ареста. Я сидел и слушал этот монолог, и с каждым её словом у меня словно гора с плеч сваливалась. Это был не Театр. Не Бездна. И даже не Фатуи. Это были обычные негодяи, мелкие хищники, которые решили избавиться от конкурента, используя свои рычаги влияния и топорный шантаж. Если бы не моя маскировка, я бы наверняка не сдержал победной улыбки, но мне удавалось сохранять беспристрастное выражение лица. — Теперь я вас понимаю, — произнёс я. — Но всё же не совсем ясно, зачем был нужен этот дешёвый цирк с арестом? Неужели нельзя было проявить хоть каплю культурности и обсудить всё за чашкой чая? — Это вовсе не цирк, — уже не столь дружелюбно отрезала дама, хотя фальшивая улыбка всё ещё блуждала на её губах. — Обвинение против вас уже сформировано. И поверьте, нам не составит труда провести дело через городской суд, минуя верховный, и отправить вас прямиком в Меропид. Свет увидит это дело или нет – зависит исключительно от результата нашего нынешнего разговора. А что касается культуры… безусловно, вы правы. Но практика показывает, что люди гораздо охотнее идут на компромисс, когда находятся в заведомо проигрышной позиции. — Грубовато, но логика в этом есть, — признал я, слегка кивнув. — Зачем размениваться на любезности, когда за спиной такие интересные связи в самой столице? Мы обменялись понимающими, почти сообщническими улыбками. — Хотелось бы услышать конкретику, — заявил я, — Чтобы не отнимать друг у друга драгоценное время. — Конечно. Думаю, вы и сами уже всё поняли, господин Минчи. Все обвинения будут… досадно забыты. Вы обретете свободу в ту же секунду, как выйдете из этой комнаты. Но в обмен я прошу вас навсегда отказаться от алхимического бизнеса на территории Фонтейна. Вы вольны продавать свои эликсиры в другие страны или частным лицам за границей, но никакой торговли с гражданами нашей страны или официальными организациями, включая Гильдию. Это всё. Согласитесь, я не прошу ничего невозможного. Одно ваше слово – и вы свободны. Интересный поворот. С одной стороны, я действительно ничего не терял. Личина Алекса Минчи была лишь временным прикрытием, и я легко мог от неё отказаться. Но с другой… с какого это перепуга я должен идти на поводу у каких-то выскочек, возомнивших себя хозяевами города?! — Нет, — спокойно ответил я, расплываясь в ответной улыбке и с наслаждением наблюдая, как вытягиваются лица моих собеседников. — Если вы полагали, что меня можно так легко прогнуть жалкими угрозами и шитыми белыми нитками обвинениями, то вы глубоко заблуждаетесь. Возможно, эта схема безотказно работала с «простыми людьми», о которых вы так пеклись, но я к ним не отношусь. И связи у меня, смею вас заверить, куда более интригующие, чем вы можете себе вообразить. Хотите довести дело до конца? До суда? Пожалуйста. Посудимся. Только чур потом не плакать, когда сами окажетесь в «сыром, тёмном и страшном месте». Я улыбнулся ещё шире, видя, как дама начала терять самообладание. — Однако я всё же человек разумный и могу понять ваше желание защитить свой заработок и труд. Я выбрал Фонтейн своим домом во многом спонтанно. И в целом я готов изменить это решение и подыскать себе другую страну для жизни и изысканий. Но мне крайне необходимо, чтобы заинтересованные лица компенсировали мне все убытки, связанные с покупкой поместья и его дорогостоящим ремонтом. Я ведь уже купил здесь поместье и землю… — А ты не слишком ли оборзел, парень? — подал голос мужчина, до этого хранивший молчание. — Молчи! — резко оборвала его дама. Она выглядела теперь предельно сосредоточенной. — Звучит… любопытно. Но я не настолько наивна, чтобы верить на слово каждому встречному, кто заявляет о «больших связях». — Ваша осторожность – похвальное качество, оно вам очень пригодится в камере, куда вас неизбежно закинут, — уверенно парировал я. — Можете мне не верить, это ваше право. Но выбор прост: либо мы сейчас приходим к компромиссу, который предложил я, либо доводим ситуацию до критической точки, где мы и проверим, у кого связи длиннее, хм. Мне казалось, моя фамилия должна говорить сама за себя и недвусмысленно намекать на мою принадлежность к Шабашу Ведьм. Так что… Соглашайтесь. Я просто уеду в другую страну, не буду путаться у вас под ногами и прощу вам эту маленькую оплошность с арестом. В комнате повисла тяжелая тишина. Слышно было только, как тикают часы где-то за стеной. Кажется, дама теперь понимала, что поймала не ту мышку в свой капкан. — Сколько? — наконец глухо спросила дама. — Ты это серьёзно?! — опешил её спутник, округлив глаза. — Я сказала тебе – замолчи! Я взяла тебя для компании, а не для советов, — прошипела она на него, после чего снова повернулась ко мне. — Сколько моры вам нужно, чтобы вы навсегда покинули Фонтейн? — Пять миллионов, — не моргнув глазом, выдал я. — И вы не увидите меня здесь уже через пару дней. Внутренне я уже предвкушал результат. Я и так планировал отправиться в Натлан к шаманам, так почему бы не совместить приятное с полезным? Алекс Минчи официально покинет страну, а спустя время Саша сможет вернуться в свой особняк на берегу реки с очень приличным капиталом. — Я не стану торговаться, но физически не могу передать вам больше трёх миллионов, — произнесла дама после недолгих раздумий. — Контракта с Гильдией у нас ещё нет, средства ограничены. Я сделал вид, что мучительно размышляю, хотя внутри всё пело. — Ну что ж… на компромиссы готов идти и я. По рукам. Три миллиона – и я исчезаю.

***

Ночной Кур-де-Фонтейн встретил меня серебристым блеском мостовых и прохладным бризом, веющим со стороны залива. Я шёл по направлению к водному вокзалу, стараясь сохранять невозмутимый вид, хотя внутри всё ещё пело от странного, почти азартного удовлетворения. Сумка на плече приятно оттягивала руку – оговоренная сумма была передана мне с такой поспешностью и почтительным трепетом, что я невольно почувствовал укол досады. — «Всё-таки продешевил», — мелькнула циничная мысль. С той легкостью, с которой эти господа расстались с золотом, можно было смело требовать и все десять миллионов. С другой стороны, три миллиона моры – более чем достойная компенсация за испорченный вечер и временные неудобства. — Я до сих пор под впечатлением, — раздался в моей голове мягкий, полный искреннего удивления голос Макото. — С какой естественностью и ледяной уверенностью ты держался! В какой-то момент мне показалось, что перед ними сидит совершенно другой человек. Настоящий, тертый жизнью аристократ, а не наш Саша. — Это уж точно, — отозвалась Руккхадевата, и я почти почувствовал её задумчивый взгляд. — Там, в комнате для допросов, я видела только «господина Минчи». Холодного, расчетливого и опасного. Я даже на мгновение сама поверила в твою легенду и немного растерялась, наблюдая за этим превращением. — Честно говоря, я и сам немного удивлён, — ответил я им мысленно, обходя высокого жандарма-мека. — Но, знаете, я ведь не то чтобы играл... В тот момент я был предельно искренен в своём желании не дать себя в обиду. Наверное, пришлось только лицо держать для приличия, чтобы не сорваться на иронию, но в остальном… Видимо, во мне проснулась какая-то скрытая жилка. Чувствую себя сейчас кем-то вроде Дори, и, знаете, ни капли об этом не жалею. Я поправил лямку тяжелой сумки. — Мне совершенно не хотелось сдаваться и идти на поводу у этих выскочек. Но и тратить месяцы жизни на судебную волокиту, доказывая свою правоту – удовольствие сомнительное. Так что компромисс получился идеальным, как по мне. Хотя странно, что эта дама так быстро сдала назад. Я готовился к долгой осаде. — Да, это подозрительно. Но, скорее всего, она просто не владела всей полнотой информации о тебе, — предположила Руккхадевата. — Вероятно, всю «грязную работу» и сбор данных она поручила тому недалёкому мужчине, а он видел лишь верхушку айсберга. Но когда она увидела тебя вживую, услышала про Шабаш Ведьм и почувствовала твою уверенность… она всё поняла. Поняла, что совершила фатальную ошибку, выбрав не ту цель. Для неё было важнее сохранить остатки власти и собственную свободу, чем цепляться за несколько миллионов. Богиня сделала паузу, и её голос стал суше: — Ты сумел вырваться из этой ловушки, Саша. Но, если честно, в будущем эту систему стоило бы разворошить до самого основания. Страшно представить, сколько талантливых людей, не обладающих твоими ресурсами и связями, были ложно обвинены или просто изгнаны из страны такими вот методами. — Согласен, — мрачно отозвался я. — Оставлять это так нельзя. Но сейчас я исполню свою часть сделки – Алекс Минчи исчезнет из Фонтейна так же внезапно, как и появился. А вот когда сюда спустя время прибудет Александр… этой злой схеме придёт конец. С этими мыслями я переступил порог водного вокзала.

***

Аквабус мерно покачивался на волнах, разрезая ночную гладь воды. На линии «Клемантин» в этот час не было ни души, кроме меня и механического мелюзины-водителя, который бесстрастно следовал заданному маршруту. Я закинул руки за голову и растянулся на сиденьях верхней палубы, подставив лицо прохладному ночному ветру. Настроение было на редкость светлым. Несмотря на недавний арест и несколько часов, проведённых в казенных стенах, я чувствовал себя победителем. В конце концов, важен был итоговый результат, а он превзошёл все ожидания. В сумке, прижатой к боку, лежали три миллиона моры – плата за мой блеф и за их страх перед Шабашем Ведьм. А ведь я даже не знал, насколько они влиятельны. Просто бросил имя, как козырную карту, и они тут же сложили лапки. Значит, Шабаш в Тейвате – это не просто кружок по интересам, а сила, с которой боятся связываться даже те, у кого в кармане правосудие Фонтейна. Но теперь у меня были и средства, и свобода. И, что самое приятное, за мной не выслали погоню. Эти дельцы так сильно хотели, чтобы Алекс Минчи исчез, что даже не рискнули проверить, блефовал я или нет. — Значит, в скором времени отправляемся в Натлан? — тихий, мелодичный голос Макото раздался в моей голове, гармонично вплетаясь в шелест волн. — Да, — ответил я вслух, не заботясь о том, что выгляжу как сумасшедший, разговаривающий сам с собой. — Эту точку нам обозначили ещё в Ли Юэ. И раз уж Алексу здесь больше не рады, самое время сменить обстановку. Займёмся изучением духовных связей. Пора бы нам уже понять, как вернуть вам ваши собственные тела. Не дело это – сидеть у меня в заложницах, не имея возможности заниматься своими делами. Должно быть, это доставляет вам массу неудобств… Я почувствовал странное тепло, словно невидимая ладонь Макото ласково погладила меня по волосам. Физически её здесь не было, но ощущение было настолько реальным, что я невольно прикрыл глаза. — Не думай об этом в таком ключе, Саша, — легко отозвалась она. — Единственная причина, по которой мы вообще существуем сейчас как отдельные личности, – это ты. Твоя душа стала для нас якорем. И если на твоё восстановление или наши поиски потребуется время, мы будем ждать столько, сколько нужно. — И мы не воспринимаем это как заточение, — добавила Руккхадевата своим спокойным, мудрым голосом. — Мне, честно говоря, даже привычнее иметь связь такого толка, а не обременять себя физической оболочкой. Твой внутренний мир, Саша, принял нас так искренне, что нам здесь более чем комфортно. По крайней мере, мне – точно. — И мне тоже… — эхом отозвалась Макото. Мирная беседа и созерцание ночного неба действовали убаюкивающе, пока тишину не разорвал резкий голос Мэй. Она материализовалась рядом, её маленькие кулачки вцепились в мой рукав, и она изо всех сил затрясла мою руку. — Мастер, вставай! Скорее! Впереди что-то происходит! Я мгновенно сел, сбрасывая с себя остатки неги. Тревога в голосе Мэй была слишком явной. Я встал на ноги и вгляделся в темноту по курсу движения аквабуса. Моё сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, отдаваясь в ушах тяжёлыми толчками. Там, впереди, ночную тьму разрывало багровое зарево. Столб огня и дыма поднимался к небу, и судя по направлению, горело именно там, где стоял мой особняк и находилась мирная деревенька. — Сука! — вырвалось у меня. Я не стал дожидаться, пока неповоротливое судно довезёт меня до ближайшей остановки. Одним резким движением я перемахнул через перила и спрыгнул на узкий каменный парапет водной линии. Подошвы сапог с силой ударились о камень, но я даже не почувствовал боли. Я сорвался на бег, вкладывая в каждое движение всю свою ярость и страх. Я бежал по технической дорожке вдоль путей, стремительно обгоняя мерно гудящий аквабус. В голове билась только одна мысль: лишь бы успеть. Лишь бы это был не мой дом. Лишь бы люди были живы. Воздух превратился в раскалённое железо, забивающее лёгкие гарью и сладковатым, тошнотворным запахом жжёной плоти. Те несколько километров, что отделяли водную линию от поместья, я преодолел в каком-то безумном трансе. Ноги двигались сами, мышцы работали на пределе, а в висках пульсировала не просто кровь – там бился раскалённый свинец. Когда я ворвался на пригорок, перед глазами разверзся ад. Мой дом, мой «тихий причал», который я так бережно восстанавливал вместе с богинями и ведьмами, теперь напоминал огромный скелет, объятый рыжим пламенем. Окна лопались, выстреливая осколками стекла, точно слёзами из расплавленного хрусталя. Ниже, у реки, деревня превратилась в огненное кладбище. Криков не было слышно – только жадный рёв огня и утробное рычание тварей, что выходили из тёмно-фиолетовых трещин в воздухе. Голову пронзила первая волна боли. — Ай!.. Она была странной – не физической, а какой-то… другой, словно тысячи игл одновременно прошили кору головного мозга, пытаясь вытравить из него текущую реальность. Я пошатнулся, схватившись за голову, но проигнорировал этот спазм и бросился к распахнутым, искореженным воротам. Во дворе было тесно от тьмы. Существа Бездны, копирующие хиличурлов и других монстров Тейвата, застыли среди обломков мебели и разорванных книг. Но страшнее были они. Марионетки Театра. Изящные, фарфоровые они стояли среди нескольких трупов деревенских жителей. Я увидел старика Себастьяна, который ещё утром махал мне рукой, когда я уходил. Он лежал у порога моего дома, его пальцы всё ещё сжимали садовые ножницы. Он бежал сюда. Они все бежали сюда, к «сильному и богатому господину», ища спасения. А я… я в это время торговался за три миллиона моры. — Нет… — выдохнул я, и мой собственный голос показался мне чужим, механическим. — Ах, Каслана, Каслана… — сверху, с обгоревшего карниза второго этажа, донёсся голос. Чистый, холодный русский язык ударил по моим нервам сильнее, чем вид трупов. Я поднял голову, и мир вокруг начал двоиться. Фантомные образы другого города – серого, гранитного, заваленного снегом и пеплом – начали накладываться на горящее поместье. — Ничему тебя жизнь не научила, — марионетка сидела на краю, свесив ноги. — Мы ведь уже проходили через это. Сколько раз нужно сжечь твой мир, чтобы ты перестал строить песочные замки? Неужели ты действительно верил, что маскировка этих престарелых неудовлетворённых ведьм из Шабаша укроет тебя от нашей охоты? Она двигалась неестественно – её суставы щелкали, а движения были слишком резкими. — Думал, мы просто порадуемся за твою фиктивную смерть и сгинем в небытии? — она запрокинула голову и зашлась в сухом, надтреснутом смехе. — Ха-ха-ха! Другие марионетки подхватили смех, создавая безумную какофонию. В моей голове в этот момент что-то окончательно лопнуло. Голоса Макото и Руккхадеваты, что пытались до меня докричаться, стали тихими, заглушёнными белым шумом. — План был неплох. Правда, — она подошла ближе. — Если бы мы не имели частицу тебя самого, тогда бы и правда поверили в смерть в Разломе. Но как бы ты ни прятался за очередным новым именем, твоя суть фонит на весь мир. Помнишь Петроград? Помнишь, как небо стало чёрным от очередной смертоносной бури, а этот жалкий город взрывался изнутри? Нынешний пожар – лишь жалкая пародия на ту бурю. А всё почему? Потому что куда бы ты ни пришёл, ты приносишь с собой гибель. Всё из-за тебя. Всегда из-за тебя! Из-за твоей гордыни! — Заткнись… Боли больше не было. На её место пришёл холод. Абсолютный, космический холод, выжигающий все человеческие чувства. — Ты украл личность давно мёртвого целителя, строил из себя героя в мёртвом угасающем мире… А теперь Архив Пустоты решил поиграть в алхимика!.. Но истинная суть ведь в том, что ты – лишь сломанный инструмент, который должен быть утилизирован. Я чувствовал, как мои пальцы начинают светиться тусклым, золотистым светом, а реальность вокруг меня начала идти рябью. — Мне даже немного тебя жаль, Каслана. Столько лет погони… — в голосе марионетки больше не было насмешки, только монотонный приговор. — Но Архив Пустоты должен быть уничтожен, нравится тебе это или же нет. Такова Последняя Воля мастера Отто. Ты – опасная частица «проклятого мира», который должен был сгореть дотла. И теперь Бездна дала нам достаточно сил, чтобы закончить то, что мы не смогли сделать в прошлом из-за твоего невероятного упрямства. В этот раз, Каслана, я не буду твоим союзником, как это было в прошлом. Никаких душевных бесед… В этот раз я – твой враг. Твари Бездны сорвались с места одновременно, а за их спинами, разрывая реальность, открывались новые разломы. Марионетки вскинули руки, и тонкие, почти невидимые нити натянулись в воздухе, готовые полосовать плоть. Я закрыл глаза лишь на мгновение, чувствуя, как внутри поднимается нечто иное – чуждое и древнее. — Значит… — мой голос стал абсолютно лишённым интонаций, резонируя сразу на нескольких частотах. — Пора вспомнить, как это делается. Холод внутри вытеснил всё. Боль, ярость, скорбь – всё это схлопнулось в одну точку, оставив после себя лишь стерильную, ледяную пустоту. Взгляд сфокусировался, превращая хаос двора в упорядоченный набор мишеней. Больше не было Саши, ни Алекса. Был инструмент, вышедший на пик своей эффективности. Когда твари рванули разом, я даже не сдвинулся, но в руке из чистого золотого света мгновенно вытянулся тяжелый, угловатый тесак. Первый митачурл обрушил топор, но я просто сместился в сторону – ровно настолько, чтобы сталь прошла в миллиметре от плеча. Ответным движением я всадил золотое лезвие ему под челюсть. Раздался сочный, влажный хруст: клинок пробил череп насквозь и вышел сверху. Я не стал тратить время на то, чтобы вытащить его – просто разжал пальцы, позволяя оружию рассыпаться искрами, и тут же соткал в обеих руках по короткому клинку. Мир превратился в смазанный калейдоскоп из огня и золота. Я двигался неестественно быстро, на самой грани того, что может выдержать человеческий костяк. Марионетки пытались опутать меня нитями, но я прыгнул в самую гущу, превращаясь в режущий вихрь. Клинки пели, с каждым взмахом вырывая куски фарфора. Подсечка, удар локтем в маску – и голова марионетки разлетается в пыль, а её тело ещё секунду стоит на месте, прежде чем рухнуть. Монстр Бездны попытался схватить меня сзади огромными лапами. Не оборачиваясь, я выбросил назад локоть, одновременно выпуская из него короткий, мощный шип из плотного золотого света. Раздался чавкающий звук – шип пробил грудину твари. Я резко рванул руку вверх, буквально вскрывая монстра от живота до горла. Чёрная жижа залила мне рукав, но я даже не моргнул. Моё тело работало в идеальном резонансе с силами внутри. Ладонь коснулась земли – и во все стороны ударила фиолетовая волна Электро, смешанная с изумрудными иглами Дендро. Тварей вывернуло наизнанку. Тех, кто не сгорел заживо от разрядов, прошили ядовитые побеги, вырываясь прямо из их тел. Я не давал им времени. Я был везде. Схватив одну из марионеток за лицо, я с размаху впечатал её в каменную стену. Хруст крошащегося фарфора смешался с треском моих собственных суставов, работающих на износ. В другой руке материализовалось короткое копье – я метнул его, пригвождая сразу двух мелких тварей к горящим воротам. Копье взорвалось золотой шрапнелью, превращая их в решето. Я не чувствовал усталости. Я чувствовал только ледяное удовлетворение от каждого уничтоженного объекта. Наконец двор затих, наполнившись лишь гулом пламени и шипением испаряющейся крови. Я выпрямился среди этой мясорубки. Моё лицо было залито тёмным ихором, пальто превратилось в грязные лохмотья, но дыхание оставалось ровным и холодным. Я посмотрел на свои руки – они мелко дрожали от перенапряжения, но под кожей всё отчетливей проступало ровное золотое свечение. Медленно подняв голову к марионетке на крыше, я понял: во мне не осталось ни капли Саши. Только тишина. Только готовность убивать дальше. — Это всё? — мой голос был мёртвым. Я не стал дожидаться, пока пыль осядет, и в мгновение оказался рядом с ней. Марионетка не собиралась принимать честный бой. Едва мой топор разворотил кладку, она, изогнувшись дугой, спружинила и сиганула с края крыши. Она не падала – она летела, и целью её была не земля. В паре метров над мостовой пространство вдруг задрожало, и прямо в воздухе разверзлась рваная пасть червоточины. — Не уйдешь, мразь! Всё произошло на инстинктах, быстрее, чем глаз мог зафиксировать движение. Я не спрыгнул следом – я просто вложил остатки всей своей мощи в замах. Золотой топор в моих руках вспыхнул так ярко, что на мгновение затмил пожар особняка, сменившись мечом, по которому плясали фиолетовые вспышки. Я метнул его. Оружие сорвалось с ладоней золотым снарядом, прочерчивая воздух и ввинчиваясь в пространство. Марионетка уже наполовину исчезла в провале, её фарфоровое лицо в последний раз блеснуло из тьмы торжествующей усмешкой, но в этот самый миг меч влетел в червоточину следом за ней. Дыра схлопнулась с оглушительным хлопком, выдавив волну сжатого воздуха. Я замер на краю крыши, тяжело дыша. Связь с мечом оборвалась – он улетел в Бездну и, судя по звуку, нашёл свою цель. Но праздновать было нечего. Я развернулся, глядя вниз, на реку. Особняк был лишь началом. Там, в деревне, завывания монстров становились всё громче. Тьма Бездны кишела среди домов, пожирая всё живое. — Ещё не закончил... — выдохнул я. Я просто шагнул с крыши вниз, даже не пытаясь смягчить падение магией. Мои ноги ударились о землю с такой силой, что плитка под сапогами разлетелась в крошку. Не оборачиваясь на догорающий особняк, я рванул к деревне. Каждый мой шаг оставлял на земле выжженный след от Электро. Холод внутри требовал продолжения. Если Театр хотел стереть меня из этого мира, им стоило прислать кого-то посильнее. Я не вошёл в деревню – я в неё ворвался. Если особняк был прелюдией, то здесь началась настоящая мясорубка. В моих руках прямо из вязкого ночного воздуха соткались две длинные, хищно изогнутые сабли, от которых во все стороны летели фиолетовые разряды. Первая группа тварей Бездны, окружившая амбар, даже не успела издать утробного рыка. Я пронесся сквозь них живым смерчем. Первый взмах – и три головы, объятые темным, маслянистым пламенем, покатились по дороге. Второй взмах на обратном движении – и ещё две туши распались на ровные половины, истекая чёрным ихором, который шипел на камнях, как кислота. Я рубил так, как никогда прежде. В моих движениях не было ни человеческой грации, ни сомнений – только чистая, математическая точность уничтожения. Мои руки работали быстрее, чем глаз мог уловить блеск стали. Огромный митачурл, чья плоть была исковеркана скверной, попытался преградить мне путь массивным щитом. Я даже не замедлился. Взлетев по поверхности щита, как по ступеньке, я в прыжке скрестил сабли на его шее. Одним рывком я лишил его головы и, не дожидаясь, пока обезглавленная гора мышц рухнет, оттолкнулся от его плеч, вонзаясь в самую гущу мелких теней. Это было кровавое пиршество стали. Сабли пели, рассекая воздух и мерзкую плоть. Каждое движение сопровождалось сочным, хлюпающим звуком разрываемой ткани и сухим хрустом костей. Я не фехтовал – я крошил врагов в мелкое месиво. Тварь попыталась вцепиться мне в ногу – удар тяжелым каблуком раздробил ей череп в кашу, а мгновением позже моя левая рука отсекла лапу другой, посмевшей замахнуться. Я был повсюду одновременно. Мои сабли оставляли в ночном воздухе светящиеся дуги, которые продолжали резать врагов даже после того, как я уходил вперёд. Электро-заряды бешено скакали от клинка к клинку, превращая каждое попадание в микровзрыв, разрывающий монстров изнутри. На причале я влетел в самую гущу. Вправо, влево, крест-накрест. Темная кровь Бездны заливала мне лицо, ослепляла, но мне было плевать. Я не чувствовал сопротивления. Для моего нынешнего состояния их тела были не прочнее мокрой бумаги. Удар – и монстр разделен вдоль. Укол – и тень лопается, как перезрелый гнилой плод. Я рубил, колол, кромсал, не оставляя за собой ничего, кроме тишины и дымящихся ошметков. Когда последняя тварь попыталась ускользнуть в темноту переулка, я метнул одну из сабель. Она провернулась в воздухе и пригводила врага к стене дома, пройдя сквозь него, как сквозь масло. И всё… стихло. Только рев пожара вдалеке и тихий плеск воды. Я остановился посреди площади. Клинки в моих руках начали вибрировать и медленно рассыпаться золотой пылью, не выдерживая бешеного ритма. Я тяжело дышал, и каждый вдох обжигал лёгкие, как битое стекло. Я огляделся. Деревня, которую я полюбил за прошедшие месяцы, была мертва. Обгоревшие остовы домов, тела тех, кого я знал по именам, и клочья чёрного тумана, тающего под луной. Весь мой «причал», весь мой покой – всё это было лишь иллюзией, которую Театр разбил вдребезги за одну ночь. В голове снова вспыхнула боль. Она была такой силы, что я пошатнулся, выронив остатки золотого света из рук. В ушах зазвенело тысячи колоколов, а перед глазами поплыли образы – другие костры, другие смерти, тысячи лиц, которых я не мог вспомнить, но чью гибель чувствовал на своих плечах. — А-а-агх! — я вцепился пальцами в волосы, сжимая голову так, будто пытался раздавить череп. Золотое свечение под кожей рук пульсировало в такт боли, медленно угасая и оставляя после себя мертвенную бледность. Я больше не мог здесь находиться. Каждый камень, каждое дерево напоминало о том, что Алекс Минчи умер вместе с этим особняком. Не разбирая дороги, я побрел прочь от площади. Я не смотрел на выживших, не смотрел на пламя. Я шёл, шатаясь, как пьяный, прижимая ладони к вискам, словно пытаясь удержать внутри рассыпающееся на куски сознание. Куда? Глаза не видели пути, только тьму и остатки звезд. Я просто уходил в ночь, в пустоту, прочь от пепла своей неудавшейся мирной жизни.