unsteady

У каждого человека должно быть безопасное место. Место, куда он может вернуться, чтобы побыть собой, принять свои эмоции, обрести покой, вдохнуть поглубже, станцевать или помечтать о несбыточном. Встряска, передышка или же опьяняющее чувство стабильности. То, что порой необходимо, чтобы двигаться дальше. У Юнги это была дедушкина квартира со старым диваном, провонявшим бывшими хозяевами, напротив которого стояло пианино старше его самого. Вечно в пыльном чехле, как самое страшное привидение из прошлого. Тут не поможет ни один медиум, потустороннего в этом мало. Просто очередная загвоздка разума, что любит усложнять жизнь своему носителю. Паразит. Твой мозг — это вроде как ты сам, но почему-то эта сука диктует совершенно нечестные правила и играет против тебя. За последние полгода все как-то резко переменилось. Отныне в контактах имеется не только номер Хосока, распитие горькой выпивки случается не только с Хосоком, да и разговоры… тоже не только с Хосоком. Наверное, это какая-то насмешка судьбы и хитрожопого плана мозга с сердцем, потому что отныне безопасное место для Юнги — Чимин. Когда в горле застревает невыносимое желание выхаркать жизнь, искать утешение и спокойствие в человеке, который даже не догадывается о психологических проблемах другого, максимально глупо и убого. Последнее — чистая гордость. Может, у Юнги и тревожное расстройство с навязчивыми мыслями о смерти, но иногда он вспоминает о такой вещи, как завышенное эго. Даже когда хочется кричать, топать ногами или встряхнуть окружающих людей хорошенько, чтобы те наконец заметили, как ему плохо, Юнги просто вздыхает. Дышит животом. Медленно, прижимая потные ладони к ткани, чтобы контролировать процесс наполнения воздуха. Так советовал психотерапевт. Мол, помогает. Честно? Нихуяшечки. — Что значит ты не будешь блины? — спрашивает Чимин. Юнги промаргивается. Как фотоаппарат щелкает затвором, так и он пытается запомнить образ взъерошенного недовольного соседа с раскаленной сковородкой в руке. — Я боюсь сальмонеллу, — на непонимающий взгляд Юнги проясняется. — Она типа живет на яйцах. — Извини? — по выражению лица Чимина сразу становится понятно, что ещё немного и вместо куриных в обиход пойдут его собственные. Естественно, Юнги не решает рисковать и проверять свою теорию, поэтому съедает эти чертовы блины подчистую, слушая, как Чимин рассказывает про детские выходки и абсолютно бессмысленную войну за пельмешки с Тэхеном. Кажется, дело чуть не дошло до драки. А после и до слез. Для Юнги, когда он чувствует себя убитым, мёртвым в живом теле, слезы — давно забытое чувство. Но если пробивает, то текут нескончаемо, прорывая дамбу за дамбой, которые он так трудолюбиво возложил. И здесь может быть три развития событий. Либо рыдать, уткнувшись в подушку, загибаясь от невозможной боли. Либо смотреть в ночное небо, заглатывая слезы с соплями, молясь Богу. Либо судорожно хвататься за одежду, но в первую очередь за человека, что бережно и неловко прижмет к себе в провальной попытке утешить. Последнее для Юнги было чуждым. Но сейчас, слушая про умершую собаку Чимина, он словно наяву видит, как силой притягивает соседа к себе и вжимается носом в грязную, заляпанную маслом и мукой футболку, и пачкает ее своими слезами. Чимин бы наверняка сначала замер в непонимании, а после сразу же принялся набирать Тэхену, потому что в утешении он не спец. Вот только Юнги никто другой не нужен. Да и глупые слова, что никогда не помогают, тоже. Ему хватит аккуратных миниатюрных ладоней, прижимающих к себе ближе за плечи, и широкая грудь, чтобы уткнуться и захлебнуться от отчаяния, потому что из-за забитого носа невозможно почувствовать естественный запах Чимина и прицепившегося ко всей его одежде шлейфа духов. Интересно, Юнги чаще думает о смерти или о том, что в Чимина он не влюблен?

***

— Ты знал, что футболка и майка — это разные вещи? Чимин замирает, переставая вглядываться в упаковку, чтобы найти срок годности, и в полном непонимании переводит взгляд на Юнги. — У тебя все в порядке? — Юнги кивает и пальцем указывает на дату. На самом деле, у них в минимаркете вроде как не платят за сопровождение клиента, консультацию и стояние над душой. Вот только никто соседу жалобную книгу не даст, а тот и не потребует. Они вроде как друзья, а друзья обязаны говорить о ерунде. — Я думаю о том, что… Ну тебе не кажется, что слова поддержки стали какими-то… пластиковыми? — О чем ты? — Ну, мы говорим «надеюсь, тебе станет лучше», «ты так стараешься, твои труды окупятся», и прочая ебатория, но разве это не звучит как специально заготовленная фраза? Даже если пожелания искренние, они все такие же механические, — Чимин задумчиво просматривает стеллаж, забитый лапшой быстрого приготовления, а Юнги приседает, доставая с нижних полок его любимую, чтобы после закинуть в корзину. — А есть ещё варианты? — Я не знаю? — Лучше сказать хоть что-то, чем промолчать, хен, — бормочет Чимин, роясь в шоппере в попытке найти кошелек. — Проявить участие не менее важно. Человеку не всегда возможно помочь, нельзя делать за других чужую работу. Когда Чимин выходит в люди, он всегда одевается ярко и броско, словно в любой момент, да даже сейчас, какой-нибудь ушлый агентишка приметит его на улицах Сеула, лишь бы только утащить к себе в компанию работать айдолом. Юнги нравится такой Чимин. Но больше ему нравится, что никто из одногруппников или других знакомых, кроме самых близких друзей, не видел Чимина в старых дырявых спортивках. Или с грязной, сальной головой. Или безумного, сражающегося с плитой до маниакального блеска в глазах и гордого «жри, хен, сам приготовил». Юнги соглашается с тем, что он влюблен. Потому что стадия «мне хорошо с ним и так, лишь бы быть рядом» прошла. Наступила мрачная, с подмешанным ебнутым подтекстом, знаменуемая незаконным собственничеством, сомнительными обидами и трогательным «вот бы ты так же помучился, сучара». Потому что стадия «заметь меня и ответь мне взаимностью» знаменуется болью, а не гнусным розовым самообманом. Юнги искренне не понимает, как любят некоторые люди. Особенно, если безответно. Когда нельзя повесить, а лучше приколотить табличку с кровавой подписью «осторожно, охраняет злая собака», когда нельзя просто так коснуться, прижать к себе поближе и не отпускать. Когда не можешь быть уверен, что человек не исчезнет из твоей жизни завтра. А с такими, как Чимин, невозможно даже понять истинность намерений. Чего скрывать, Юнги был эгоистом, а когда нет настроения страдать, его покидает и совесть. Поэтому, пробивая продукты Чимину, он готов оплатить их сам, если в подарок по акции ему пойдет скромная тушка соседа. Полностью и только для него. Забрать и не отпускать. Когда Чимин прощается и уходит, Юнги еле подавляет в себе порыв выбежать на улицу и крикнуть во все горло: «Сраный мир, этот парень мой!» Он с тоской, побитой собакой смотрит соседу в спину, корит себя за объективизацию и прочую современную бурду, за которую общественность дает ощутимый такой пинок под зад, потому что это неправильно. А знаете, что ещё неправильно? После их диалога отвечать на: — На самом деле, мне очень плохо, — следующим: — Ну, хуево, хени. Но Чимин отвечает, давит свою хитрожопую улыбочку, не зная, что у Юнги мир переворачивается от ласкового обращения. И ему бы обидеться, замкнуться в себе, потому что никто спасательную бригаду не организовал, за шкирку со дна не вытащил, а про искусственное дыхание и говорить не стоит. Вот только за этим следует подарок в виде дешевой конфетки, деньги за которую идут в фонд помощи кому-то, а после и сообщение с трогательным «забыл купить яйца, жду тебя завтра с ними». Они, может, и не поговорят, потому что само признание Юнги далось тяжело и импульсивно, но зато обсудят, как правильно обрабатывать скорлупу, чтобы не умереть от сальмонеллёза.

***

Когда-нибудь это должно было случиться. Юнги не уверен, что где-то существует особо пыльный талмуд, закинутый в самый дальний ящик, в котором описаны все правила поведения настоящего гея. Наподобие «не влюбляться в натуралов». Как будто любовь — это холодный расчет, причем легко контролируемый. Человек отвергает, и «щелк» — рубильник падает, выключает поставку гормонов, обрезая привязанность и чувство, что рядом с ним находится дом. Никакой боли и страданий. Шик. Юнги таким холодным расчетом не обладал, поэтому когда он лоб в лоб сталкивается с Сухи, то первым делом его захлестывает удивление до комично приоткрытого рта, а после и болезненный укол в сердце. Несколько раз. Словно в него вставили ржавый погнутый гвоздь, да побольше, и начали вбивать бетонной плитой, кинув ее в конце на грудь прямо так, вместо пластыря. Девушка… Он не то чтобы спец, но Чимину не подходила. Или Чимин к ней не подходил. Правда, когда из кухни появляется сам сосед, Юнги с грустью осознает, что самый не подходящий из всех здесь он. Аккуратная короткая стрижка, ростом чуть ниже Чимина, с хитрыми прищуренными глазами и невероятными острыми скулами. Для Юнги симпатия к людям была странной. Он мог сказать, что кто-то милый или горячий, но все в контексте факта. Да у него и никогда не было заготовки на вопрос «Кто в твоем вкусе?». Сейчас бы ответ однозначно был до смешного очевиден и заканчивался на «Чимин», но спроси его в прошлом, то Юнги бы недоуменно нахмурился, не зная, что ответить. На совместных встречах, где они изредка пересекались, Юнги даже не думал задерживаться на ней взглядом чуть дольше положенного. Обстоятельства изменились, когда он молчаливо наблюдал, как сосед опустился до тошнотворного сладкого голоса, чтобы попрощаться с Сухи. «Как круто, вы еще потрахайтесь у меня под дверью», — так и рвется наружу, но Юнги давится злобной рвотой и плюхается на диван, принимаясь молчаливо рассматривать свои уродские тощие ноги. Не то что у нее. — Ты рано, хен, — говорит Чимин. Обидчивое «мне уйти?» так и затухает на корню, стоит нервному выдоху выйти из легких. Да пошло оно все. Каждый день Юнги смотрит на Чимина и кричит. Внутри бьется, пытаясь подавить никому не нужные нежные порывы и… Эй, посмотри на меня! Обрати на меня внимание! Я в постиранной одежде, вообще-то. Я иногда завиваю свои волосы, потому что тот, чьё имя называть нельзя, сказал, что так я выгляжу неплохо. Почему это я не могу быть ею? Улыбнись мне. Люби меня. Как же хочется исчезнуть. Иногда, чтобы жить, Юнги не хватает кислородной маски. Дыра внутри размером с кратер всасывает воздух, создавая бесчувственный вакуум, убивая все зарождающиеся эмоции. И шрам, как окантовка, настолько чувствительный, что, когда продолжает рваться, разрастаясь, приносит невыносимую порцию боли. — Я принес яйца. Чимин останавливается напротив Юнги, и тот поднимает на него взгляд, запрокидывая голову. Какой же он… свой. И поза у них такая говорящая, словно для Юнги младший не просто человек, а нечто большее. Это даже можно пошло назвать мотивацией просыпаться. — Что случилось? — Юнги прикрывает глаза. Вдох. Выдох. Тебе наплевать. — Немного устал. — Оу, хочешь, чтобы твой самый любимый тонсен о тебе позаботился? — тянет мягко Чимин, явно поддразнивая, и тон до того приторный, что Юнги начинает мутить. — Расскажи мне. Давай, я и так постоянно треплюсь о себе. Чимин присаживается рядом, ободряюще сжимая чужое голое колено. Юнги передергивает. У Сухи они выглядели более аккуратными. — Ненавижу лето, слишком много открытой кожи. — А ты тот ещё консерватор, да? — Просто… Мне не нравится. — Что? — недоуменно тянет Чимин. Юнги неловко замирает, не зная, с чего в первую очередь стоит начать нервничать. Из-за липкого плеча Чимина, что жмется к его собственной руке, или из-за противного скребущего «да заткнись ты и уебывай из квартиры, здесь для нас небезопасно». Вдох. Выдох. Я умру. — Я, — выходит сипло и совсем уж бедно, словно он собирался сказать что-то более весомое, однако в самый ответственный момент через горло вместо слюней стал поступать суперклей. Они встречаются глазами. Так близко друг к другу, что Юнги забывает напоминать себе размеренно дышать. Ну и зачем он это сболтнул? — Хеен, — неуверенно тянет Чимин, хмурясь. Ожидал ли он этого? С чего он начнет свою атаку? «Да ладно тебе», «ты преувеличиваешь» или… — О, вау, я-я думал, что у тебя с этим все в порядке. Юнги растерянно сводит брови к переносице. — В смысле? — Ну, ты же красивый. — Я? — Ну да. О, действительно вау. Юнги переводит взгляд вперед, с шоком вслушиваясь в кричащую тишину в голове, и… Не то чтобы у него мгновенно поднялась самооценка, уверенность или наконец проснулась любовь к себе, но организм свою долю адреналина получил и теперь гнал на полной скорости вперед. — Вы ведь с ней не встречаетесь? — тормоза отказали. — С Сухи? У нас свободные отношения, — Юнги никогда не осуждал людей, которые не связывали себя обязательствами. Никогда не ругал их последними словами и не думал, что они порождения ада — в первую очередь потому, что последнее утверждение приписывали геям, — но старая, ни хрена не зажившая рана кровоточила. И можно назвать его ханжой, но на все есть свои причины. Юнги считал их очень весомыми. — Она тебе совсем не нравится? — Она милая, — жмет плечами Чимин. — Мы встречались раньше в школе, но потом поняли, что не особо подходим друг к другу, и решили просто спать иногда. — Но ты же ребенок! — Хен, мне почти двадцать! — Ты занимался сексом в школьном возрасте? — А ты нет? — Нет! — Юнги выдыхает и оседает на мягкую обивку, понимая, что они оба немного вспылили и чуть ли не кричали друг на друга, с каждым разом подбираясь ближе, в любой момент рассчитывая наброситься. — С каких пор люди занимаются сексом, когда им всего шестнадцать? — Я тебя удивлю, но некоторые делают это раньше. — Презервативы вообще продают в тринадцать лет? — Почему нет? — Однажды мне не дали купить энергетик, потому что я выглядел как девятилетка. А мне было пятнадцать. — Вот видишь, хени, все считают, что ты неплохо сохранился для такого старичка, — весело воркует Чимин. — Я старше тебя всего на несколько лет, — Юнги недовольно толкает Чимина в плечо, искренне желая, чтобы тот ударился о подлокотник и уснул на несколько часов, пока он попытается побороть свой внутренний кризис. — Неужели в вашем возрасте не хочется искренней любви и, не знаю, чего-то! Но не секса и свободных отношений. — Так легче, — Чимин все же бухается на спину, но, как самый хитрый лис, не засыпает, а продолжает сверкать своими глазенками из-под ресниц, нагло улыбаясь. Он явно чувствует свое превосходство. — Надо сначала наладить менталку, да и уделять внимание другому стоит сил. Чимин способен завораживать. Точно не своим мнением, по крайней мере, в данный момент, потому что оно у них диаметрально противоположное, и даже не внешностью. Просто своим естеством. От того, что он есть, лежит перед ним, открытый, такой живой. Не спрятанный за чайной улыбкой, не пытающийся угодить и перемыкнуть на другую сторону, только чтобы понравиться. Неидеальный, но и не совсем уж гондон. Подходящий для Юнги. Даже если сам Юнги ему не подходит. — Для друзей ты тоже это делаешь? — Что? — переспрашивает Чимин. — Лечишь менталку и прочее? Ты говоришь так, будто отношения — это работа. Не любимая, а та, на которую ты идешь, чтобы выжить. Я думаю, — Юнги сглатывает, — нет ничего плохого, если ты не в порядке, потому что для друзей ты всегда открыт, но разве любимый человек не такой же друг? — Мне кажется, это другое, — неуверенно говорит Чимин. — То, что говоришь ты, звучит довольно эгоистично. Юнги не знает. Он мало что понимает. Он тонет в любви к одному конкретному парню, уже побитый жизнью, и не хочет всплывать обратно. Пусть хоть кто и что говорит, но для Юнги жертвенность это как приятный бонус, как сигнал, что он ещё сам жив. А умирать из-за себя или из-за любви, это не так уж и важно. Да, он эгоист.

***

Так получается, что, когда Юнги настигает апатия, он находится в квартире Чимина и говорит с ним о своем недавно заглючившем блокноте с заметками. Он раздосадован, стоит на краю пропасти из-за непонимания, с чего начать восстановления, и добивает его чиминов вопрос: — А что ты туда записываешь, если целый день ничего не делаешь и сидишь у меня? — сосед шутит. В привычной манере поддевает, не имея в виду ничего плохого, но у Юнги иное восприятие. И он срывается в пропасть. Ему не всегда нужна причина, чтобы чувствовать себя так. Иногда необязательно дожидаться трагедии, чтобы жить с… ничем. Бывает плохо просто потому что. Не нужны драмы, конфликты, когда в голове сидит тёмное пятно и нашептывает. Перекрывает пути светлым мыслям, корит и никогда не хвалит, а только указывает на ошибки. Сидит на груди, давя весом, соизмеряемым в центнерах, проедает мозги тупыми зубами и иногда щекочет ноги до дрожи длинным хвостом. Как только Юнги думает, что может отпустить, что он может жить без беспокойства, что он может сбежать, что-то в нем бунтует. Что-то отчаянно кричит «не смей», и он осознает себя уже тогда, когда зарылся в ещё более глубокую яму. Юнги не хотел подниматься со дна. Это было слишком комфортно. Комфортнее, чем быть с Чимином. Поэтому, несмотря на тяжесть во всем теле, желание лечь пластом прямо так и страдать или полностью раствориться в безразличии, он выдает нечто бредовое и пытается смыться, не замечая чужое беспокойство. Основная проблема в просвещении других в свое состояние состоит в том, что сначала они говорят «я все понимаю и буду рядом». Таких людей нельзя назвать лгунами, потому что каждый человек хоть раз ошибался, когда брал на себя обязанности. В результате сроки горели, никто ничего не успевал и случалась ошибка. Так что Юнги не считает, что те наглые лжецы. Он на них и не в обиде, потому что порой он сам себя вынести не может. Но почти у всего есть срок годности, как и у «понимания». Может, неделя; может, месяц. У Юнги был друг, который терпел его целых несколько лет, прежде чем начал говорить ему решительное «хватит». Прежде чем начал корить за мысли, шутки о суициде и обвинять в том, что Юнги чувствует. И на недолгий промежуток времени вместе с темнотой внутри присоединилась подготовленная артиллерия внешнего мира, чтобы долбить и внушать ему вину за свое состояние. Но, пожалуй, самое отвратительное — это: — Другим в разы хуже, чем тебе. Юнги знает это. Знает, что выдумывает, надумывает, преувеличивает и занимается хуйней, но осознание, что другим бывает тяжело, ни хуя не облегчает его ношу, потому что отныне его вина прибавляет в весе. Самый верный способ в таком случае — замолчать. Или прекратить общение. Потому что обязательно в конечном случае бомбанет невысказанное. И будет хорошо, если в этот момент никого рядом не будет. Юнги не считает их лжецами и предателями, он с пониманием относится к истощению от чужой тьмы. Но есть тот тип людей, если сказать им, что они не совсем правы в своих высказываниях, они ещё и разозлятся. А потом толкнут. Буквально толкнут, как в фильме триста спартанцев. А потом вырвут сердце, оставив с триггером на свободные отношения, друзей с привилегиями и громкой фразой в голове «это было ошибкой». Поэтому Юнги убегает, пересиливая себя, чтобы запереться в квартире и взорваться там. Чимин точно не оставит его с разбитым сердцем, но испортить все своими противными словами Юнги не хочет. Он не понимает, насколько быстро может исчерпаться ресурс соседа, если выплеснет накопившееся бессилие и мысли. Когда Чимин стучится к нему, Юнги не открывает, а на громкий вопрос: — Все в порядке? — Юнги с яростью разбрасывает подушки по квартире, иногда избивая стены руками, потому что больше всего на свете он ненавидит говорить «да» на этот вопрос. Потому что ни хуя ничего не в порядке.

***

Тревожность преследует его вот уже неделю, пока он со страхом и бьющейся мыслью «я умру» в голове выходит на улицу, чтобы встретить Чимина. Он его игнорирует. Он игнорирует обеспокоенного Хосока, отвечая, что все в порядке, и принимает у него смену, молясь, чтобы сосед не зашел в магазин. Тэхен засыпает его смсками, пытаясь выяснить, что произошло, и продолжает расспрашивать, как себя чувствует Юнги. «Все в порядке», — уверяет Юнги друга. Тэхен шлет море смайликов, говорит, что он, если что, на связи, а там и рядышком Намджун. «Чимин-и тоже переживает за тебя, хен», — горит на экране, и Юнги передергивает, стоит только ощутить, как липкая сукровица отдирается от кожи. Больно и приятно одновременно. Он отрывает руку от макушки, чтобы написать ответ, и размазывает кровь по экрану.

***

Когда заснувшего Юнги будит противный трезвонящий дверной звонок, первым порывом было засунуть его в жопу тому, кто этот звонок терроризировал. Поэтому когда он смотрит в дверной глазок, пытаясь оценить возможность осуществления порыва, то в последнюю очередь он ожидает там увидеть соседа снизу. Сердце сразу прыгает в пятки, и Юнги уже задыхается от желания и страха смерти, потому что… он не ожидал. Он не готов. Его нет дома. Он не может оторваться от глазка, из-за чего недовольное лицо Чимина заставляет все чувства обостриться до предела. Мозги буквально чешутся от прилива энергии, они посылают сигналы что-то сделать, срочно сделать и желательно несколько дел одновременно. Иначе смерть, что стоит прямо за спиной Юнги, опустит свою роковую косу. Он не боится смерти. Он много про нее читал, смотрел ролики и подкасты, слушал психологов и людей. Он сам несколько раз чуть не умирал. Но когда тревожность берет свои бразды правления, не существует бывшего я. Только кричащий параноидальный мозг, который говорит «работай или беги, придурок, иначе нам крышка». — Хен! Я знаю, что ты дома, открывай! — властно говорит Чимин, и Юнги вздрагивает. Нет-нет-нет-нет, об этом не может быть и речи. Его нет, никого нет, поэтому и открыть никто не может. — Иначе я расскажу Тэхену, что он тебе нравится. — Это не так! — возмущенно кричит Юнги в ответ. И в тот же момент больно бьется лбом об дверь. Придурок. — Ну, эй, — более мягко начинает Чимин. — Чего ты пропал? Давай поговорим. Юнги начинает тошнить. Живот противно скручивает, а мысли настолько хаотичные, что он не знает, как выцепить верную и ответить, что он не настроен на разговоры. — Я жду, — требовательно продолжает сосед. Когда замок щелкает, Юнги думает, что, наверное, так и ощущается инфаркт. Чимин за порогом не выглядит как опасность, но Юнги чувствует, как истерика медленно зарождается внутри него. — У меня с собой еда, поэтому будь благосклоннее, хени, — строя эгье, Чимин поднимает вверх прозрачный пакет с логотипом доставки и принимается трясти им перед лицом. — Давай, смотри, какой я хороший. Сосед мягко отталкивает Юнги вглубь квартиры и проскальзывает мимо на кухню. Возникает дурацкая мысль выйти за дверь, запереть Чимина и убежать, но Юнги с сожалением отбрасывает ее, потому что на дворе ночь и переночевать ему негде. Да и потом проблема так и останется нерешенной. — Я купил острую курочку и пиво, а ещё токпокки с чачжанменом, на случай если ты совсем уж захандрил. Когда Юнги с тяжелой головой заходит на кухню, его встречает наигранно радостный голос Чимина, чайная улыбочка и уже накрытый стол. Теплота от этой картины расползается от сердца и почти перекрывает все надуманные волнения. Почти. — Ты извини, если я что-то не то сделал, — улыбка соседа трещит по швам, когда Юнги не садится напротив, а остается стоять в проходе. — Ты мог бы мне сказать. — Все в порядке, дело не в тебе. — Но, хен, что тогда случилось? — с явным замешательством и беспокойством спрашивает Чимин. — Ничего. — Если это из-за того, что ты подумал, что я не рад, что ты приходишь ко мне, то это не так! Мне очень приятна твоя компания. — Спасибо. — Я не хотел ничего сказать плохого в тот раз, — уверяет Чимин. — Я знаю. — И мы так нормально не поговорили про, ну, твои чувства? Ты сказал, что это из-за внешности, но ты и правда красивый! — Чимин натянуто улыбается и руками показывает на Юнги. — Правда. — Хен? — через секунды тишины спрашивает он. — Что-то не так? — Все в порядке. — Ты знаешь, нет ничего страшного в том, чтобы чувствовать себя неуверенно, это нормально- — Нет, — обрывает его Юнги. — Пожалуйста, — голос надрывается, будто ещё немного и он заплачет. — Хватит говорить, что все нормально! Хватит! Я тебя умоляю, ничего не нормально и иногда стоит это принять. Хватит все идеализировать, делать из проблемы пирсинг. Это не работает. Ненормально, остаётся ненормальным. Это то, как работает ебаный мир! И я, блять, лучше сдохну, чем побуду здесь ещё секунду! — кричит Юнги. Чимин замирает. Расставив руки пошире, словно в попытке успокоить, он смотрит на Юнги внимательно… Как будто боится следующего его действия. И резко все становится безразлично. — Извини, — охрипшим голосом разрывает Юнги тишину. — Я хочу побыть один. Не дожидаясь реакции соседа, он направляется в спальню, чтобы запереться там и прыгнуть на кровать пластом, захлебываясь в слезах и соплях. Он все испортил.

***

Когда он просыпается, то, на удивление, ставит себе оценку «сносно». Отмечает это в приложении и с тяжелым кряхтением поднимается с кровати. Воспоминания наваливаются порционно, но вместо того, чтобы испытывать стыд и желание умереть, Юнги слегка смущен. Правда, это длится недолго. — Я думал, что Чимин второй уже умер, — говорит Чимин последний. Юнги со спокойствием принимает мысль, что он просто сошел с ума. — Как себя чувствуешь? — Нормально, — шокировано признается Юнги. — Что ты тут делаешь? — Я боялся, — сосед неопределенно ведет плечами, — что ты что-то сделаешь. Ну, с собой. — Нет, — поспешно заверяет его Юнги. — Нет, конечно нет. Я… извини, я не хотел кричать. — Я не обиделся, хен, — говорит Чимин, а после неловко показывает свой телефон. — Я договорился о встрече, и я зайду попозже? Мы можем разогреть еду и поесть вместе. Ещё раз попробовать поговорить. — Хорошо, — соглашается Юнги. — Хорошо, — поддакивает Чимин и, замявшись на секунду, уходит. О каком смущении идет речь? Юнги хотел провалиться сквозь землю от стыда, а потом улететь в открытый космос, чтобы черная дыра не оставила от него ни фотончика.

***

К сожалению, когда сосед снизу возвращается, Юнги до сих пор находится в целом виде и ни капельку не пострадавший. Если не считать внутренние терзания, конечно. Он, не задумываясь, открывает дверь, чтобы в тот же момент обомлеть. — Это что? — Это Холли, теперь он будет жить с тобой, — радостно смеется Чимин, держа в руках маленького коричневого пуделя. — Я дал ему имя вместо тебя, иначе бы ты запутался от такого количества Чиминов в своей жизни. Да, думает Юнги. Если рай походит на это, то как же оправданно сейчас выглядят все его попытки совершить суицид. А за этой мыслью и осознание: на самом деле, никто никого не собирается спасать, если человек сам не захочет быть спасенным. Но это все ещё его работа.