unsteady

Первоначальной проблемой Юнги с самого его рождения являлось внутреннее смятение при социальном взаимодействии. Он не был мямлей, знал, что себя, такого единственного в своем роде, нужно ценить. Многим увлекался, а из дефектов речи, из-за которой дети могли подшутить или невзлюбить, была только шепелявость. Несмотря на все это, с дружбой у Юнги с юных лет ничего не ладилось: интересы с ребятами расходились как подошва от старых ботинок. Сколько не приклеивай, все равно отвалится. В детстве у него был только дедушка и пианино. Он бежал из школы домой, игнорируя просьбу детей немного поиграть или пошататься вместе по городу. Денег на торговые автоматы у него не было, а ощущать себя белой вороной было неприятно. Ещё с первого раза усвоил урок, и завистливо жаться сбоку, наблюдая, как развлекаются другие, ему не хотелось. А в доме, в настоящем доме, старик усаживался рядом за клавиши и скрипел своим голосом наставления, иногда легонько ударяя по пальцам. Кажется, именно тогда всё и пошло под откос. — Юнги-хен, встанешь за меня на кассу? — кричит Хосок где-то за дверью. Юнги устало разгибается, бросая планшетку прямо на пол, и лениво начинает разминать мышцы, лишь бы спина болела чуть менее яростно. Работа в минимаркете не была прихотливой. Стоило только переступить порог магазина, на тебя тут же набрасывалось ощущение статичности. За дверью оставался шумный мир, спешащие куда-то люди и непрекращающийся развиваться мир. Здесь же никогда ничего не менялось: все те же полки, заполненные порой самыми древними вкусностями, пластиковые столики у окон и вечно улыбчивый Хосок. Трудолюбивый поганец, успевающий везде и всюду и пашущий на двух работах. Вечная батарейка. — Курить жуть хочу, — Хосок корчит страдальческую рожу, стоит Юнги выйти из подсобки, и тут же чуть ли не вприпрыжку бежит в сторону служебной двери. На часах раннее утро, Юнги скоро сдает смену, и непроизвольно всплывает извечный вопрос, что мучает его на постоянке: что делать дальше? Разумный ответ «поспать» отметается: стадия безграничного сонливого чувства прошла уже как два часа, и никому не нужная энергия потихоньку распространялась по телу. Юнги это ничем хорошим не грозило. Вчера он раздолбал старый телефон окончательно, и доступ в интернет неожиданно прервался. Вся смена прошла под разглядыванием упаковок, так и провоцирующих совершить наглое преступление от скуки: вскрыть и употребить по назначению. И даже на успокаивающих котиков не посмотришь, приходилось держаться на хлипком чувстве добропорядочности. К сожалению, жизнь её так и не добила. Всего за каких-то восемь часов Юнги окончательно выпал из реальности, информационного потока и самого себя. Одним словом — дерьмово. Хорошо, когда есть чем забить голову, отвлечься от навязчивых мыслей, терроризирующих мозг до закипания и натуральной боли, что хоть вой. С телефоном имеется хотя бы малейший шанс переключить внимание, забыться, а так Юнги ощущает себя человеком с СДВГ. Бумажных книг он не читал со времён университета и даже не уверен, что сможет найти что-то в дедушкиных закромах, надёжно спрятанных в коробках. Телик с доисторических веков совершенно не настроен: шипит и плюется, блюром раздражая глаза. И, если честно, возвращаться в квартиру не хотелось. В душу закрадывается обманчивое спокойствие, то и дело мигая, будто под натиском страха от самого себя. В голову приходит глупая идея купить самую дешёвую кнопочную модель и часами рубиться в змейку, лишь бы не думать. Или всё же устроиться на вторую работу. Перезвон колокольчиков заставляет Юнги оторваться от прожигания кассового аппарата. Если бы тот мог, то определённо смутился от пристального внимания или же завыл сиреной, по недоброму лицу считывая намерения себя ограбить. Самый наплыв клиентов был днём и вечером, когда подростки возвращались со школы и забегали перед этим с друзьями перекусить раменом или взрослые устало топали в ближайший минимаркет: купить соджу или же пиво, чтобы расслабиться. Ночная смена, как правило, гиблая и пустая для кассы, но иной раз некоторые забредали, и оставалось только молиться, что при расчёте подозрительные ребята не достанут ножик, чтобы ограбить. На настенных часах почти шесть утра, Хосок явно закурился до рака лёгких, а парень, в мешковатой одежде, трениках и сланцах на голую ногу, выглядит до боли знакомым, показывая только свой острый профиль и пухлые губы. Шарится где-то в районе холодильников, где покоились остатки полуфабрикатов со вчерашнего завоза, и двигается на кассу, захватив банку газировки. — О, сосед, — Чимин удивлённо вскидывает брови, снимая серый капюшон, и встречается взглядом с неприятно удивленным Юнги. Встреча отнюдь не радостная, до раздражающего зудения прямо под ложечкой от желания сбежать. Если бы Юнги все ещё вел ежедневник, оценивая свое настроение за день пятью капельками, то страницы бы умерли от засухи. — Ты здесь работаешь? У Чимина будто по сигналу на губах расцветает та самая улыбка. Такая милая, аккуратная, говорящая «я безобидный», как в ту ночь. Непонятный страх и стыд начинают бурлить, пузыриться у Юнги в районе солнечного сплетения, а после жаркой волной ударяют во все места одновременно. Он чувствует, как у него горят щеки, как непосильное желание исчезнуть, испариться нарастает и даже ноги странно потряхивает, готовые в любой момент побежать к выходу. Если он всё знает и расскажет, Юнги упекут в психушку, уволят с работы, сообщат, наверное, родителям, а те уж позаботятся, чтобы к их сыну дополнительно применили шоковую терапию. Или как там нынче из геев-суицидников голубые флюиды и любовь к членам изгоняют? — Эй, ты чего застыл? — Чимин громко щелкает пальцами перед его лицом и неловким взмахом руки сбивает уцененные товары, стоящие аккуратненько пирамидой. Тут же принимается извиняться, поворачивается к прилавку задницей, чтобы собрать продукты, и вертит ей, покряхтывая. У Юнги непроизвольно вырывается нервный смешок. Он видит полоску синих трусов, выглядывающую из-под резинки спортивных штанов, дырки аккуратные прямо вдоль шва, и это немного успокаивает. Точно, новый сосед вроде как самую малость дурачок. — Аккуратнее, ну, — Юнги обходит прилавок, присаживается на корточки, начиная собирать товар, и от ироничной ситуации хочется в голос рассмеяться. В ванне они были примерно в таком же положении, только Чимин был похож на ублюдочного блатного мальчика при деньгах, снизошедшего до простого люда. Что же с некоторыми делает одежда? — Кажется, тебе уже лучше. — Что? — он резко вскидывает голову на соседа, неаккуратно сваливающего товар на место, и тут же хмурится. Он не хотел уточнять, скорее, сработала дурацкая механическая привычка всё переспрашивать. Горькое желание ничего не слышать и не видеть стоит поперек горла и душит. Почему люди ещё не изобрели телепорты? Почему ему надо справляться с какими-то дурацкими неловкими ситуациями и пытаться говорить с незнакомым человеком, чувствуя с ничего стыд? Просто дайте испариться. — Не пойми неправильно, но ты выглядел тогда очень… — Чимин делает непонятное движение руками, будто Юнги его свистопляска очевидна. Юнги ведь не мямля, но настолько социально неловкий, что на деле противостоит людям только у себя в голове. Огрызается на них, ругается, выдумывая, как оставляет зазнаек с носом. И вообще он самый крутой на свете, всех за пояс заткнет. Может, в реальности он жалок, но в собственных фантазиях в обиду себя не даст. И, естественно, вместо того, чтобы попытаться сейчас защитить свои личностные границы и наехать на парня, что полез не в свое дело, он только угрюмо молчит, зажевывая губу. — Спасибо, что подменил, дружище, дальше я сам, иди отдыхай давай, — Хосок подлетает подзаряженный, воняя сигаретным дымом, и сразу же переводит всё внимание соседа на себя. Это замечательно, думает Юнги. Ему до боли хочется побыть одному.

***

Наверное, когда ты находишься вечно в информационном потоке, то не ощущаешь одиночество как таковое. Юнги был уверен, что ему никто не нужен. Он справлялся со всем до этого сам, крутился, вертелся, всё не до того. Неожиданно выясняется, что без телефона нельзя отправить смешное видео Хосоку. А перед этим без телефона нельзя найти и посмотреть то самое смешное видео. Без телефона Юнги одинок. Да даже с ним ситуация всё та же, но не так режет. Дома натурально нечем заняться. Юнги убирается, протирая пыль даже с самых бесполезных мест наподобие верха холодильника. Закидывает всё в стирку, готовит, наконец, здоровую пищу на несколько дней вперёд и в какой раз приходит к выводу, что надо найти ещё одну работу. Правда, как это сделать без телефона — непонятно. В каждом уголке квартиры тихо, не играет привычная музыка, помогающая сбегать от мыслей, и Юнги мычит себе под нос что-то сам. Выдумывает, притворяясь, что умеет петь на английском, хотя по правде произносит неизвестный никому шифр в виде рандомного набора звуков. Он валится на маленький диван, боясь даже повернуть голову на накрытое простыней пианино. В такие моменты безумство нарастает, бродит где-то рядом, и не дай бог, если тот, конечно, есть, Юнги сдернет старую пыльную тряпку в какой-то момент. Больше никогда. На белом потолке разводы, убитый с прошлого года комар и яркий свет, порождающий черные точки перед глазами. Юнги промаргивается, слепо водя взглядом по комнате, и непроизвольно натыкается на забитые крючки над проходом в спальню. Раньше там висели детские качели, раздражая бабушку, по рассказам деда, а совсем ещё маленький и пухлый Юнги любил с громким смехом мотаться в воздухе под улюлюканье взрослых. Сколько же тогда он весил? Открывая дедушкину коробку в поисках некоторой конкретной вещи, Юнги судорожно думает о том, что бы ему сделать. Но с пропажей телефона неожиданно оказывается, что ничего и не нужно. Квартира прибрана, еда стынет в контейнерах, а на работу выходить только через два дня. Надо бы написать Хосоку, но не с чего. Запланировать дела всё никак не удаётся, а дряхлая, с каким-то липнущим неприятно налётом, верёвка находится. О смерти говорить никто не любит. Юнги же боится о ней даже думать. Он живет с неподвижным валуном на душе, мельтешащими мыслями и иллюзорным списком дел, чтобы доказать судьбе, что всё ещё не его время. Главное: поставить цель. Есть цель — есть мотивация проснуться завтра. Но жизнь будто его добивает. Наступивший первый весенний месяц отчего-то не принес чувство обновления и запах свободы, а сделал только хуже. Гулять и смотреть на увлеченных чем-то людей было невыносимо. Возможно, у них есть мечта, есть более весомые аргументы бороться за свое существование, а у Юнги нет даже списка необходимых продуктов, потому что записывает он всё в телефон. Он не знает, как правильно завязывать узел, и не может прогуглить. Остается только вспоминать сцены из фильмов, которые он не так уж и любил, и импровизировать, надеясь на авось. Авось обойдется или авось получится — Юнги ещё не определился. Диван едет по деревянному полу с неприятным скрежетом, но к намеченной точке неотвратимо двигается. Юнги его до конца не дотаскивает, ставит специально спинкой к проходу, чтобы было легче забраться и завязать другой конец на крючки. На два, чтобы наверняка, а то вдруг один не выдержит, сразу же появится цель: делать ремонт и точно искать вторую работу. Закидывать себе несуразную петлю на шею, оказывается, довольно неловко. Юнги ощущает себя главным страдальцем во всем мире, и такая драматичная развязка кажется до того нелепой, что хочется провалиться сквозь землю и удушиться, чтобы не смущать больше никого, а особенно себя. Как же иронично, что именно это он и собирался сделать. Смеяться только почему-то не хотелось. Подтянув узел поближе к шее, Юнги сглатывает. Кадык неприятно трётся об жесткую веревку, а пальцы предательски подрагивают. В голове резко наступает пустота, стоит ему выпрямиться на краю спинки дивана. Он честно пытался со всем этим справиться. Он искал мотивированные обои на экран, просматривал пинтерест на красивые картинки, выдумывая какую-то эстетику жизни, и даже по несколько часов слушал хорошо поставленную речь о важности борьбы. Завораживающе смонтированные ролики на ютубе с волевыми спортсменами прижились особенно сильно. Жить и делать что-то хотелось на целых десять минут дольше. А может, и даже на двадцать пять. Юнги иногда скачивал книги с левых сайтов, боясь поймать вирусы, но страх перед ценами в книжных был всё же сильнее. Но сколько бы он ни читал философских рассуждений, целых серий и томов, посвященных как и физическому, так и психологическому пониманию смерти, сколько бы ни искал ответа, ничего не удавалось отрыть. Пустота. Ноль. Только бесполезное сотрясание воздуха, убийство времени и неудачные попытки посадить зрение. Его начало тошнить от высокопарных цитат, потных тел, дикторских голосов и пустословия. Одно сплошное «бла-бла-бла». Примите, не бойтесь, это случится со всеми. Живи сейчас, старайся, делай. Ломай себя через колено, зная, что ты когда-нибудь исчезнешь. Твори несусветную чушь, потому что через пару поколений об этом никто и не вспомнит. Борись со всем миром и не расслабляйся, даже лежа в собственной кровати, листая ленту соцсетей. Юнги от этого дерьма мутило. Он возненавидел это всё так же быстро, как и до этого полюбил. И сейчас вроде как настанет его конец. Чуть раньше, чем следовало, но и ожидать чудо было бы глупо. Ноги, взмокшие от пота и перенапряжения, соскальзывают со спинки дивана. Юнги истерично взмахивает руками, ощущая, как переполненный чан, будь эмоции расплавленным металлом, опрокидывается. Диван накренивается вперед. Юнги летит в неизвестность, дезориентированный. Давление на шее неукротимо увеличивается, не позволяя сделать вдох. Слюна застревает поперёк горла, спину и стопы прошибают крупными мурашками от страха и полного непонимания происходящего. Он дёрганно взмахивает ногами, пытается сделать рывок, и кажется, все тело одновременно прошибают конвульсии. Резко начинает не хватать возможности сделать выдох, распирая избытком углекислого газа изнутри. Отвратительно болит шея. Оглушительный звук, раздается будто отовсюду, резко заставляют сердце упасть куда-то в пятки и перестать наконец гонять кровь по венам, долбя в виски. Юнги, судорожно царапая шею короткими ногтями, ослабляет узел и панически поднимает взгляд на оборвавшуюся веревку. Всхлип вырывается непроизвольный, а с ним приходит адская боль в районе копчика, задницы и легких. Его трясет. Юнги не сразу соображает, что диван опрокинулся на пол, он лежит на спинке, боясь пошевелиться, и прерывисто хватает воздух. Периодически заходится в болезненном кашле, дерущем глотку, и чуть ли не молится богу, которого давно послал вместе с родителями подальше. Слёзы, правда, отчего-то не текут, хотя глаза жжёт, словно в них острого соуса закапали, да и вздохи такие жалостливые, кажется, что на грани рыдающих и завывающих звуков. Проходит прилично времени, прежде чем он замирает от тарабанивающего стука в дверь. В нем будто щелкает переключатель, вырубая всё к чертям собачьим, и Юнги, на пробу проведя по лицу и не почувствовав ничего влажного, поднимается на подрагивающие ноги. Быстро, одним движением поднимает диван, совсем не обратив внимания на стреляющую боль в копчике. Зачем-то его оглаживает пару раз по спинке и шатающей походкой идёт к двери, хотя сидеть бы на месте и не рыпаться. Расчесывает пятерней свои темные волосы на затылке, аккуратно поправляет отросшую челку и поворачивает защёлку пару раз влево. За дверью новый сосед Чимин. Всё в тех же изношенных трениках, с непонятной гримасой на лице и занесенной рукой. — Ты перестановку мебели затеял? — Чимин опускает руку, засовывая обе ладони в карманы, и пялится. Натурально пялится. — Чего пришибленный такой? Юнги хочется того проигнорировать, толкнуть дверь в обратную сторону, чтобы выбить нос любопытному соседу, и ещё дать пинка под зад, чтобы вообще путь-дорогу забыл к его квартире. Вместо этого Юнги неловко трёт шею и тут же замирает, понимая свою ошибку. Гнать этого соседа стоило сразу же и взашей. Чимин прослеживает движение руки взглядом и шокированно поднимает брови, замечая непонятное лёгкое покраснение. Немая сцена длится от силы секунд десять, прежде чем тот приходит в себя и, как-то заговорщески перекатываясь с пятки на носок, наклоняется. Юнги непроизвольно копирует его действия, зачем-то подставляя ухо к пухлым губам поближе, и вздрагивает от чужого горячего дыхания и громкого шёпота. — Ты там не один, что ли? — Чимин по-дурацки дрыгает бровями, явно на что-то намекая, но, видя полное непонимание со стороны соседа, глаза театрально закатывает, будто Юнги дурак какой-то. — Ночка бурная? — Что?! Нет! — Юнги тут же выпрямляется, отходя от психа на шаг подальше, и уже с дурацким захлестывающим смущением смотрит на удивлённое лицо Чимина. — А что за следы тогда? Юнги замирает. Глаза судорожно мечутся, пытаясь выцепить хоть что-то, чтобы соврать, увильнуть. Хотя, по правде, послать бы этого Чимина подальше, а не оправдывать себя. В конце концов, это жизнь Юнги, собственная, а значит, неприкосновенная, и всяким соседям снизу туда вход воспрещен. Говорит он однако другое: — БДСМ? — у Чимина от шока слегка приоткрывается рот. — Да, знаешь, легкая асфиксия. Не пробовал? Долбаеб, думает про себя Юнги. Он несет откровенный бред, вычитанный когда-то на форумах, и от этой неловкости хочется застрелиться. Он уверен, сейчас у него покраснело всё тело и даже кончики волос, потому что ну это ужас какой-то. Что он вообще городит? Какой пробовал? — Вау, — неожиданно тянет Чимин. Ну точно больной, ставит окончательный вердикт Юнги. — Женщина-доминант звучит горячо. — Я гей. — Бывает, — Чимин не теряется, снова напяливая на лицо эту улыбку. У него слегка сощуриваются глаза, а Юнги хочет закричать ему прямо в лицо, что нет, не бывает. — Я про то, что. Ну, знаешь, это не всегда обязательно делать с кем-то… — конечно, его сосед знает, как тяжело найти партнера-гея, который не будет скрывать тебя от родственников, друзей и даже гребаных людей с улицы. Юнги хочется приложиться пару раз об железный косяк. Зачем он вообще пытается сейчас ему все это объяснить? — А, понятно, — пухлые губы на чёртовом лице растягиваются всё сильнее, до слегка выглядывающего кривоватого зуба спереди. И ладони у Юнги чешутся уже от желания познакомить с косяком соседа, но он сдерживается, игнорируя покалывания по всему телу. Иногда он искренне жалеет, что не дает внутренним демонам вырваться на свободу. Может быть, если даруется свобода, то и издевательства над самим собой прекратятся. — Раз у тебя все в порядке, то я пойду? Не буду отвлекать. Пиздуй, с облегчением думает Юнги и кивает, тут же захлопывая дверь. Юнги видит своего нового соседа снизу третий раз, и ему уже хватило этого на век. Он опозорился на десять лет вперед, наверняка, экспромтом прославился у друзей Чимина как неудачник, да ещё и признался перед ним, что он гей. Замечательно. Прекрасно, если быть уж совсем точным. Остается надеяться, что тот не состоит в любвеобильной коалиции гомофобов, что собираются по пятницам и избивают людей в темных подворотнях. Ошибкиошибкиошибки. Все его действия — это одна огромная ошибка. Будто он не может сделать шаг и не налажать, не опозориться, не сгореть со стыда. Он даже умереть нормально не может. Если это знак судьбы жить дальше, то это откровенное дерьмо. Как заблокировать пользователя и подать на него жалобу за отвратительные намеки? Потому что Юнги не понимает. Он ни черта не понимает. Ни что делать дальше, ни что в таких ситуациях стоит чувствовать. Облегчение? Возродившееся желание жить? На душе только усталость, припорошенная разочарованием, и флер безразличия. В квартире оставаться тошно. Поворачиваться и смотреть на бедлам не хочется, одеваться в уличную одежду тоже, и он выходит прямо так, подождав для приличия пять минут и надев на голые ступни шлепки.