Кровь и тьма

      Когда сам Зевс-громовержец сзывает остальных богов, Арес только передёргивает плечами от смутного беспокойства. На Олимпе достаточно глашатаев, передающих любую весть и любую волю, но раз их посчитали не подходящими сейчас, не означает ли это весть слишком дурную и слишком значимую?       Арес нехотя идёт к площади перед дворцом Зевса, остаётся стоять сбоку от остальных богов, нимф и героев, не слушая их перешёптываний, не обращая внимания на их взгляды. Смотрит в лицо своему отцу, щурится выжидающе и скрещивает руки на груди. Странно греются мечи в ножнах на спине, точно чуют скорую кровь на своих остриях.       Зевс, поднявшись на несколько ступенек лестницы, обводит всех тяжёлым взглядом из-под нахмуренных бровей, вспыхивают, точно далёкие зарницы, его глаза и голос раскатывается далёким, но угрожающим рокотом идущей бури.       Арес слушает вполуха, пока его отец негодует на непочтение со стороны смертных, презрение высших законов бытия и сопротивление судьбе и воле богов. Это он уже слышал, такое количество раз, что с трудом сдерживается, чтобы не зевнуть во весь рот и не лязгнуть с размаху крепкими зубами, пугая младших богинь. Вот только поводы для божественного негодования уже достаточно давно столь мелки, даже мелочны, что Арес не понимает, как на такое можно злиться всерьёз. Ладно наказывать — это можно делать и на вполне холодную голову, но всё остальное…       Он трёт глаза с усталой скукой, не обращая внимания на остальных богов, и по-настоящему начинает вслушиваться, только когда слово берёт Афина.       — Владыка Зевс, что же случилось в мире смертных, настолько тебя взволновавшее?       — Воплощённая смерть, проводник душ Танатос, пропал, — слова грохают в наступившей тишине, и Арес замирает, хмурится и не верит. Что такого могло случиться с бессмертнейшим из всех бессмертных? — Он уже давно не собирает души, не помогает упокоиться тем, чей черед пришёл, и смертные ропщут и перестают почитать нас.       — Но что могло случиться со Смертью? — недоумевает Афина, смотрит прямо перед собой, погружается в свои думы.       — Быть такого не может! — в голос восклицает Арес, заглушая ещё один вопрос сестры и вызывая недовольный ропот вокруг себя, делает несколько шагов вперёд, упирает кулаки в бока и повторяет: — Нет и быть не может на свете такой силы, что сможет его одолеть!       — Одолеть можно далеко не только силой или оружием, — с раздражением и снисхождением произносит Зевс. — Возможно, он пленён или одурманен, возможно, был обманут чужим криводушием и хитроумием…       Он говорит что-то ещё, но Арес как глохнет, не слышит и не слушает.       Пленён.       Слово неподъемно падает на загривок, лупит под дых и раскалённым оловом заливается в уши.       Пленён.       Арес слепо смотрит на свои запястья, где кожа самую малость светлее и шершавее, чем на остальном теле. Он помнит, хорошо помнит, каково это — быть пойманным, быть скованным. Быть совершенно беспомощным. Помнит это липкое, ледяное, ужасающе-унизительное чувство, даже воспоминания о котором так и хочется соскрести острым с кожи. Помнит бесконечное ожидание вместе с пониманием собственной ненужности тем, кто и правда мог бы прийти.       Так не должно быть. Просто НЕ-ДОЛ-ЖНО.       Чувства перехватывают горло, сердце выстукивает боевым барабаном, перед глазами повисает туманом кровавая ярость. Арес скалится по-звериному и как со стороны слышит собственный охрипший голос.       — Я спасу его!       Он рывком выходит вперёд, плечами и локтями расталкивая замешкавшихся богов и богинь у себя на пути. Запрокидывает голову, преисполненный раскалённой решимости и чистого ощущения правильности этого порыва и решения. Зевс приподнимает брови, Афина удивлённо, кажется, охает, голоса остальных олимпийцев сливаются для Ареса в единый поражённо-недоверчивый гул.       — Что ведёт тобой? — произносит, наконец, Зевс, и в облачной гриве его волос мелькают колючие искры — предвестницы грядущей гневной вспышки, если ответ на вопрос будет неверным. — И что ты будешь делать с тем, кто посмел пойти против воли богов и самой Смерти?       Арес только становится прямей, хотя куда уж больше, бесстрашно смотрит Зевсу в глаза, но в самый последний момент понимает, что расскажи он про желание намотать чужие кишки на ось своей колесницы и содрать кожу узкими ремнями с виновника заживо — может вообще остаться на Олимпе, получив только гневную отповедь о недопустимости таких деяний, о собственной безголовой кровожадности, а ещё молнию в нагрудник.       Хотя сейчас Арес действительно жаждет крови. Жаждет мести и чужой боли, но старается облечь всё в угодные отцу слова, только глаза пылают ярче жерла вулкана.       — Мной ведёт… необходимость напомнить смертным, где их место, и восстановить порушенный ход вещей, — он говорит почти тихо, хрипло от перехватывающего горло бешенства, но всё равно очень звучно. — Напомнить, что есть уважение к богам и трепет перед ними. Что же до виновника — он будет отдан на суд Подземного царства и его владыки. Невредимый.       Арес шумно раздувает ноздри, перекашивает лицо в дикой клыкастой ухмылке. Он пообещал Зевсу неприкосновенность одного, но не всех его окружающих, а значит, они будут полностью в его власти.       — Да будет так! — через тягомотно долгую паузу восклицает Зевс, с пальцев его срывается в пол тонкая молния, подтверждая, что решение окончательно и неоспоримо, и Арес, громко хмыкнув, залихватски свистит в два пальца, призывая своих запряжённых в колесницу коней. Остаётся сделать самую малость — найти Танатоса.

***

      Вечерний воздух над Коринфом упоителен. Пахнет морем, свежим и йодистым, сладостью цветущих садов и пряностью иссыхающих трав. Аресу в целом наплевать, его волнует лишь одно — не ошибся ли Гипнос, выискивая из своих видений и попыток докричаться до брата место, к которому тот оказался привязан.       Но вот кони ржут взволнованно, и Фобос всё тянет и тянет носом ароматы, щёлкает поводьями и заставляет колесницу устремляться вниз по такой крутой дуге, что улюлюкает и держится за шлем Деймос, а самому Аресу кажется, что сдует с него сейчас венок из стального лавра. Он прикусывает губу едва заметно и до боли всматривается в крыши под колесничными колесами.       Царский дворец виден издалека, он величаво главенствует над остальным немаленьким городом, и последние солнечные лучи превращают свежую терракоту его черепичных крыш в кровавое озеро.       Внутри всё сжимается сладким предвкушением грядущего возмездия, и дюжина дней, потраченные на спуск к одному из входов в Подземный мир, на препирательство с Хароном, на очень странные беседы с постоянно грезящим Гипносом кажутся сущей безделицей, очень скромной платой за возможность расквитаться за чужую — и, может быть, самую малость за свою старую боль.       За возможность увидеть Танатоса так близко.       Арес встряхивается, гонит прочь все ненужные мысли. Мечи за спиной разве что не поют от жадного нетерпения, и он решает — да, их черед. Выхватывает привычным плавным движением, чиркает друг о друга, высекая синеватые искры, и, не дождавшись, пока колеса и копыта коснутся твёрдой земли, прыгает во внутренний двор дворца. Ветер взвихряет плащ, треплет белые волны волос, но Арес приземляется уверенно, оставляя в плотно утоптанной земле глубокие отпечатки стоп.       Стражники на входе недоумённо крутят головами, Арес проявляется перед ними из воздуха постепенно, скалится и резко взмахивает руками, отсекая людям головы. Он не собирается ничего выяснять: они для него виноваты уже хотя бы в том, что не знали о делах своего царя и господина — или не могли ему воспротивиться.       Он неторопливо входит внутрь, пересекает большую полутёмную залу, и, оказавшись почти в самом её конце, слышит сбивчивый топот кого-то легконогого. Запыхавшиеся сыновья догоняют его в молчании, держа копьё и меч наизготовку, не спрашивая ничего, кроме того, что он посчитал нужным им рассказать. Арес горделиво улыбается про себя — его лучшие, его дорогие мальчики.       Они постепенно обходят весь дворец, неумолимые и внимательные. Коридор за коридором, покои за покоями, зал за залом. Люди разбегаются, прячутся, падают ниц, умоляя сохранить им жизнь. Арес почти не трогает их, но чувствует, как внутри нарастают постепенно беспокойство, досада и глухой холодный гнев.       Он ищет тайные ходы, спрятанные комнаты, хоть какие-то намёки на место, где может быть заперт пленник божественной природы. Ищет — и не видит ни намёка, ни малейшего подвоха, точно всё же ошибся Гипнос, отправил не туда, и значит, ещё и ещё будет мучиться в плену Танатос, да и сам он будет выглядеть сущим дураком, пусть на это и наплевать. Но вот в том, что бог смерти именно пленен, Арес за эту дюжину дней уверился накрепко, в том числе из-за Гипноса, который иногда из своих странствий по мареву чужих снов и чужого бреда возвращался в слезах, не своим голосом умоляя освободить, заставить кого-то замолчать, заставить отступить.       Вот и царские покои впереди, Арес выбивает дверь ногой, пока сыновья приканчивают очередных стражей. За дверью — нестерпимая роскошь, сам коринфский царь, Сизиф, крепкий, плотный, с дивно самоуверенным даже сейчас взглядом.       Ареса окатывает внезапным осознанием, божественным чутьем — непростая в нем кровь. Чуть ли не титанами веет от обычного вроде смертного. За его плечом — жена, бледная тень в золоте и расшитых тканях, глядит скорбно и затравленно, но точно ждала, точно знала что-то. Если уж кто-то и может знать всё, творящееся во дворце, то точно царская чета.       Арес со свистом вгоняет мечи в ножны и хватает Сизифа одной рукой за горло, второй — за волосы, приподнимает над землей и трясет как бурдюк с молодым вином. Рычит страшно, оглушающе, истекая заревом внутреннего пожара из алых глаз, требуя, и требуя, и требуя сознаться — где Танатос.       Царь только отпирается, хоть теряет и изначальную заискивающе-располагающую улыбку, и большую часть самоуверенности, а сдаётся первой его жена. Виснет на локте у Ареса, слезливо и сбивчиво просит отпустить мужа и обещает показать всё.       Арес смотрит на нее почти брезгливо, бьёт царя без замаха под дых и отшвыривает от себя — там уж сыновья займутся, приглядят и всё нужное сделают, чтобы не сбежал.       За царской женой, всё бормочущей извинения, запинающейся о собственные юбки и капающей маслом из светильника им под ноги, он идёт молча, с трудом давя в себе желание придать ей ускорения могучим пинком.       Она ведёт его прочь из самого дворца, через маленькие дворики, мимо домиков слуг и конюшен. Она останавливается возле совсем уж неказистой постройки, отпирает скрипучую дверь из иссохшихся досок и светит на крутую длинную лестницу вниз. Оттуда тянет затхлостью, рыбой и овощами, и Арес позволяет себе мгновение удивления.       Погреб? Простой погреб с амфорами масла, корзинами и снизками вяленой рыбы и окороков под потолком?       — Если ты пытаешься меня обмануть, смертная, то столько раз пожалеешь о своём появлении на свет, сколько тут ступеней, — Арес невольно растягивает губы широко, но в глазах только злое и предупреждающее, и спешит вниз, почти не касаясь сандалиями камня и не слушая, что происходит за спиной.       Тьма внизу ещё более плотная, чем во дворах, но Аресу не нужны факелы, чтобы рассмотреть подвал. Да, корзины, ящики и амфоры, нестройно толпящиеся, громоздящиеся на полу так, чтобы между ними оставались узкие проходы. Смутное, беспокойное, царапающее чувство, зарождающееся изнутри и заставляющее взять в руку меч и ссутулиться, напружинить всё тело как перед прыжком. Арес тяжело дышит и медленно идёт по подвалу, обостряя все свои чувства до предела.       Запах наваливается мягко, но неумолимо и плотно, пугающий до отвращения сейчас. Сладковатый, чистый, ни на что иное не похожий запах ихора.       За запахом следует звук, хрипящий выдох, бессильный стон, от которого Ареса перетряхивает крупной дрожью чрез всю спину. Он, сдерживая гортанное рычание, очертя голову бросается к этому звуку, отшвыривает что-то со своего пути и замирает, наконец, у стены, упираясь взглядом в черную кучу на полу. Тряпки, это всего лишь тряпки, и Арес отшвыривает их одним движением, и снова рычит и болезненно жмурится, когда видным становится то, что они скрывали.       Танатос.       Запястья, лодыжки, шея — везде обручи, цепи от которых закреплены на вделанное в пол массивное кольцо. Кожа под кандалами ссажена до мокрых язв, металл поблёскивает ихором. Не золотым, как у олимпийцев, а синевато-серебристым, мерцающим звёздной пылью. Лицо высохшее, больше похожее на череп, чёрная накидка наполовину истлела, длинные некогда прекрасные волосы сбились в один колтун. И глаза, сколько боли, отчаянья и безнадёжности в его глазах. Ареса опаляет собственной дикой яростью и странным чувством, названия которому он не знает, но, поддаваясь ему, падает на колени и едва ощутимо проводит по волосам Танатоса.       — Всё. Уже всё, я спасу тебя.       Слова даются с трудом, точно горло онемело, стало звериным. Танатос не шевелится, только губы вдруг складываются в безумнейшую улыбку и едва заметно качается голова в отрицании.       Не верит. Считает видением больного разума.       Арес фыркает, бросает меч на пол и проводит ладонью по цепям. Кожу едва ощутимо покалывает вложенной в металл страшной древней силой, способной удерживать подземного бога. Титанова поделка, кто ж ещё мог сковать подобное. На обручах нет ни замков, ни зазоров, и он, обхватывая медь пальцами, командует.       — Разомкнись!       Кандалы не слушаются, Танатос снова стонет, и Арес понимает, что тащить сюда царя и требовать от него освобождения не собирается. Вскакивает, хватает меч и примеряется к кольцу. Замахивается так, что спину ломит, вкладывая в удар весь свой гнев и всю надежду, все возможные силы и божественную суть. Меч искрит алым, цепи лопаются, кажется, еще до прикосновения лезвия к ним, а обручи на чужом теле распадаются перезрелыми плодами.       Арес, пнув остатки кандалов в угол, снова преклоняет колена перед Танатосом, не думая о своем жесте, быстро срезает и скидывает с него остатки хитона и накидки и заворачивает в свой плащ. Поднимает на руки, бережно, уж как может бережно, и мысленно зовет сыновей. Замечает вдруг косу в углу, она смотрит разгорающимся лиловым глазом драгоценного камня. Вот даже как, даже ее сюда притащили… Надо будет найти и остальные вещи: оплечье, меч, перчатку. Но это потом, с этим и мальчишки его справятся, а пока надо приводить в чувство Танатоса, и Арес знает, как будет это делать.       Да, божественные раны заживают куда как лучше ран смертных, но и им нужно время, которого у них сейчас мало. Арес скалится и идёт со своей драгоценнейшей ношей наверх. Танатос лёгкий, такой лёгкий, что от этого больно. Не рукам, его руки унесут и запряженную четвёркой колесницу, — но душе. Так странно, так беспокойно. Кто-то иной сказал бы — пугающе, но Аресу неведом страх.       Деймос и Фобос встречают его во дворе, выслушивают краткие приказы и безмолвно растворяются в ночи. Арес спешит во дворец, ищет царскую купальню. Ох, с каким бы наслаждением он подвесил бы над купальней царя на мясницкий крюк, выпускал бы из него кровь медленно, по очереди надрезая жилы под вой, проклятья и скулёж, омывая Танатоса горячей человеческой кровью. Но обещал, поклялся Зевсу не трогать пошедшего против богов, и знает, что цена за обман, за несдержанное слово может быть очень высока.       Он вихрем проносится по коридорам дворца, не обращая внимания на смертных, не спрашивая у них дорогу, несколько раз сбивается с пути, постоянно поглядывая на Танатоса. Тот постепенно обмякает, закрывает глаза, не держится уже за реальность и сознание из последних сил, грудь его вздымается медленнее, но заметнее, а с губ всё так же не слетает ни слова.       За очередной дверью, которую даже не пришлось выбивать, всё же находится купальня, темная полуподземная комната, сейчас погружённая во тьму, разгоняемую одним чадящим факелом. Каменная чаша купальни пуста, даже суха, но так только лучше. Арес хмыкает, кривит губы и осторожно опускает Танатоса на тёплый камень чаши, не разворачивая из плаща. Смотрит, как тут же болезненно искажается иссушённое лицо, и не смеет окончательно убрать от него руку, гладит тихо по лбу, по щекам, по спутанным волосам. Зовёт мысленно Фобоса и присаживается на широкий бортик чаши, застывает в ожидании.       Сын является не один, гонит перед собой, как пастух, с десяток человек, мужчин и женщин разных возрастов. Пожалуй, столько хватит. Арес кивает своим мыслям и поднимается в полный рост, нехотя отнимая пальцы от пергаментно-серой кожи воплощённой Смерти. Хватает первого попавшегося под руку человека, не обращая внимания на поднявшиеся крики и мольбы, перегибает через бортик и одним ударом сносит голову, глядя, как кажущаяся в ночи чёрной кровь бьёт тугой струёй на дно купальни и ноги Танатоса.       Арес прекрасно знает, что Смерть не нуждается в жертвах, но сейчас готов принести — и приносит грандиозную и страшную, какую получал мало кто из богов, а может быть, и никто. Аресу уже не нужно утолять свой гнев, он сгорел за время поисков, переродился в непреклонную решимость, Арес — воздаёт должное, возвращает отнятую у бога силу так, как может и считает правильным.       Он отталкивает от бортика купальни последнее человеческое тело, смотрит на покрытого до середины кровью Танатоса и бросает Фобосу, с бесстрастным любопытством наблюдающему за отцом:       — Унеси их отсюда. И проследи, чтобы их погребли как подобает, а не прикопали в яме с овечьими костями и кислыми оливками.       — Да, отец, — кивает через паузу мальчишка, бросается выполнять указанное.       Арес шумно втягивает воздух. Эта часть жертвы была простой, осталась такая, что под силу не каждому олимпийцу.       Он стягивает с себя нагрудник, спускает с плеч ткань хитона, оставаясь обнаженным по пояс. Достает неспешно из ножен на бедре меч, гладит недрогнувшими пальцами лезвие. Оно тихо греется под прикосновениями, отзывается на пожелание своего хозяина, начиная сочиться всполохами силы. Арес улыбается, прислоняет острую бронзу к собственной коже — и резкими привычными движениями рассекает собственную плоть до костей. Предплечья, плечи, грудь пересекают глубокие тонкие линии, он ложится животом на бортик купальни, давая сияющему золотом ихору капать в пахнущую металлом и солью тьму.       Кровь — средоточие жизни и силы, и смесь крови людской и божественной даёт не просто исцеление — дает могущество. Ему, вызволенному из темницы братьев-гигантов, в свое время пожертвовали ихора — капли, он же отдает Танатосу чуть ли не половину всего, текущего в венах. Пока не начинают дрожать холодеющие ноги и руки, пока под веками не начинаются роиться цветные мухи, он не даёт своим ранам закрыться, всё тревожит их острием.       Только когда рядом начинают звенеть встревоженные голоса сыновей, он с трудом поднимается и откладывает меч. Встряхивает головой, венок больно колет кожу, точно негодует на хозяина за такое расточительство божественной силы, оборачивается к сыновьям и улыбается им.       — Отец, мы тоже можем дать ихор, — выкрикивает Деймос и тут же прикусывает губу.       — Если это надо, — тихо договаривает за него Фобос.       — Нет. Пусть это будет только моя жертва, — хрипло отвечает Арес и садится на бортик. Стоять трудно, он морщится от этого ощущения, и чувствует касания горяченных ладоней своих мальчишек к локтям. — Не тревожьтесь. Отыщите лучше все ценности и оружие владыки Танатоса, они должны быть спрятаны где-то в сокровищнице этим жадным боровом. И не трожьте косу в том рыбном подвале — без рук останетесь!       Он усмехается, трепет сыновей по вихрастым макушкам — тоже так привычно, успокаивающе, и всё же поднимается. Слышит, как со скрипом захлопывается за ними дверь и наклоняется к купальне. Дурнота уже почти отступила, он сильными взмахами перемешивает кровь и ихор, зачёрпывает и зачёрпывает горстью и щедро льёт на грудь и лицо Танатоса. Плащ не убирает, уверенный, что тот, всегда облачённый в слои ткани и металла, будет слишком стеснён своей наготой.       Арес не следит за ходом времени, так и стережёт Танатоса верным псом, так и омывает его красным с золотыми искрами, замечая, как потихоньку расправляется кожа, наливаются жизнью щёки и веки, начинают мерцать иссиня-звёздным румянцем.       — Арес? — он всё же пропускает момент, когда Танатос приходит в себя, застывает, поражённый этим слабым шепотом. На него смотрят золотые глаза — лунный блеск, и ихор, и плата мертвецов за последнее путешествие — и чужие пальцы требовательно, пусть и слабо сжимают запястье.       — Да, — кивает Арес и понимает, что не может удержаться от улыбки широкой и самую малость облегчённо-дурной, точно сомневался хоть миг в итоге своих действий. — Это я, Танатос. Я не кажусь тебе. Все позади, ты свободен.       Наверное, стоит сказать что-то ещё, но Арес внезапно теряется, только гладит тяжело горячей смуглой ладонью по пропитанной кровью ткани на груди Танатоса, сжимает накоротко ладонь над его сердцем, а второй ведёт по лицу, трогает самым краем большого пальца губы. Ожидает всякого, режущего холода во взгляде, строгой отповеди, но только застывает поражённо.       Танатос прикрывает в немой благодарности веки, и губы его трогает улыбка, бледная и хрупкая, как последняя осенняя бабочка.