Правда или ложь

*** Боль начала застилать разум. Хотя насильники в начале и воспользовались маслом, чтобы облегчить себе процесс, но это практически не имело смысла, после того, как четвертый приступил к делу. Бедра Цзинь Гуанъяо горели огнём, казалось, что его дерут не отростками из плоти, а деревянными палками. Удары, которыми его попытки сопротивления гасили, оказались достаточно сильными, чтобы сломать ему пару ребер, повредить внутренние органы и один из протоков энергии Ци. Бесстрастное небо перед глазами и аромат цветов недолго позволяли притворяться, что ничего такого не происходит, но с каждым движением становилось, всё невыносимей. Казалось, он просто не выдержит… Если не телом, то разумом... Когда его мучители в очередной раз поменялись местами, пыхтя от возбуждения и уже не кончая в считанные секунды, а растягивая своё извращенное удовольствие. Тогда Цзинь Гуанъяо зажмурился, утратив веру в небо, в котором так и не смог потеряться. Он сам себя уговаривал еще немного потерпеть. В конце концов, то место, откуда он был родом, наверняка знало немало таких уговоров… В этот момент на его лицо и брызнуло теплое и безошибочно узнаваемое по запаху — кровь. Он неверяще с трудом разлепил ресницы, хотя уже понял, что всё переменилось. Руки, плотно державшие его запястья и щиколотки, пропали, как и нависающее над ним тело. Первое, что он увидел открыв глаза — труп с отсеченной головой и тот, кого он однажды уже заставлял прийти себе на помощь, стоял с окровавленной саблей. — Не надо… — только и успел проскулить кто-то, на кого Цзинь Гуанъяо не смотрел. — Ты должен благодарить, ведь ты умрешь быстро, — в знакомом голосе не сквозил гнев, к которому привык Цзинь Гуанъяо, но в нем было бешенство, о котором со времен Аннигиляции он успел подзабыть. Может, боли его тело немного меньше, он бы и с большим интересом наблюдал за происходящим, но сломанные ребра не давали особой подвижности, истраченные силы приковывали к земле. Он мог лишь смотреть на Не Минцзюэ, который скупыми движениями расправился с насильниками Цзинь Гуанъяо еще до того, как те смогли это понять. Собственная отрешенность и отупление не тревожили. Цзинь Гуанъяо не осознавал их, он просто наблюдал за Не Минцзюэ. Как тот хмурился, глядя на свою саблю, как очевидно избегал смотреть в сторону спасенного им, но презираемого человека. И только Не Минцзюэ, наконец, смело поднял взгляд и двинулся к нему, как к Цзинь Гуанъяо вернулось чувство реальности. Видно его слишком сильно били по голове, раз он позволил себе валяться бездумной сломанной куклой среди настоящих трупов. Попытавшись свести ноги, подумав о приличиях и благородстве, столь важных для Не Минцзюэ, он понял, что не может толком прикрыться. Лохмотья, в которые превратились его одежды, были изорваны так, словно их драли когтями дикие звери. Цзинь Гуанъяо просто нечем было скрыть те части тела, что обычно не принято так открыто показывать. Его тянуло посмеяться над ситуацией, ведь насилие и распущенность это такие разные вещи, но как же он сейчас выглядит в глазах Не Минцзюэ? Как бы хорошо он не читал людские сердца, а его прочесть не смог. Наверное, потому и поспешил скрыть с глаз долой вид своих бедер в синяках и того, что он не видел, но чувствовал крайне поврежденным. Единственным способом казалось сесть, что Цзинь Гуанъяо и сделал. Он не ожидал таких ощущений и не сдержал голоса. Охнул на грани слышимости. Если бы он знал, какие поразительные изменения этот невольный вздох сотворит с Не Минцзюэ… он бы хныкал и стонал с самого первого дня знакомства. *** Не Минцзюэ убрал саблю сразу, как только закончил разбираться с псами в человеческом обличьи. Вытерев саблю о тело последнего зарубленного мерзавца, он закрепил её у пояса и замешкался. О чем он думал, когда бросился на помощь? Это он четко осознавал — он думал, что его обманывают. Поэтому медлил, поэтому смотрел. Но что же с того момента, как понял, что всё по-настоящему? Настоящее насилие, итоги которого он видел прямо сейчас перед собой, он мог бы узнать и сразу. Но тянул и сейчас перед ним лежал Цзинь Гуанъяо, повреждения которого он аккуратно прощупал не прикасаясь, ведь так привык не доверять. Или пытался сам перед собой оправдать длительное бездействие, итоги которого теперь были перед глазами? Непростительно… Но не успел Не Минцзюэ привести свои мысли в порядок, как Цзинь Гуанъяо закопошился. Его движения были странными и нелепыми, он явно пытался прикрыть своё тело, но не мог ни нормально приподняться, ни нащупать достаточно большой и не рваный кусок ткани. А когда наконец сел, то на грани слышимости не сдержал боли. Этот звук, то ли стон, то ли вздох что-то обрушил в Не Минцзюэ. Наверное, твердокаменную веру в то, что Цзинь Гуанъяо самый подлый из людей и каждый, на кого он обращает взор — его жертва. И самого Не Минцзюэ на колени. Он рухнул так близко к голым бедрам Цзинь Гуанъяо, что тот дернулся в испуге и хотя лицо его практически ничего не отразило, а вот мучительный звук повторился. — Брат… — начал было Цзинь Гуанъяо и звук его голоса тут же поднял волну гнева в Не Минцзюэ. Как он мог не замечать этого в себе? Как столько лет не пытался понять самого себя? — Скажи, что не ты это подстроил! Простой вопрос требовал простого ответа, но как же с Цзинь Гуанъяо всегда было не просто. Не Минцзюэ внимательно смотрел на его лицо, собираясь прочесть на нем правду, как всегда мог сделать, а прочел то, чего никогда и не видел на нем — гнев. Это было поразительно. Эмоция, которой всегда уступал он сам, на лице Цзинь Гуанъяо пробежала легкой тенью и осталась бы незамеченной, ведь ничем больше не была выдана. Тонкие губы не дрогнули, когда он произнес: — Брат… уйди. Жестко и коротко. Цзинь Гуанъяо так не говорил. И из грязи, в которую его только что снова втоптали, он тяжело выбирался много-много лет, и никогда не ступил бы вновь. Ничего не отрицал, а гнал от себя. Для Не Минцзюэ не нужно было больше никаких доказательств. Он верил не словам, он верил всколыхнувшейся на грани ощущения злости, что не обуревала этого человека никогда, а сам он её слишком хорошо знал. В его сердце она не успокаивалась много лет. Взор Не Минцзюэ смягчился, а губы дрогнули улыбкой, словно он освободился от много лет мучившей боли. Как же он мог так долго ничего в себе не замечать? Пытаться залечить раны словами, а не делами… Больше это не повторится. Руками в крови он расстегнул свои верхние парадные одежды, глядя Цзинь Гуанъяо прямо в глаза. И тот упрямо их не отводил, только дрогнул, когда Не Минцзюэ накинул на его плечи свою одежду. Его губы разомкнулись в удивлении, но ни звука не слетело с них. Поднявшись на ноги, Не Минцзюэ протянул руку открытой ладонью вверх. Прежде чем принять помощь, Цзинь Гуанъяо долго недоверчиво смотрел и ладонь его мелко подрагивала, когда он все же решился. Наверняка он не ожидал, что резким рывком его поставят на мгновение на ноги, а через следующее — отправят на плечо. — Брат! — Цзинь Гуанъяо настолько растерялся, что в кои-то веки не смог найти, что сказать, он просто елозил, пытаясь освободиться и тихонько поскуливал от боли. — Успокойся, — властно начал Не Минцзюэ, но быстро себя одернул. Он же сам только что решил, что сделает всё, чтобы залечить когда-то нанесенные тогда еще Мэн Яо раны. Уже спокойнее он пояснил: — Я забираю тебя в Цинхэ Не. Почему-то это не успокоило Цзинь Гуанъяо, а только усилило сопротивление, да вернуло ему дар речи. — Брат, ты с ума сошел? — гневное шипение над ухом мешало значительно сильнее брыканий и Цзинь Гуанъяо на одном предположении не остановился: — Решил избавиться от меня там, потому что все только порадуются, если я исчезну? Разве пристало воину... Ий! С тонким писком Цзинь Гуанъяо снова коснулся ногами земли. Не Минцзюэ поставил его перед собой, но ни на волос не дал от себя отстраниться. — Разве помнишь ты от меня такой подлости? — Не Минцзюэ положил ладони на худые плечи на контрасте показавшиеся изможденными. Цзинь Гуанъяо отвел взгляд: — Не помню… Но и понять, что у тебя в голове — не могу. Никогда не мог. Что ж, если у них и было что-то общее, то это как раз оно — ни один не мог понять другого. Да и не пытался. Но из общего кое-что тоже было — при возможности проигнорировать чуть ли ни что угодно они оба теряли спокойствие и свой образ мыслей друг перед другом. Не Минцзюэ готов клясться, что Цзинь Гуанъяо прямо или косвенно признавался в злодеяниях только ему и никому другому. Жаль, что он раньше не думал об этом. Жаль, что раньше не осознавал, что его никогда не перестанут волновать бедовые мысли когда-то близкого человека. Если бы раньше Не Минцзюэ понимал, как важен ему он, то не отпустил бы тогда из благих побуждений. Оставил бы при себе и не дал осквернить этому проклятому ордену развратников. Залечил бы уже нанесенные раны и… Он смотрел в макушку не покрытую привычным головным убором и вынуждал себя признаться. Хотя бы для начала самому себе — увиденное по жестокой случайности разогнало его кровь в жилах не только огнем гнева и возмущения. Но и заставило дыхание потяжелеть, а мысли помутиться. И если насилие, к которому он так легко прибегал, в увиденном было ему противно, то бледная кожа и разведенные в стороны бедра будили глубоко в душе зависть… ту, что быстро вырастает в ревность. Пока Не Минцзюэ думал и метался в собственных мыслях, Цзинь Гуанъяо в чем-то засомневался и поднял удивленный и выжидательный взгляд, перевел его на крепко держащие его ладони и снова посмотрел в глаза. Если и можно было молчать дальше, то удерживать Цзинь Гуанъяо пришлось бы уже силой, его взгляд не был кроток как обычно. И Не Минцзюэ ответил единственное в чем сейчас не сомневался: — Я забираю тебя в Цинхэ Не потому, что не должен был и отпускать. Глаза Цзинь Гуанъяо округлились, рот приоткрылся, и лаконичное и всё объясняющее таковым для него явно не оказалось. Поэтому Не Минцзюэ снова закинул его на плечо, подавляя усилившееся сопротивление и тут же встал на свою саблю. Поднявшись в воздух, как он и ожидал, от сопротивления остались лишь возмущенные крики.