Кровь и тьма

— Как тебе покои? Загреус широко улыбается, буквально светится — своим особенным, ярким и уже, кажется, родным светом, так что Арес невольно тянет губы в ответ. При взгляде на принца у него в груди тепло, как будто это алое солнышко Аида светит прямо в душу. Он обводит взглядом покои, свободные и вместительные, с оружейной, спальней, балконом над Стикс и тремя выходами: в сад Персефоны, на мансарду, где они так часто тренируются с Загреусом, и, конечно же, в покои самого Загреуса. Покои прекрасно вписываются в закрытой ранее части дворца Аида, и он находит их… уютными. Его олимпийский дворец был другим: куда более открытым, с большими террасами даже в спальной комнате, на которую мог в любой момент заскочить какой-то незваный гость. Тут же гостей мало в принципе, и уж тем более они не сунутся в его новое логово. — Чудесно, — усмехается Арес, легко поводя плечами. Давно он не чувствовал столько независимости и возможностей, и новое жилище это прекрасно отражает. — Чувствую себя… дома. Загреус улыбается горделиво. Ему пришлось намотать не один десяток кругов по Подземному царству, чтобы набрать цветных камней для особого заказа Подрядчику: между садом матери и своими покоями, и он счастлив, что ненаглядному кузену это по душе. Он готовился к этому — долго, чтобы достойно встретить... нет, уже не гостя, нового и такого важного ему члена семьи. — Значит, празднуем новоселье! — снова так ярко и заразно улыбается он. — Осталось только дождаться Танатоса. Арес медленно, тяжело и ласково проводит ладонью по его плечу и кивает. Им не хватает только вечно занятого бога смерти.

*

Покои, где столько алого, золотого и белого — любимых цветов бога войны, — наполнены стуком и звоном, смехом на троих. Хохот юного принца крови, тихие смешки воплощения смерти и низкий, глубокий смех бога войны. Они так долго к этому шли, каждый по-своему, признавая ошибки и находя новые пути. Они срастались постепенно, ища разрешение старых обид и разрушая старые стены одиночества, непонимания и боли. Они искали, жаждали этого соприкосновения душ — и нашли. Теперь же они были вместе: втроём, и каждый из них чувствовал двух других. Двух своих любимых богов. Арес целует Танатоса глубоко, с налёту, как любит, как хотел столько веков. Бледное и крепкое тело бога смерти — в объятьях Загреуса, и Танатос стонет в рот Аресу от того, как нежные сильные пальцы трогают его у самого входа и немного дальше, по поджавшимся яичкам. Он крупно подрагивает, и Арес держит его крепче — в стальных и надёжных объятьях, когда принц мягко, но решительно входит в него, аккуратными толчками продвигаясь глубже и глубже. Проходит тысяча мгновений — и Танатос выгибается на бёдрах бога войны, усаживается на большой тёмный член, кусая узкие губы, пока Загреус обнимает его сзади, стискивает горячими пальцами в паху. Арес держит красивые узкие бёдра, вместе с тем отдавая во власть Танатоса движения вниз и вверх — с той силой и скоростью, как тот пожелает. Пальцы принца легонько царапают по бледным маленьким и напряжённым соскам, и под глубокий гортанный стон Смерти он сильно и жадно целует его в шею. Другая тысяча — и Загреус дрожит, лёжа на боку, пока Танатос длинно и влажно проводит языком по его члену, такому же полыхающему, золотому при возбуждении, как и его ступни. Арес сзади осторожно вводит сразу два пальца в узкий вход, подготавливая принца к своим размерам. Загреуса прошивает бешеной волной, и бог смерти подхватывает ртом его непроизвольный толчок вперёд. Принц заводит руку назад, путается пальцами в длинных волнистых белых прядях, с которых в кои-то веки снят остролистный стальной венок. Он, кажется, умирает и возрождается одновременно, когда Арес входит в него, а Танатос целиком берёт в рот. Ещё тысяча — и они лежат на алых простынях, сплетённые в объятья, и запах секса всё ещё кружит Аресу голову. Он обнимает их двоих, своих богов, которые понимают и знают его в тысячу раз лучше, чем весь Олимп, вместе взятый. Которые роднее ему, чем те, кто ближе по крови. Завтра — он будет биться с ними в спарринге. Или пойдёт с Загреусом по нелёгкому, в разы усложнившемуся пути — чистить залы Тартара, Асфоделя, Элизиума от зарвавшихся душ и стены храма Стикс от гнусных сатиров. А может, поднимется на землю, чтобы посетить Фракийский дворец или поле брани. Но потом — потом он вернётся сюда. В самые глубины Тартара, куда столько веков угрожал сбросить его родной отец, которым столько раз стращали всех неугодных и рьяных, которого до ужаса боятся все смертные. Он спустится к себе в Тартар, в место, которое дало ему новый дом и новую, другую жизнь, в котором, оказалось, можно найти то, чего так часто недоставало ему на Олимпе. Место, в котором он принимаем, желанен, любим. Место, в котором он и сам научился любить.