Правда или ложь

Среди пышно цветущего сада Цзинь Гуанъяо стоял один. Никто его так глубоко в саду не заметил бы и случайно. Разве что этот кто-то, как и он сам, искал место безлюдное, тихое и прекрасное. Пионы пышно цвели всюду, куда падал взгляд. Ветви деревьев утопали в свежей зелени листвы. Всё это решительно не шло настроению единственного живого человека среди этого великолепия. Привычная улыбка слетела с его губ увядшим бутоном. В пространство перед собой Цзинь Гуанъяо смотрел сосредоточенно и в то же время рассеянно. Его сердце щемило ожиданием беды, ведь названый брат всё смурнее на него смотрел, а претензии становились все злее и обиднее. Казалось, Не Минцзюэ уже просто не верит ни единому слову. Всё считает ложью. Не то чтобы без причины… И какими бы обоснованными ни были мысли и слова Не Минцзюэ, как бы ни старался Цзинь Гуанъяо забыть когда-то бесценную заботу — всё равно не получалось. Он знал, что виноват, знал, что ничего не может поправить. И, конечно же, знал, что не свернет с избранного пути. Он так глубоко задумался, что заметил присутствие посторонних рядом с собой только тогда, когда до ушей донеслись шаги и почти сразу же голову обожгло болью. Недостаточной, чтобы он потерял сознание, но вполне пронзающей и всезаполоняющей. — Кто… — тихо прошептал Цзинь Гуанъяо. Язык плохо его слушался и мысли не строились быстрее языка. Вот и язык сплоховал, не выговорил инстинктивного вопроса. Впрочем, отвечать ему никто не собирался, а поддых ударили сапогом. Полы золото-желтых клановых одежд мешались перед глазами с черными точками боли. Не выдержав и не желая держаться, Цзинь Гуанъяо застонал. Как по сигналу нападавшие засмеялись неровным гнилым хором, ужасом донося до блекнущего сознания простую мысль — их не меньше шести. — Пора напомнить, где твое место, гнида, — выплюнул тот, что бил. Он стоял прямо перед Цзинь Гуанъяо и явно собирался вмазать еще. Не успел. Те, что пришли с ним, явно подчинялись только своим черным мыслям. И если этот хотел бить, то остальные быстро повалили на землю. Запястья руками вжимали в холодный камень брусчатки, которой была выложена эта нелюдимая аллея. На каждую руку по одному нападающему. Ноги в стороны разводили еще двое. Цзинь Гуанъяо пинался на автомате, но на самом деле еще не до конца пришел в себя. Сильные удары, никак не блокированные, могли и вырубить. И лучше бы вырубили. Не пришлось бы в полусознании четко ощущать, как задирают подол ханьфу, как раздирают штаны в причинном месте. Рвут ткани и нижних одежд, открывая доступ к сурожно поджавшимся яичкам, небольшому члену и отверстию, которое явно собрались осквернять напавшие. Цзинь Гуанъяо открыл рот, чтобы угрожать, а ему тут же всунули в рот пальцы. Между ног сидел тот, что больше хотел избить, а не трахнуть. Он поганенько ухмылялся, прежде чем медленно издевательски протянуть: — Соси, шлюха, ты же знаешь, что надо делать, чтобы даже такое единение было безболезненным. Цзинь Гуанъяо с ненавистью воззрился на этого идиота и крепко, с силой сомкнул зубы. В рот хлынула кровь и через мгновение кость поддалась, хрустя и разламываясь. Если бы он был простым человеком, то не смог бы откусить своему насильнику пальцы. Но он не был. На губы вернулась привычная улыбка. Наверное, все в крови, они смотрелись пугающе, но адепты его ордена смеялись. Не слишком громко, не могли заглушить задушенный вопль того, теперь немного беспалого. Он выл через сжатые зубы, прижимая к себе раненую кисть и инстинктивно отполз в сторону. Цзинь Гуанъяо улыбнулся шире и наконец выплюнул пальцы, откушенные по вторую фалангу. — Неудачник, — тихо, среди хохота, сказал один из напавших. Он и отпихнул от Цзинь Гуанъяо раненного предшественника. Вот уж кто не стал размусоливать. Прямо перед глазами налил на пальцы текучей густой жижи, резко пахнущей цветами, растер по своему члену и навалился. Как бы Цзинь Гуанъяо ни пытался облегчить для себя неизбежное, как бы ни расслаблялся, а не смог избежать боли. Он попытался вырвать руки, напрягся всем телом, но его крепко держали, похотливо смотрели и явно собирались поиметь все. Первый уже грубо начал свое дело. *** Всякий раз, когда он приезжал в Ланьлин Цзинь, Не Минцзюэ чувствовал усталость и раздражение. Или усталость от раздражения. Его и без того не сладкий характер портился еще сильнее в предвкушении лжи и лицемерия, которыми пропиталась здесь даже земля. Но центром, источником, для него уже давно был один человек, ускользавший от него в течение всего сегодняшнего приема — Цзинь Гуанъяо. В пору было уже схватить за грудки и прижать к стене, но какой же тогда получится разговор “по чести”? Да и прижать к стене можно лишь того, к кому можешь прикоснуться. Этим вечером к Цзинь Гуанъяо он не мог даже подойти. Мешали другие адепты, главы более мелких орденов, советники и прочие, и прочие. Казалось, все и всё ополчилось сегодня против их встречи. Когда Цзинь Гуанъяо улыбался очередному прихлебателю Ордена Цзинь и вел с ним какой-то диалог на другом конце зала, Не Минцзюэ присел за стол. Там же сидел его брат и о чем-то щебетал с миловидной заклинательницей. Все были заняты своими делами, а Не Минцзюэ наблюдал за тем, кого отчаялся спасти и теперь жаждал только покарать. Он редко оставался вот так наедине со своими мыслями. Чаще всего в нем кипела кровь и в её жаре растворялись все его мирные мысли. Сейчас же он вынужденно пребывал в покое. Это был важный приём и портить его безобразным скандалом, конечно же, он не собирался. Поэтому позволял себе только взгляд, вместо того, чтобы растолкать толпу и схватить Цзинь Гуанъяо за горло. Не Минцзюэ зажмурился и выдохнул. Перед ним один из слуг ловко поставил чашу с выпивкой, а причин отказываться не было. Выпив и отвлекшись еще на мгновение, он увидел Цзинь Гуанъяо уже мельком. Тот тут же скрылся за колонной. Первым желанием было рвануть вслед, но потом он вспомнил, что решил не устраивать скандала сегодня, а в том, что удержит себя в руках уже уверен не был. В конце концов, разговор предстоял важный. Судьба этого паршивца — Сюэ Яна — должна была решиться руками ордена Цзинь. И тот самый Цзинь, что исчез за колонной, обещал… Не Минцзюэ криво улыбнулся своим мыслям. Он же сам не верил этим обещаниям. Сколько они уже знакомы с… да, он был знаком еще с Мэн Яо. Он знал его еще хорошим человеком, прекрасным воином. И манипулятором. И последнее подвергало сомнению оба первых утверждения. Пялясь в пустоту, туда, где последний раз мелькнула фигура Цзинь Гуанъяо, он думал о том, что его уже не спасти. И эту горькую мысль он запил не менее горьким напитком. А перед глазами в тот же выход в сад, за колонной, проследовали пятеро адептов ордена Цзинь. Они смотрелись как банда босяков с самой темной улицы беднейшего городка. От них разило опасностью как от своры бешеных собак, но никто, ни один человек в зале не проводил их взглядом. Не Минцзюэ некоторое время смотрел на беззаботных или слишком занятых гостей Башни Кои. Ему не потребовалось много времени, чтобы решить проследить за теми, кто ушел раньше. В худшем случае он получит все доказательства, что Цзинь Гуанъяо уже не спасти. Почему-то в голову не лезло ни единой другой мысли, кроме тех, где названый брат что-то замышляет. Не Минцзюэ шел след в след, хотя и не видел тех, кого преследовал. Ему и не нужно было. Никто не прятал своих следов, никто бы и не подумал здесь за кем-то следить. Конечно, вряд ли Цзинь Гуанъяо собирался планировать что-то в месте, где его могут случайно увидеть, но обсудить мелкие злокозненные планы с потенциальными исполнителями — это было возможно. Или оплатить услуги? Да кто же постигнет этот низкий, но изворотливый ум! Уж точно не Не Минцзюэ. Но он точно знал, что ничего хорошего от Цзинь Гуанъяо не ждал. Когда он приблизился к месту, где собрались те, за кем он следил, то чуть не растерял все мысли и способности. Даже сокрытие собственного присутствия, коим он владел в совершенстве, чуть не слетело с него, когда его глазам открылась совершенно невероятная сцена. Губы Не Минцзюэ против воли разомкнулись в изумлении. Неужели и это подстроенная сцена? Это же подстроенная сцена? В голове упорно билась мысль, в которую Не Минцзюэ свято верил, но то, что он видел глазами в неё не вписывалось. С какой стороны ни смотри, но перед глазами разворачивалось настоящее зрелище. С настоящей кровью. Когда откушенные пальцы упали на землю, а группа негодяев продолжила себя вести как группа негодяев, которая хорошо осознавала, что делает и где границы — тогда Не Минцзюэ усомнился. Пусть он видел первый удар, видел и последующие — все настоящие. Окаменевши не в бессилии, а во всепоглощающем неверии, он всё видел. И как Цзинь Гуанъяо сопротивлялся, и как его легко скрутили… А что самое поразительное — насильники обладали немалой духовной силой. Без оружия и сразу оглушенный Цзинь Гуанъяо и правда мог бы с трудом вырвать победу в этой схватке. В подстроенной схватке, как иначе. Она слишком сильно напоминала сцену давным давно уже представленную глазам Не Минцзюэ. Вот только тогда все было в угоду выгоде Цзинь Гуанъяо. Что же сейчас этим он мог получить? Неужели думал, что Не Минцзюэ купится второй раз? Да и не мог он верить, что за него заступится тот, кто уже давно ему лишь названый брат, а по сути верный противник его методов. Вот только прямо перед глазами Не Минцзюэ в рот Цзинь Гунъяо запихали тряпку, когда он не сдержал мучительного стона, когда его насиловали. По-настоящему насиловали. Этого не могло быть, но было. Один из цзиневских ублюдков, державший правую руку Цзинь Гуанъяо, пошло потер себя между ног и глумливо сказал, подгоняя: — Быстрее. Даже если порвешь не слегка, кому он скажет? Другие насильники только заржали. Даже тот, кому недавно откусили пальцы, уже их прирастил и держал одну из ног Цзинь Гуанъяо, засмеялся со всеми вместе, а потом добавил: — Наберись терпения. Я следующий. — Ну уж нет. Ты ему за свои пальцы зад рви последним, а я не хочу совсем уж по мясу, — добавил тот, что до этого молчал. Не Минцзюэ замутило. Он всё еще не мог отринуть мысль, что это зрелище для него. Но никак не мог понять зачем ему такое зрелище. Ведь Цзинь Гуанъяо действительно нечего получить от него. Просто нечего просить, нечего требовать, нечего желать. А вот у насильников не было нехватки желания, когда первый закончил, он поменялся местами с нетерпеливым и тот принялся за дело с немалым энтузиазмом. Навалился всем весом, оперся ладонями по бокам от Цзинь Гуанъяо и вгонял с такой силой, что даже сквозь тряпку прорывались мучительный скулеж. Не Минцзюэ почувствовал усилившийся запах крови. Он так стоял, что видел скорее лицо Цзинь Гуанъяо и когда второй стал трахать его с такой силой, что, казалось, продавит им землю. Тогда плотно зажмуренные глаза обманщика и подлеца, павшего человека, которого Не Минцзюэ не думал, что можно уже спасти, распахнулись и он попытался брыкаться. С какой же силой его осадили. Били в живот, по лицу. И трахали друг за другом. А Не Минцзюэ стоял и смотрел. С каждым ударом, с каждым кончившим глубоко в тело Цзинь Гуанъяо насильником, он все меньше верил в то, во что верил непоколебимо. Перед его глазами тот, кто извивался, словно змея, был пойман и растоптан. По-настоящему. Он невидящим взглядом смотрел в звездное небо перед своим взором, а Не Минцзюэ понял, что боится отвести взгляд. И в этот момент он осознал, что сам совершил только что нечто за гранью прощения...