unsteady

Вода набиралась медленно. Маленькая ванна, в которой даже ноги протянуть нельзя, эхом рикошетила звонкие всплески, напоминая о предстоящих счетах, что придут в начале месяца, и Мин Юнги пожалеет, что вообще все это затеял. Ему хотелось вспомнить детство. Тихое и беззаботное, когда ещё родители после долгих упрашиваний покупали самую дешевую вкусняшку и приходилось радоваться таким вот мелочам. Мать при этом каждый раз недовольно поджимала губы, будто всем своим видом показывая, что выклянченная ребенком гадость чуть ли не главная причина отсутствия денег в их семье. Сигаретные блоки, приблуда и любимая отрава взрослых почему-то в расчет не бралась. Это же необходимость. Без затяжки не прожить и часа. То время для него было счастливым. Он часто сбегал к дедушке, одиноко живущему в двухкомнатной квартире, засранной до невозможности, потому что супруга почила уже как два года. Старик после случившегося на первый взгляд и не изменился даже. Поседел окончательно, но все так же добродушно отшучивался, интересно рассказывал истории из молодости и слюняво целовал в лоб на ночь, желая спокойных снов. Юнги спал в зале, на старом диване, пахнущем пылью и въевшимся природным запахом жильцов квартиры. Малыш вслушивался в размеренный тик часов, поворачивался на бок, поджимая под себя замерзшие пальцы на ногах, и вглядывался в темноту, не боясь быть обманутым собственным воображением. Темное очертание пианино заставляло трепетать что-то неизведанное в душе, счастливо улыбаться в одеяло чуть ли не до писка. Огромное желание наступления следующего дня будоражило, и спать совершенно не хотелось. Но радостные маленькие моменты, как вода сейчас, стали незаметно утекать сквозь плохо заткнутый слив. Старческие симптомы давали о себе знать: дедушка начал повторять некоторые предложения по несколько раз, перестал воспринимать сказанное и совсем забросил учебу внука на пианино. Он с каждым днем погружался всё глубже в себя, а улыбка — любимый изгиб губ — просела под тяжестью лет и морщин, застывая опечаленной дугой. Будто тот сердится или чем-то сильно недоволен. Смерть самого близкого человека ударила по Юнги слишком сильно. Доходило до истерик, беспричинных слез на уроках, дома во время просмотра мультика и ночью в кровати, где он мог по-настоящему разгуляться. Даже искренние молитвы богу не помогали. Юнги обещал ему многое. Хорошее поведение, тщательную уборку комнаты, без фантиков под кроватью. Юнги беспомощно уверял, что больше ничего и никогда в этой жизни у него он не попросит. Боль от воспоминаний, детская обида и злость от ощущения, что бросили, нарастала. Оставили на произвол среди бушующей толпы, прямо в центре города, где всем и каждому друг на друга наплевать. Юнги был никому не нужен. Что сейчас, что тогда. В совершеннолетие он переехал от родителей в дедушкину квартиру. В ней мало что изменилось. Даже запах старых хозяев до сих пор иногда чувствовался в воздухе, заставляя стискивать беспомощно зубы. Как бы Юнги не хотел этого признавать: тосковал чудовищно сильно. И он устал. Ему двадцать один, за плечами у него ничего, никого и сверху куча проблем, что с каждым днем всё увеличивается и увеличивается. Он чувствует себя героем глупой дорамы и всё ожидает, когда за очередным поворотом его собьет какой-нибудь богатый красавчик. Они влюбятся с первого взгляда, и останется только пережить вездесущую кому и амнезию. Плевое дело, на самом деле, если взглянуть на творившееся последнее время дерьмо. Даже дурацкая ванная наполняется со скоростью улитки. В детстве он любил нырять в нее с головой, представляя, что находится посреди океана, а вокруг плавают хищные рыбы. Опасности он не чувствовал: в воображении в самый последний момент его вытаскивала прямо из зубов хищника маленькая полосатая рыбка-клоун, что любила уплывать от собственных родителей. Они могли бы стать братьями по разуму. Только за Немо родители гнались, искали и любили. Юнги же просто радовался, что его не отдали в детдом. Те, через призму неприязни, собственных внутренних убеждений и слезных мольб сходить к психологу, дотерпели до его совершеннолетия и выгнали. Хорошо, что не на улицу. Помогали пару месяцев, каждый раз отдавая деньги с лицом полного осуждения и «в кого же ты такой пошел?». У Юнги постоянно после маленькой хорошей вещи жизнь будто разрушается. Философия темных и светлых полос ему претила. Скорее, у него были непонятные белые кляксы, сотворенные птицами, чем полноценный счастливый эпизод. Но терпимо. Все идет размеренно плохо и оттого сразу попадает на уровень нормально. Жить можно. Завтра нужно будет купить продукты, а то в холодильнике пусто и… — Эй! Юнги вздрагивает от неожиданности. Ошалело поворачивает голову на звук, неприятно перекатываясь на седалищных косточках по кафелю. Задница болит жутко, даже дурацкие застиранные плюшевые штаны не спасают от жесткости холодного пола. Рука хлопает по воде в попытке сохранить равновесие, и Юнги наконец возвращается в реальность, ощущая неприятно липнущую ткань к телу. — Ты в порядке? — непонятный парень неуверенно переминается на месте, пачкая пол подошвой полусапог. У него вызывающе расстегнута рубашка, ноги, кажется, от ушей, и весь он какой-то до неприличия эфемерный. Юнги смаргивает, с болезненным стоном зарывается в спутанные волосы и неприятно оттягивает их, желая поставить жизнь на паузу. Резкое пробуждение порождает тягучую боль в голове, сотню вопросов и смешивается с наплывающей паникой. Он поднимает взгляд на незнакомца, желая послать незваного гостя из квартиры подальше и поглубже, но смущенно замирает. На периферии зрения шелковая светлая ткань, а в центре мужская грудь с коричневыми сосками, на одном из которых поблескивает штанга, и выглядывающий из-за склоненной позы живот. Приплыли. — Ты пьяный, что ли? — Юнги потрясенно переключается на лицо парня, ведомый высоким мелодичным голосом. Тот близко, один наклон головы, и они столкнутся кожа к коже. Юнги даже без линз спокойно может рассмотреть чужое лицо с пухлыми, явно зацелованными губами и крупным блестящим глиттером на скулах. От него пахнет слабым резковатым запахом и алкоголем. И кто кого ещё обвинять должен. — Ты кто? — Юнги нервно заикается и предпринимает тщетную попытку отползти. Рука скользит по влажному кафелю, и он чуть не заваливается в расползающуюся лужу, в последний момент успев схватиться за холодную ножку унитаза. Хороший день — день без разбитой головы. Все было бы вообще отлично, если и незнакомца в квартире не было, но Юнги давно усвоил для себя важный урок: принимать то, что имеется, и не пытаться разобраться со всеми бедами одновременно. Они, гады, объединятся, как капли воды на гидрофобной поверхности, и заключат в свой купол, чтобы ты задохнулся и сдохнул мучительно. В конце концов, блондин не выглядел враждебно. — Я Чимин, сосед снизу, — Чимин наконец распрямляется, пряча за полупрозрачной тканью соски, и, слегка покачиваясь, приваливается к косяку, смотря сверху вниз. — Ты меня затапливаешь. Юнги глупо моргает, не до конца понимая происходящее и примерно прикидывая, когда шестнадцатилетняя девушка снизу, жившая с матерью, успела совершить транс-переход. Осознание накрывает секундой позже. Он подрывается, неуклюже поворачиваясь в процессе, из-за чего сразу же заваливается набок, теряя равновесие. Бьется коленом об пол до простреливающей боли и тянется к смесителю, чтобы перекрыть воду. Отлично. Просто замечательно. Если сейчас этот хрен начнет требовать деньги на ремонт, то Юнги останется только предложить свою не так уж и здоровую почку. Или найти вторую работу. Безвыходных ситуаций же не бывает? — Да расслабься ты, мне ничего не надо, а, если сейчас эту крутилку оторвешь, придется уже возмещать убытки соседям сверху, — Чимин смеется глупенько: видимо, чутка всё же перебрал, а Юнги завтрашнего дня уже боится. Свалившаяся не пойми откуда удача не к добру. Он наконец выпрямляется, неожиданно понимая, что с соседом одного роста, и непроизвольно зажевывает губу. Спросить или не спросить. Выгнать или же вежливо указать на дверь. Один неверный шаг, и Чимин тут же может поменять свое решение. Мало ли что алкоголь с незнакомцем делает. Может, тот уже перечислил два миллиона вон в местный приют для животных, а по утру осознает свой поступок и заявится на пороге Юнги, требуя компенсацию, чтобы хоть как-то возместить потерю. — Как ты вообще вошел сюда? — он прерывает неуместное хихиканье парня. Тот сразу же хватается за голову, видимо, уже жалея о последнем стакане, а Юнги пользуется заминкой и как можно незаметнее пытается отодрать липнущую ткань от задницы. Подмораживает. — Так у тебя открыто, — Чимин через плечо указывает на дверь и страдальчески хватается за переносицу, начиная ту массировать. — Я возвращаюсь домой, а у меня, вместо сухой и практически голой квартиры, потекшие и взбухшие панели в ванной. Я, конечно, их тоже поменять хотел, но не думал, что этот момент настанет так скоро. Чимин отчего-то мягко улыбается, в раз портя весь свой порочный образ, а Юнги думает, что боги всё же есть. Какое счастье, что ему попался наивный и совершенно не меркантильный дурачок. А ведь тот мог спокойно хоть немного навариться на произошедшей ситуации, и хрен бы Юнги отделался. Интересно, его завтра собьет машина за такое божье благословение? — Тогда, раз тебе ничего не нужно, то… — Юнги неуверенно машет рукой на дверь, желая как можно скорее выпроводить гостя. Смутное и ноющее беспокойство потихоньку начинает подкрадываться где-то со спины. Он чувствует на бортике низкой ванны слегка теплую воду, слышит, как капли и струйки выливаются на затопленный пол, и хочет побыть уже один. Без всяких новых соседей снизу. Чимин спиной отступает назад, смотрит с каким-то сомнением и, в конечном итоге, сказав неуверенное «пока», разворачивается на низких каблуках, шагая к выходу. Дверь хлопает, а Юнги вцепляется в бортик. Он переводит взгляд вниз, осматривая маленькое помещение и свои голые ступни. Ноги морозит, тяжелая ткань сползает под весом впитавшейся воды, игнорируя расхлябанную резинку, а на сердце ужасная тяжесть. Словно камень, она давит на грудную клетку, деформируя ребра, что даже вздох сделать невыносимо. Юнги вспоминает детство. Неидеальное, без крутых игрушек, но такое родное и всё же беззаботное. Он любил после прогулки с дедушкой, весь перепачканный, раздеваться по пути в ванну, раскидывая вещи. Та тогда казалось высоченной и огромной, словно бассейн в богатых домах, которые можно было увидеть только в фильмах. Он жадно ждал, когда вода наберется чуть ли не до бортиков, воображал, как крушится корабль, как на города обрушивается цунами и он тонет. С плотно зажмуренными глазами, сжатым с чрезмерным упорством носом, маленький Юнги уходил под воду, чтобы после всплыть на поверхность, жадно хватая воздух. Было ли это отважное спасение, или же герой, роль которого он играл, превозмогая себя, спасался собственноручно. Не важно. Важно то, что в этот раз Юнги всплывать не хотел. И эта чудовищная мысль наконец вышла из тени, коварно улыбнувшись. Сколько от нее не беги, та будто надевала плащ-невидимку и подлавливала его в самый сломленный момент. Как и сейчас. Как и тогда. В прошлый раз его спас Хосок. Сегодня сосед. А завтра, шепчет коварная мысль, тебя никто не спасёт.