Кровь и тьма

      Арес сжимает кулаки и наклоняется вперед, до рези в глазах всматривается в мутную линзу, ловя каждое движение. Там, далеко, так неизмеримо далеко, что поверишь — лететь наковальне девять дней и ночей — идёт его и не его бой. Там юный принц Подземного мира рвётся наверх, опять и опять, погибая, возрождаясь и вновь беря в руки меч. Арес впечатлен его упрямством и стойкостью, Арес почти очарован им, и мало кого может припомнить, кто вызывал бы столь же острое желание — увидеть, встретиться, ввести в близкий круг.       Над головой принца пылает широким венцом ослепительная ярость даров бога войны. Это тешит самолюбие. Арес, пусть он и не слышит, как и остальные, обращённых к нему слов, но твёрдо знает — и иногда читает по губам — предназначенную ему искреннюю благодарность. Он нужен принцу, действительно нужен, это не любезная формальность и даже не мальчишеское любопытство, желание проверить, а что будет, если.       Принц бьётся, кружит обманчиво легко, разит свирепо и стремительно, и Арес бьётся вместе с ним. Это и его ноги тоже скользят по каменным плитам Тартара обманным отступлением. Это и его руки тоже сжимают цепко полыхающий и искрящийся меч. Это и на его глазах тоже очередной проклятый лопается перезрелой дыней, окропляя окрестности чёрной жижей. И сердце заходится в груди диким ликованием, упоением собственной силой и собственной победой.       Арес чуть встряхивается — негоже на Олимпе настолько падать в свои ощущения, лучше всегда быть настороже, обитель богов далеко не так блаженна и безопасна, как хотят верить в то смертные. И все же, как восхитительно прекрасен сын Аида, и как он сам оказался прав, согласившись на то очень и очень странное предложение своей дражайшей сестрицы. Арес легко и самую малость досадливо качает головой — ведь чуть не упустил шанс.       На наполненное ледяной вежливостью и будто с трудом, через губу сказанное скупое предложение Афины помочь их общему двоюродному брату из Подземного мира он согласился по большей части от скуки. Скука вообще была частой спутницей олимпийцев. Свою многочисленную — о, хвала неукротимой энергии Зевса, и пусть укротится она уже хоть кем-то наконец, — родню он предпочитал лишний раз не видеть, но тут как будто толкнуло что-то, повело невидимой рукой. Идея с дарами показалась странной, ненадёжной и слишком зыбкой, может быть, даже слишком завязанной на очень себе на уме Гермеса и совсем уж непонятного Харона. Но спорить Арес тогда не стал, решив просто понаблюдать на первых порах, во что оно выльется. Вылилось поначалу в разочарование: уж слишком слаб и бессмысленен показался ему принц. Но принц всё не сдавался и не сдавался, всё шёл и дрался к своей цели.       Арес оценил. Кто сказал, что он, воплощённая война, ценит только силу тела? Силу духа — не менее, а её в принце оказалось на десятерых. А ещё, и в этом бы Арес не признался и не признается никому — самому себе-то с трудом — он чувствует обжигающе острое и ясное родство в желании идти против бессмысленных правил, в стремлении самостоятельно писать свою жизнь и плести ее нить, в дурном бесстрашии и бунте против висящих над головой устоев.       Арес яростно и жадно надеется, что встретит наконец уже принца в самом скором времени. И тогда, лично уже, наградит самыми ценными дарами.