Кровь и тьма

      Загреус взбежал по ступенькам дворца быстро и легко, текучий, как маленькая хищная куница, прислонился спиной к колонне, осматриваясь. В этой части Олимпа, возле покинутого обиталища бога войны, мало кто бывал просто так, но осторожным все же стоило быть. Лишних глаз и ушей тут было предостаточно, готовых рассказать его маме, а то и вовсе бабушке, что их юный негодник опять лез туда, куда запрещали. Но кусты оставались недвижимы и темны, дорожки — пусты, и в воздухе Загреус не слышал трепетания ни крыльев, ни длинных одежд. Он был тут совершенно один, даже птицы и цикады, кажется, старались не подлетать близко, только колонна устало вздыхала ему в спину остатками полуденного зноя.       Вдалеке пурпуром и медью догорал закат, всё ещё оставаясь яркими пятнами на кромке крыши и барельефе под ней. Загреус задрал голову, рассматривая резной камень и дерево исполинской двери. Собрался с духом и аккуратно толкнул её, плавно, без скрипа и особых усилий поддавшуюся, входя в тёмный, пахнущий пылью и сухими травами коридор.       Дверь захлопнулась за ним сама точно так же бесшумно, то ли неведомым образом подчиняясь желаниям юного слабого бога, то ли зачарована была изначально ещё при хозяине этого места. Загреус подернул плечами, поправляя вечно норовящий сползти короткий зелёный хитон и крепче сжал увесистый холщовый мешок, подаренный ему пару дней назад. В мешке что-то пересыпалось, металлически позвякивало, но открывать его вне стен чужого дома, нарушить чужой не совет даже — приказ, Загреус не решился.       Он медленно шёл вперёд, заглядывая иногда в покои. Тут всё осталось на своих местах, нетронутое, каким было в миг низвержения бога войны в Тартар. Лежанки и подушки, чаши и амфоры, занавески и светильники — если бы не толстый слой пыли и нагло лезущие в оконные проёмы цветочные и виноградные плети, можно было бы подумать, что хозяин вот-вот ворвётся, оживит эти стены громом своего голоса и факелом горящим неукротимым нравом. Загреус замер на миг, слепо глядя в украшенную фреской стену, настолько реальным показалось нарисованное воображением.       Но дом оставался тих и глух, и он снова двинулся вперёд, стремясь выбраться в один из описанных глухих двориков, где он точно будет надежно скрыт от любых соглядатаев. Мешок оттягивал руку, любопытство звало изучить всё, проверить буквально каждый закуток, а во мраке было на удивление хорошо всё видно.       Загреус тихо хмыкнул: его, разноглазого, когда он был совсем крошкой, жалели неприятной слащавой жалостью из-за чёрно-красного правого глаза и рассказывали, что глаз этот стал таким, когда его чуть не выклевали железные коршуны, птицы Войны. Став чуть постарше, он перестал верить этим россказням, потому что — что за дело эти птицам до его глаз, да и как они могли его клевать, не располосовав пол-лица. Но спорить не спорил, кивал в ответ на ложь, делая зарубку в памяти: узнать правду.       Глаз этот, меж тем, пусть побаливал от полуденных лучей Гелиоса, ночью позволял быть зрячее многих, а временами видел сокрытое. Загреус о том благоразумно никому не рассказывал, даже своей прекрасной, искренне обожаемой и уважаемой матери.       Мама, сколь бы ни была любима и чудесна, тоже хранила секрет от Загреуса, самый основной секрет. Кто же был отцом юного бога. Всегда на вопрос отвечала со смехом или печальной улыбкой, что он её и только её сын, в первую и любую другую очередь, да и не всегда богам нужен кто-то второй, в отличие от смертных существ, чтобы получился ребенок.       Загреус кивал и улыбался, и обнимал маму, никогда не смея начать досаждать ей всерьёз своими расспросами, которые к тому же злили бабушку, владычицу Деметру. Но и идею всё же узнать, кто его второй родитель, не оставил. По Олимпу слухи о том ходили разные, в отцы Загреусу записывали много кого, от смертного мужчины до владыки Зевса, уж очень знакомые искры брызгали из-под пяток юного бога временами.       Слухи слухами, а правды не было ни в одном, в этом Загреус был уверен и продолжал исподволь искать ответ.       Он заглянул в очередную комнату, где дверной проем был закрыт не плотной узорчатой занавеской, а окованной медью дверью, и ахнул от порога. Это оказалась оружейная, и мечей, копий, щитов и луков тут хватило бы наверное на маленькую армию. Загреус медленно вошёл — и приоткрыл в немом восторге рот, заметив отдельную деревянную стойку, где покоились три меча в ножнах, нагрудник, шлем и поножи. Все было таким внушительным, что в этом нагруднике он сам смотрелся бы пожалуй потеряно и нелепо, как последнее яблоко в плетеной корзине. Но всё же удержаться, не потрогать, не стереть пыль с птичьей морды, чёрной на белом и золотом, было совершенно невозможно. Загреус, прикусив губу, погладил крестообразный шрам на шлеме, думая, как в нём смотрелся бы бог войны. Задержался взглядом на мечах, вдохнул поглубже и уверенно стиснул пальцы на рукояти одного из них.       Он раньше слышал про особое божественное оружие, как оно верно одной руке, как нетерпимо к прикосновениям недостойных, как разит без промахов врагов хозяина. У Загреуса никогда не было ни врагов, ни собственного клинка, пусть и учила его строгая Афина разным воинским премудростям и владению мечом. Её уроки были порой весьма скучны и совершенно безопасны — мама с бабушкой настояли, чтобы руки их отпрыска не касались заточенной бронзы.       Загреус с таким положением дел был не согласен, Загреус искал способ добыть себе собственное оружие, тянулся к нему почти подсознательно, пусть это вроде как противоречило его сути как бога развития и жизни. И вот сейчас сжимал рукоять меча самого бога войны и к собственному разочарованию не чувствовал почти ничего.       Он думал — глубинно ждал рвущейся и сопротивляющейся, как дикая лошадь, силы, может быть, боли и огня, но меч холодно и немо тянул руку вниз. Загреус негодующе фыркнул, потянул клинок из кожаных ножен с натугой, не замечая, как стайками пляшут искры вокруг его стоп. Лезвие выскользнуло нехотя, являя потемневшую, кое-где траченую бугристой зеленью волнистую поверхность. Вот тут Загреуса и окатило апатией, годами бесполезной темноты, неверием и безразличием. Божественные силы всё ещё теплились в мече, но он явно не верил, что попадёт в руки воина, а юного бога, кажется, вообще за бога не считал.       Загреус вздрогнул, окатило негодованием и странной рассудочной злостью, ощущением ужасной неправильности всего произошедшего до его рождения. Он с трудом убрал меч обратно в ножны, но на стойку сил положить не нашёл, взвалил на плечо. Почему-то показалось, что обязан вернуть владельцу во что бы то ни стало, пусть даже рискуя крупной ссорой с бабушкой и расположением владыки Зевса.       В оружейной хотелось задержаться ещё, но было уже не очень разумно. Ему надо сделать то, зачем он явился, а ночь, безопасная, укрывающая ночь не будет длиться вечно.       Указанный дворик Загреус нашел ещё два поворота коридора спустя, вышел в него по белоснежным мраморным ступенькам и огляделся. Двор правильным квадратом, один бронзовый треножник в дальнем углу, весь пол — сплошная мозаика из мелких кусочков яркой смальты. Над головой чёрный бархат в звездной россыпи, пусть ограниченный краями крыши, но все равно головокружительно прекрасный.       Загреус улыбнулся, сгрузил на ступеньки меч и мешок и отправился к треножнику. Щёлкнул пальцами по звонкому боку его чаши и чётко прошептал: “Гори!”, — выдыхая полной грудью в чашу.       Обещанное чудо случилось, пламя, хоть и не подпитанное дровами или тёмным земляным маслом, вспыхнуло в рост Загреуса, прыгнуло, беснуясь, в разные стороны, но оторваться от чаши не смогло и подуспокоилось.       Загреус только покачал в немом восхищении головой и отправился к свои вещам. Меч, сам не очень поняв зачем, положил поближе к огню, а вот мешок развязал и с тихим вздохом высыпал его содержимое на мозаику. Хлынул играющий тусклым серебром и звенящий водопад, раскатился по смальте сотнями игл и обломков. Тот, кто передал Загреусу его, сказал, что это древнее очень мощное оружие, и только в руках достойного оно вновь обретёт форму.       Окажется ли он достойным, Загреус не знал, но попытаться определённо хотел.