unsteady

Мысли: скребущие, шепчущие или кричащие во все горло, — не могли перебить громкий смех Чимина. Если не учитывать, конечно, стойкое ощущение приближающейся смерти. Что не было особенно трудной задачей: игнорирование последнего являлось чуть ли не естественной привычкой. Такой, как, к примеру, пойти умыться с утра или же методичным движением выбросить в урну ложку, а не пакетик от чая. Будто мозг сам не мог определиться, начинать ему срочную мобилизацию или же подождать, когда у хозяина оторвется рука. Завораживающий смех, не без странных сопровождающих звуков или прыгающих нот, словно набатом отдавался в голове, вытесняя все самое плохое. В первую очередь, Юнги винил в этом близость чужого тела. Плечом к плечу, до исходящего жара, способного опалить кожу сильнее летнего воздуха. Все это сбивало с мысли, а голос дурманил, уводил подальше от яркой неоновой вывески местного бара под названием «Загоны». Юнги в мифы не верил, но был готов поставить все, если бы речь зашла о русалочных корнях династического дерева Чимина. Только не какой-нибудь диснеевской версии, а самой обыкновенной. Той, где сирена завлекает пленяющим пением, а после тащит на дно, чтобы острыми зубами откусить кусочек побольше. В сочетании с беспокойством и уютом, которое волнами исходило от Чимина, Юнги был готов идти на поводу смешанных чувств хоть до самой Северной Кореи в надежде, что на границе его пристрелят. Умереть от стыда, неловкости и попытки спрятать свой заинтересованный — невлюбленный! — взгляд хотелось меньше всего. Когда они доходят до поворота, за которым скрывается склон, стремящийся вверх и ведущий к их дому, Чимин неожиданно заминается с рассказом очередного дурного приключения его и Тэхена, переходя на более медленный шаг. — Хочешь, покажу тайное место? — спрашивает сосед снизу. Юнги, по правде, уже в той готовой кондиции с зашкаливающими в организме гормонами , которые только и делают, что перекрикивают привычный голос социальной неловкости и молят согласиться. И хоть миллион раз он себе повтори, что это не из-за того, что он хочет побыть с Чимином подольше, и не из-за того, что тот, очевидно, собирается довериться ему. — Обычно оно помогает мне чувствовать себя лучше. Дурацкое желание оказаться ближе, чем они есть, стать друг другу важными, может быть, даже не просто «знакомый-сосед-которого-я-называю-другом», а действительно близким человеком, захватывает разум. Юнги знает, что мечты никуда не приводят, он знает, что с легкостью бывалого человека способен бросить, не начав. Зачем пробовать демо-версию, если никогда не удастся вкусить полноформат? Но сейчас, когда Страх зажали в подворотне НеЧувства, он соглашается. В эту минуту Юнги готов уйти чуть ли не на край света. Хотя в душе предпочитает, чтобы этот край был желательно поближе.

***

Июнь примечателен тем, что даже в десять часов непроизвольно да посещают мысли, что вечер только наступает, а значит, ещё одна серия, ещё одна глава или глупое видео. Стоит только моргнуть и пропустить чарующее ночное время, как на часах два часа ночи, а сна ни в одном глазу. Зато сколько его в шесть утра, когда на смену встать необходимо через тридцать минут. У Юнги проблемы со временем, сном и ощущением себя в мире с подростковых времен. Он почти готов поклясться, что корни уходят куда глубже, когда пуповина связывала его с практически единственной женщиной в жизни, но завираться не будет. Это своего рода принятый давно обет. Который он не соблюдает. В настоящем, где он живет, жертвенность ради кого-то считается чуть ли не самым главным грехом и стоит первой в списке нездоровых отношений. Поэтому ей придумывают альтернативы. Многие пытаются откупиться деньгами, подарками, цветами. Смотри, это моя выставленная цена на тебя. Чимин и не догадывается, что с каждым проведенным вместе днем Юнги ставит планку оплаты все выше и выше. Секунда — это секунда. Она не может подождать, посмотреть, как скачут акции, пересчитаться по курсу доллара и стать дороже. Юнги приносит себя в жертву, выбирая между Чимином и сном первое. Он платит временем. Он добровольно переступает через панические мысли, неловкость, страх быть раскрытым, нервоз, плюет на социальную дезадаптацию и понимание, что вот потом, потом разум на нем отыграется. Чимин со своей стороны подносит карточку к банкомату, чтобы снять для Юнги внимание, подколку, улыбку и капельку, из самых затаенных уголков счета, открытость. Любое общение — это бартер. Кто-то просил Юнги не спать ночами, представляя все новые и новые диалоги? Нет. Он бы в любом случае это делал, только без головокружительного ощущения счастья. В конце концов, не каждый день так просто получить дозу серотонина. Никто не смеет судить его в мечтательности, пока сам не решится пожертвовать чем-то большим, чем деньги. И даже тогда, с бьющимся в горле сердцем, Юнги продолжит завышать цену Чимина. Это его право. — Я всегда желал найти человека, с которым можно было душевно поговорить, — признается Юнги. — Но не всегда же за душу пиздеть. Можно и о простом, — возражает Чимин, и Юнги отчего-то соглашается. Ищешь что-то себе целую жизнь, а потом появляется в ней сосед снизу, и бывшие ценности не имеют своего значения. Или все дело в том, что любой контакт с человеком резко интерпретируется заинтересованным — невлюбленным! — мозгом как то самое. Необходимое. — Ты прав. — Будешь хотток, хен? — Чимин указывает на стоящий по пути фургончик и бежит к нему быстрее, чем Юнги успевает отказаться. Насколько же у него жалкий вид, что даже сосед, твердящий, что пиво для себя, а только потом вода для нуждающихся, дает подачку? Но блинчик из рисовой муки принимает с благодарностью. — Ты слишком богатый для студента, разве не я должен угощать своего тонсена? — Оставь свои жалкие десять вон себе, да и потом, как ты заметил, я не работаю, это родителей. — Ты сделал все, чтобы я испытывал чувство стыда за то, что просто ем. — Тогда моя миссия выполнена, — Чимин задорно улыбается, толкая аккуратно Юнги в плечо, но после сразу же сдувается. Юнги не уверен, что они дошли до той фазы отношений, когда беззаботно можно спросить «что случилось?», но сам он определенно перескочил ее через стадии «желание помочь, паника, можно я уже исчезну, хотя бы будет польза». К счастью, Чимин решает развить тему самостоятельно. — Они в разводе, но всеми силами стараются сделать вид, что все как обычно. Поэтому я тоже так делаю. — Откупаются деньгами? — Кто вообще решил, что это отличная идея? Это же, — Чимин вздыхает. — Все равно ничего не изменит. Я не маленький. Тем более, расстались они на нормальной ноте. Не знаю, это так сложно. Просто… Чимин замирает с расставленными в сторону руками, взвешивая мысль, а стоит ли вообще говорить об этом или и так взболтнул лишнего. Юнги молчит, не решаясь опрокидывать чашу весов. Какую же цену поставит Чимин для него? — Я чувствую себя обязанным? — делает окончательный выбор сосед, и Юнги, превозмогая нервозность, старается держать контакт глаза в глаза, лишь бы тот не подумал, что ему неинтересно. Проблема только в том, что он, скорее, потонет в этих омутах, чем действительно сосредоточится на диалоге. — Все, что они делают уже года два, только навешивает на меня груз, который я не то чтобы могу потянуть. — Мне кажется… — начинает Юнги. Боже, пусть это не звучит как бред. Это же здраво? Так ведь? — Ты и не обязан. — Я знаю! Я знаю, просто… Не могу избавиться от этой мысли, — о, наконец они заплыли в тот водоем, где Юнги не просто рыба. Он сам эта вода. — А если бы они не были в разводе? — Все было бы так же. — Тогда, ну, проблема, кажется, не в этом? — предполагает Юнги и тут же тушуется под острым взглядом Чимина. Что понял Юнги за несколько месяцев общения с соседом? У того невероятно живая мимика, острый язык и глаза настолько красивые, способные в секунду из мягких стать острыми, пронизывающими самую душу. Он не знает, куда его ведет Чимин, но парк, по которому они шли в данный момент, неожиданно стал малолюдным. Идеальное место для самоубийства? От собственной тупости. — Да, кажется, не в этом, — Чимин мнет в кулаке крафтовую салфетку, в которой ранее хранился хотток, и выкидывает в урну. — На самом деле, хен, иногда мне кажется, что ты слишком много думаешь. Или может, ты гадалка? — Говоришь как Тэхен. — Издержки дружбы. Они продолжают идти в тишине мимо озера с утками. Орущими и хлопающими крыльями утками, что проносятся над головой. В последней так и замирает мысль «лишь бы не обосрали». Юнги верил, что истинный показатель удачи измерялся как раз в том, что чрезвычайное происшествие произошло рядом, а не на собственной одежде. — Я не хотел поступать на вышмат, но почему-то подумал, что им понравится, — тайны и глубоко спрятанные думы, которые человек не так часто выгуливает наружу, всегда вслух звучат как самая неискренняя и выдуманная вещь на земле. Юнги смотрел на Чимина и видел на его лице явное замешательство и немое утверждение с мученическим «это может звучать как бред, но это правда то, что меня волнует». — В детстве мама выкладывалась на работе, только лишь бы оплатить мне уроки в школе искусств, а потом это вроде как стало глупо? Они начали спрашивать, думаю ли я о будущем и… мне пришлось от него отвернуться, чтобы соответствовать их ожиданиям, потому что в тот период все пошло через одно место. — Кажется, ты взял на себя не свою ответственность. — Я не знаю, хен! Это все так сложно, я думал, что будет так круто, если я продолжу заниматься тем, что хочу, но иногда не все обязано идти по надуманному сценарию? — Ты не пробовал поговорить с ними, что хочешь продолжить заниматься танцами? — Я не мог! — Чимин останавливается, эмоционально всплескивая руками, и Юнги притормаживает за ним, вглядываясь в отчаянное выражение лица. — Всем было так плохо… — И ты решил сделать плохо себе? — Чимин яростно хмурится и рассерженно шагает вперед, из-за чего Юнги сразу же сжимается, наконец просыпаясь и осознавая, что он не вправе осуждать чужие страхи, переживания и слабость. Он все ещё не был на уровне «близкий друг». — Ты не понимаешь, — вместе с поднимающимися порывами ветра над головами взлетела громогласная стая уток, выписывая овальные формы в воздухе. Может, в посланиях на полях виноваты не инопланетяне? Футболка Чимина трепещет, и Юнги словно под гипнозом момента решает открыть и свою тайну. — В детстве дедушка учил играть меня на пианино. Мне нравилось больше слушать его голос и проводить с ним время, чем пытаться играть своими маленькими руками, а потом, — Юнги ладонью выписывает странную фигуру в воздухе, не желая даже вслух произносить слово «умер». — Потом я научился ценить музыку и я даже поступил, но, оказывается, для родителей есть вещи хуже, чем если их ребенок будет учиться на невысокооплачиваемую работу. Птицы над головами заходят на очередной вираж. Голос Чимина звучит громче их шелеста крыльев, листвы деревьев и панического сознания Юнги. — И что же это? — Ориентация? — Юнги пожимает плечами. — Я не могу сказать, что моя жизнь разрушена, я не хочу указывать тебе, просто захотел поделиться и доказать, что я понимаю. Они решили не продолжать платить за обучение, а срок моего возможного восстановления подошел к концу. И сейчас я думаю, что так даже лучше. Всегда есть кто-то лучше, умнее, талантливее. Я не говорю про желание успеха, это больше о стремлении быть услышанным, но я не думаю, что достоин этого. Прежде чем Чимин успевает открыть рот, возможно, сказать какую-нибудь утешительную фразу, Юнги, словно наглотавшись наркотиков, в простонародье именуемые влюбленностью, выпаливает: — У тебя неплохо получается двигаться, — и на эмоциях сразу же бьет себя по лицу. Придурок. Есть столько вариантов, как подбодрить человека, но Юнги выбрал неудачный для такого социофоба, как он: пытаться отвешивать комплименты. — В смысле, наверное, этого мало, ну, я не хотел сказать, что у тебя это получается плохо или не отлично, ну, блять. Я к тому, если тебе действительно нравится и у тебя есть возможность, то зачем истязать себя тем, от чего выворачивает, прикрываясь «так надо»? Чимин тушуется, не зная, что придумать в ответ, и от растерянности принимается растирать шею, наверное, впервые в жизни смутившись Юнги. Или своего ответа. — Я просто чувствую. Будто так будет правильнее. — Но для кого? — Я не знаю! — потерянность, непривычная глазу Юнги, смешанная с болью, вырывается наружу. Так тщательно охраняемый образ крутого парня трескается, и Чимин стоит безоружный, с раскрытыми руками, готовый в любой момент принять снаряд на грудь. — Оно просто живет во мне. Говорит быть хорошим мальчиком, не расстраивать родителей и друзей, просит поумерить аппетиты, но при этом так высоко ставит планку, что я не знаю, что и делать! Я не понимаю, как можно пытаться соответствовать чужим и своим интересам одновременно! Со стороны водоема тянет сыростью, грязной выцветшей водой. Солнце уже начинает садиться, людей в этой части парка не так много, из-за чего их крики никого не тревожат, кроме них самих. Ранее сказанные слова смущают, жгут щеки и сердца обоих, потому что обратно уже не спрячешь, а другому память не сотрешь. Они стоят оба с душами нараспашку и ждут предательства в виде какого-нибудь злого комментария. На Юнги резко накатывает усталость. — Если ты продолжишь отыгрывать в своей голове варианты, как бы сложилась твоя жизнь, поступи ты иначе, то легче не будет. Либо ты отпускаешь свои мечты, либо они тянут тебя на дно. Иногда стоит признать, что ты не можешь. Не хочешь. И это не делает тебя хуже или слабее. Дело далеко не в принципах, а в том, что ты изменился и надо двигаться дальше, чтобы лавина уничтожения не поглотила, — говорит Юнги. Чимин то ли в порыве несогласия, то ли из-за всплывшей личности, что шепчет проклятые слова и надежды, мотает головой из стороны в стороны. — Я не могу, — мысленно Юнги с ним соглашается. Он тоже не может. Да и не хочет, сколько бы про себя ни отрицал. Все же обманывать себя не получается. Между ними наступает тишина, которая держит в руках табличку с надписью «я здесь, чтобы бы вы молчаливо и уютно подумали». Они продолжают свой путь, уходя от вонючего пруда с не такими уж милыми утками, по скромному мнению Юнги, и идут в никуда. — Порой мне кажется, что если я отпущу свою мечту, то это буду уже не я, — разрывает молчание Чимин. — Я вообще не понимаю, что я делаю, кто я и… что будет дальше. И мне страшно. — Я читал, что надо думать об этом как не о чувстве страха, а о том, что твой организм мобилизируется. Типа, готовиться справиться со стрессом, — лучший способ создать комфортную среду — это заниматься привычными делами. Для Юнги это странные, рандомные и вычитанные где-то факты. — Если честно, хен, ты порой выглядишь, будто прошел не одно сражение. — В моем организме слишком много арсенала, — нервно соглашается Юнги. — Пока все это готовится к ответной контратаке, паника уже давно захватила всё штурмом. — Ты просто слишком много думаешь, — продолжает гнуть свою линию Чимин. Для него, видимо, привычным считает подкалывать соседа сверху и вести себя так, словно проживает третью жизнь, а философии в нем на три века. Только для кого-то одно покажется глупостью, а для другого — краем мира. — А где твое секретное место? — Там, где меня никто не достанет. — А квартира? — С некоторых пор ко мне захаживает один гном, съедает всю мою еду, а после требует поиграть с ним в игры, — Чимин невозмутимо встречает обалдевший взгляд старшего и начинает драматично и чересчур сильно кивать, говоря: «Да, трагедии круче не сыскать». — Представляешь? Юнги мысленно вспоминает планировку своей квартиры и пытается найти в ней припрятанный метр. Он уверен, что стоит ему выпрямиться, как он тут же окажется выше Чимина. И тогда уже можно будет поспорить, кто из них настоящий гном.