unsteady

Юнги, будучи подростком, решительно вдолбил в себе в голову два правила, благодаря которым он больше не должен был пострадать от других людей. Первое: никогда никому не рассказывать то, о чем думаешь и чувствуешь. Второе: делать вид, что все в порядке. Стоит ли говорить, что он немного перестарался с самовнушением? Плюсы от таких жизненных кредо определенно были. Люди не агрились, не считали нытиком, не настаивали на походе к психологу и, самое прекрасное, не говорили о том, что проблема раздута из ничего. Минусов Юнги не видел. Пока не встретил Чимина. Чтобы взаправду сблизиться с человеком, мало принимать лишь его темную и светлую сторону. Необходимо делиться своей, какой бы отвратительной она ни была. Юнги никогда про свою не рассказывал, признавался соседу всего раз, да и то — а вот и минус — тот признание всерьез не воспринял. Юнги ведь молчал. Никогда не жаловался. Может, и выглядел как человек с низкой самооценкой и, возможно, немного заторможенный и отстраненный от мира, но на умирающего от внутренней дизморали не походил. Именно поэтому в магазине Чимин со спокойной душой ушел, перенося разговор на потом. Только вот «потом» замялось, скомкалось, забылось и всплыло спустя продолжительное время. Проще говоря, правила дали осечку. Чужие негативные эмоции все так же не трогали близких людей. И это… задевало. Создавалось ощущение, как будто в целом мире невозможно сыскать сочувствия и можно в принципе сворачивать поиски, продолжая полагаться исключительно на самого себя. Но вторым существенным минусом являлось обесценивание своих же чувств. Когда тьма долго подслушивает и подглядывает, она перенимает привычку и начинается внутренний газлайтинг. Юнги штормит от «мне плохо, дайте умереть» до «я преувеличиваю, все же нормально». И так целый день, двадцать один час в сутки, семь дней в неделю, которые складываются в месяцы, а те — в года. Поэтому Юнги непонимающе смотрит на Чимина, что держит маленький коричневый комочек, и заново прокручивает у себя в голове «Намджун сказал, что тебе нужна мотивация жить, а для этого нужно о ком-то заботиться». Что ж. Так Чимина Второго ещё никто не обесценивал. — Я не уверен, что это хорошая идея, — решает попробовать отказаться Юнги. Несмело, заминаясь и стараясь вообще не смотреть в глаза соседу и черные бездомные бусинки. Слишком… слишком. — Хен, — грозно прерывает его Чимин, не давая продолжить мысль, и делает решительный шаг вперед, пихая теплое существо в руки Юнги. «Я умираю» пляшет где-то на фоне под громкие удары сердца. Заметив заминку, Чимин довольно кивает, думая, что свою миссию он выполнил, аккуратно заталкивает Юнги внутрь. Захлопывает дверь и уходит на кухню подогреть еду. Юнги стоит на месте, смотрит на щенка и прокручивает сотню вариаций дальнейших событий. Голова начинает болеть нещадно. Сплошной ужас и стресс. — Хен! — Чимин зовет с какой-то нездоровой радостью. Юнги читает в этом призыв к побегу, но не успевает как следует принять его и приступить к действию, как уже плетется, спотыкаясь, за тянущим его Чимином на кухню. Его усаживают, с силой надавливая на плечи, и пододвигают металлические палочки поближе. Щенок все ещё в руках, копошится и издает странные звуки, из-за которых у Юнги сердце замирает совершенно не из-за тревоги. — Поставь его на пол, хен, — посмеивается Чимин. — С ним ничего не случится. Юнги хочет возразить, рассказать сотни исходов и продуманных вариантов, как Холли где-то застрянет, как его придавит, что он сбежит, перегрызет провода и умрет или он прыгнет в туалет и утонет. Юнги знает, он видел недавно похожий ролик в интернете с котом. Правда, тому ничего не угрожало. Он хочет высказаться, но молча отпускает, с волнением на сердце следя за пушинкой. Малютка. — Ешь давай, а то снова все остынет. — Извини, я не хочу. — Ты поел без меня? — возмущенно начинает Чимин, но Юнги отрицательно мотает головой, и тогда тот с сомнением продолжает ворчать. — Но уже прошло много времени, твой желудок будет ругать тебя за такое. — Я… — Юнги заминается, непроизвольно принимаясь кусать губы и расчесывать зудящие пальцы, но отказать напрямую не решается, сворачивая на обходную дорожку. — Обычно я не так часто ем, поэтому все нормально. — О, тебе неловко из-за случившегося? — Чимин грустно улыбается, и его лицо, даже поза выражают сожаление. Пухлые губы слегка поджаты, и взгляд карих глаз без макияжа грустный-грустный, что Юнги принимается корить себя. Мог же сделать хотя бы вид. — Я обсудил все с Намджуном, мы обязательно с тобой все обговорим, чтобы, ну, не оставить недосказанности. Но сейчас надо поесть. Стоит сказать, что в Юнги есть один механизм, который активизирует его упертость и, возможно, злость. Это неприязнь к мотивации, нормализации плохого и попыток сделать вид, что все в порядке. А ещё психологи. А ещё «я знаю, как сделать лучше, от тебя требуется послушание». В жопе Юнги разные инструкции видел. — Насколько я знаю, Намджун не психолог. — Нет, но он посредник. — Между психологом? — Чимин на вопрос неловко жмет плечами, без слов говоря ответ, но все равно выдавливает какую-никакую правду: — Большая часть там — студенты. — То есть люди, которые не имеют ещё диплома? — Да… — Не психологи. — Ну они наполовину психологи, — сразу же принимается оправдываться Чимин. — Зато я не наполовину уверен, что ввязываться в это не хочу, мне и так неплохо, — ставит окончательную точку в своих рассуждениях Юнги. — Но… — Чимин, ты поднял бучу только из-за одной фразы, — Юнги ободряюще кивает, говоря, мол, переборщил, но я понимаю. — Все правда не так плохо. Но тут не выдерживает Чимин. Чайная улыбочка трещит по швам, как, видимо, терпение. Со стыдом и неловкость, но Юнги про себя признает, что такого Чимина он любит больше. — А ты знаешь, что после таких слов Намджун сделал? — сосед вскакивает, задевая стул, и тот идеально вписывается своим противным скрежетанием в треснувшую атмосферу. Чимин в ярости. В ярости, совершенно не понятной для Юнги. С вызовом в глазах и крепко сжатой челюстью. Если бы Юнги не стеснялся отвешивать комплименты, то с губ бы определенно сорвалось роковое «господи, какой же ты сексуальный». Но, к счастью, ум был в здравии и пополнять архив постыдных воспоминаний отказывался. Памяти не хватало. Как Юнги мужества и открытости. — Жри давай, а потом я принесу арбуз, и ты как миленький будешь есть его ложкой, пока мы будем говорить! — Кто вообще ест его ложкой? — Да ты жизнь не жил, — сокрушенно шепчет Чимин и падает обратно на стул, чуть не навернувшись с него. — Боже, хен, просто поешь хоть немного. — Я не хочу, — упорно возражает Юнги. — Я всегда редко ем. — Но ты ведь ел у меня! — Юнги упрямо подживает губы и утыкается взглядом в тарелки, гипнотизируя их, словно маленький ребенок. Еда от упорства не испепеляется, а настырный сосед так и остается настырным. А свое главное оправдание, что это же еда, приготовленная не им, не может быть озвучено по понятным причинам. Вдруг Чимин поймет, что Юнги… в него влюблен. — Ладно. Ладно. Хорошо, насколько часто ты ешь? — Может быть… один раз в день? — Один раз в день? — Или вообще не ем, — Юнги пожимает плечами. — Как пойдет. Когда за этим следует непривычная тишина, Юнги становится неуютно. Настолько некомфортно, что, по ощущениям, стены в замедленной съемке движутся на него, подбираясь со всех сторон и фиксируя на месте. Ещё немного, и останется лишь мокрое пятно. И взгляд от тарелки, вызывающей тошноту, не оторвать. — У тебя рппп? — холодный, с какой-то затаенной угрозой голос разрезает пространство. — Поэтому ты такой худой? И это «худой» так бьет по самооценке, вырубая ту. Сердце болезненно ноет, потому что очевидно, что дряблые, костлявые ноги, не как у Сухи, никто, по имени Чимин, никогда не выберет. — Ты хотел сказать рпп? — Юнги нервно смеется, заложив потные ладони в замок, чтобы было удобнее давить ногтями на бледную кожу. — Просто ты сказал рппп, а это почти зппп. — Ты понял меня. — Да, я… — Юнги прокашливается, наверное, с минуту, потому что комок в горле настолько большой, что он морально готов задохнуться, а не проглотить его. — Я понял. У меня нет этого. Между прочим, это стереотип, что люди с этим расстройством худые. — Честно, мне все равно, стереотип, не стереотип, — жестко высказывается Чимин. — Почему ты не ешь? Юнги молчит. Он не ответит. А что ему сказать на это? Что чувство вины твердит ему перестать есть? Что все внутри него кричит, что он недостоин? Что Юнги просто не заслуживает этого? Что он элементарно забывает? — Не чувствую голода, — вялым, безжизненным голосом выдавливает он. В конце концов, это своего рода правда. Выработанная годами привычка. — Ладно… Но неужели ты откажешься от арбуза? — Ложками? — Юнги неуверенно поднимает взгляд. Чимин грустно улыбается ему. Такой светлый не только из-за своих волос и золотистой кожи, а сам по себе. Через призму Юнги, Чимин для него человек высшей касты. Человек, которого он недостоин, которого он любит и который придумал для себя очередную игру под названием «Помощь пострадавшим». Но интересно. Когда же он наиграется? — Ложками, — утвердительно кивает Чимин, и Юнги впервые в своей жизни хочет кого-то так сильно поцеловать. В лоб, прямо в светлую родинку. Или в пухлые губы. Господи, спасите его, он тонет.

***

Когда Чимин спрашивает, что же заставило Юнги сказать те слова, он теряется и не знает, что ответить. В первую очередь, из-за пристального взгляда карих глаз. Ну и позы соседа. Вразвалочку, на другой стороне дивана, Чимин лежит на спине, опираясь о подлокотник, широко разведя колени. Наверное, Юнги бы мог выдумать сотни сравнений с известными картинами, но сосед для него не был кем-то духовно возвышенным, - обманывал он себя в очередной раз, определить было тяжело, слишком много факторов входили в переменную, - а наоборот, близким донельзя. Просто так бывает, что, несмотря на притяжение, люди не всегда друг другу подходят. И хоть об землю разбейся, израненное сердце никому насильно не всучишь, а лишь продолжишь царапать его в жалкой попытке протянуть сквозь шипы чужой зоны комфорта. Чимин был свой, квартира Чимина пахла домом, а время, проведенное с ним, никогда не было потрачено зря. А ещё у Чимина слишком выпирает член в такой позе, и он забыл застегнуть ширинку, из-за чего Юнги со смущением думает о его нижнем белье. — Ты слышал теорию о том, что у всех людей обязательно будет рак, просто кто-то умирает раньше? — Юнги начинает издалека. Может, даже до сути они и не дойдут, замнутся, и он с мнимым спокойствием переживет ещё один день. А там и Чимин забросит разбирательства. Юнги ничего не нужно. — У тебя рак? — Чимин подбирается — и слава богу, иначе у Юнги бы случился инфаркт от открывшихся видов, — по взгляду видно, что тушуется, но продолжает гнуть свою линию. — Ты поэтому чувствуешь себя так плохо? — Нет… Я чувствую себя так, потому что таким родился, — на немой вопрос Юнги ведет плечами, не желая разъяснять. — Ну, бывают люди счастливые. Удачливые, а бывают нет. Мне просто не повезло. — Никто не рождается таким. — Ну, а я — да. — Нет. — Да. — Ты серьезно будешь об этом спорить? — Чимин подсаживается ближе, трогает осторожно плечо и шепчет так близко, чуть ли не на ухо, что у Юнги сердце устраивает карнавал. Отплясывает, кричит, свистит, сияет, пока в голове «яумруяумруяумру». — Только ты сам определяешь, кем ты являешься, хен. — Больные раком тоже определяют себе судьбу? Ты думаешь, что они выбрали умирать? — Не все умирают от него. — Не все и вылечиваются. — Ты всегда был таким пессимистом? — обвинительно тянет Чимин, из-за чего удушающая волна стыда прокатывается по всему телу Юнги. Ну вот. Недолго побыл собой, а уже разочаровал. Прекрасно. Молодец. Умница. Прелесть. Долбаеб. — Нет, — шепчет он неуверенно, на грани слышимости, мечтая сбежать. Его останавливает рука. Огненная ладонь, ползущая по лопаткам с целью приобнять за другое плечо и встряхнуть. В некой попытке приободрить. — В чем же проблема, хен? — Чимин близко. Настолько, что вместо духов чувствуется пот, что чужое дыхание задевает щеки, что у Юнги случается очередной инфаркт. — Я не знаю. — Правда? — он как змей-искуситель. Просит открыться, предаться греху в виде нытья и откровенности. Молит довериться. Как друга. Как будто ему взаправду не все равно. — Я не буду тебя ни в чем обвинять или смеяться, хени, ты же понимаешь? Если не хочешь, не говори, но я бы искренне хотел тебя поддержать. Или как-то помочь. Но если ты будешь молчать, то херовый из меня друг, не так ли? Последнее предложение оскорбляет. Ранит. Потому что хэй. Юнги уверен, знай Чимин его мысли, то место самого хренового друга было его. Потому что друзья не хотят нюхать чужие ключицы и быть нечто большим, чем просто другом. — Я, эм, давно себя так чувствую. Не помню, когда все началось. Может в детстве? Что-то не так. Я понимаю, что это глупо, но просто это ощущение есть и никуда не уходит. Наверное, со смерти деда. Это, — Юнги обводит пространство рукой. — Его дом. Я вырос в нем. Возможно, я думал, что меня бросили, и после этого, — «после этого я стал себя ненавидеть» так и рвется наружу, но Юнги заминается, чтобы сказать совершенно другое. — После этого все не так. — Ты так долго переживаешь эту потерю? — Ну однажды у меня появился друг. — Друг? Юнги тяжело вздыхает. Ему настолько тошно всегда вспоминать этого человека, что натуральные рвотные позывы рвутся наружу. Хочется стряхнуть чужую руку, оттолкнуть ни в чем не повинного Чимина и сбежать. Он решает признаться исключительно из-за того, что близость Чимина совсем вышибает ему мозги, отдавая все на волю случая и сердца. — Ну, я гей, — напоминает Юнги. И замирает, проглатывая язык. Но Чимину это ничего, на удивление, не объясняет. — Я помню. — Это был мой парень, — Юнги устало валится на спинку дивана и смотрит долгую микросекунду на хмурого соседа. И мигом отводит взгляд, стоит тому посмотреть в ответ. Он тормозит на бедрах, с волнением рассматривая разницу в толщине, обхвате, цвете кожи и волос. У Чимина они светлые, выгоревшие, а у Юнги более темные, но тонкие, что и не видно почти. — Ну, не совсем парень, недодрузья-недопарень. Свободные отношения. Последнее он выплевывает с ядом и подтекстом «я это все ненавижу». — Он очень мне помогал, а когда… Ну, — Юнги закусывает губу, мешая себе сказать правду. Потому что думать об этом всегда легче. Или корить свое отражение, ругать себя и разум. Перед Чимином посмешищем быть не хотелось. — Наигрался, то бросил. Возможно, тогда произошло обострение. Было просто плохо и страшно, наверное. Я был у психотерапевта, он сказал, что у меня прослеживаются признаки тревожного расстройства и суицидальное поведение. У Чимина колени круглые, бедра сильные, даже в расплющенном состоянии выглядят, скорее, пышными и подтянутыми. У Юнги же — дряблость и хрупкость. А ещё страх, заставляющий потеть не только от летней жары, но и от дальнейшего вранья. — Но я это контролирую. Ничего такого не было, просто мысли, — говорит он, запинаясь. Снимись он в фильме, то ему бы с радостью отдали победу в «Золотой малине». Но Чимин, видимо, списывает это на волнение. — Да сейчас у всех тревожность, — говорит сосед стандартную фразу обывателя. Из-за чего смущение уходит на второй план и Юнги уже продумывает план убийства любимого человека, хотя на заднем фоне разумность твердит, что не все с этим сталкивались, не все это понимают. Пойми. Но кто поймет его? — Тебе не кажется, что сейчас любой всплеск эмоций называют тревожкой? Как с депрессией раньше. — По крайней мере, это показывает, что люди больше ценят свои чувства. — И обесценивают чужие. Чимин давит кислую улыбку. Юнги удается выдержать целых десять секунд строгого взгляда, чтобы сдаться и переключить свое внимание на резвого щенка. Мысли скачут хаотично, за спиной стоит смерть, обмораживая любые переживания, а на его костлявых бедрах лежит голова Чимина. И последнее заставляет кровь гнать дальше, как и лживое чувство присутствия костлявой. Чимин очень тактильный с Тэхеном. Он очень сдержанный с ним. По крайней мере, если смотреть относительно. Но любая относительность идет к черту, потому что сейчас Чимин щекочет его кожу своими мягкими волосами, бормочет что-то глупое про «не парься, я тебе помогу», а Юнги, не задумываясь, отвечает на все его вопросы. И трясущейся рукой зарывается в чужие волосы.

***

Проходят дни, и с каждым прожитым днем Юнги все больше и больше проваливается в зыбком и хватком чувстве нужности. Заботы. Интереса. Когда искренне расспрашивают, интересуются, пытаются узнать. Юнги смотрит на профиль Чимина. Сосед, склонив голову над телефоном, что-то бурчит себе тихое под нос и записывает ранее сказанные слова Юнги. Его пухлые щечки до того выглядят сладко, что Юнги тонет в сиропе своих чувств, понимая, что у него появилась новая болезнь — диабет. Сахар в его размышлениях зашкаливает. Всего Чимина можно было описать всеми уменьшительно-ласкательными словами с противными кондитерскими дополнениями. Карамельные губы, так напоминающие утиный клювик. Зефирная припухлость, крошечный безешный носик. И какой-то слишком уж покладистый характер. Если бы Юнги не знал, что такое биполярное расстройство, то с радостью наградил бы им Чимина. — Намджун сказал, что лучше всего тебе подойдет ведение кпт дневника, — Чимин отрывается от телефона и переводит взгляд на Юнги, который сразу же переключается на копошащегося щенка. — Это поможет подавлять мысли и бороться против иррациональности. — Я пытался его вести, но в какой-то момент это… подзаебывает, — Юнги тянет руку к Холли, и тот с радостью начинает нестись к хозяину, высунув язык наружу. Ну прелесть же. — Да и проблема в том, что я никогда не понимаю, что писать в альтернативные мысли. Не буду же я себя обманывать. — Разве ты не вел трекер настроения? — Это другое. — Ладно, тогда давай попробуем вместе, скажи любую ситуацию и первые свои мысли. Юнги задумывается. Он не хочет. Честно не хочет ни о чем таком говорить, потому что его раздражает акцентирование внимания на каких-то эмоциях. Да и слова… Иногда они вводят его в ступор, потому что приходит осознание, что слова ничего не стоят. Они в тщетной попытке пытаются описать эмоции, но как описать то всеобъемлющее чувство без приукрашивания, вранья или преуменьшения? Сравнения не подходят, все не то, и чем дольше думаешь об этом, тем сильнее разрастается злость. На мысли, на чувства, на диагнозы, на себя. В моду вошла тревожность, которую многие используют не по назначению, забота о ментальном здоровье, которое навязывают каждому второму, и принятие, навешивание ярлыков, что быть не в порядке — это нормально. Это злит, но лучше подойдёт слово «раздражает», потому что эмоция тихая, сидящая в сердце, что-то там разбивает, лопает микрососудики, а внутренний голос преданно твердит «хватит вести себя так высокомерно, ты и твое мнение ничего не стоят». Уничижение паче гордости, не так ли? — Ну, возможно, когда я иду по улице? И вижу человека, я сразу… Это глупо, я понимаю, я просто думаю о том, что он столкнет меня на проезжую часть, поэтому в моей голове сразу начинает биться мысль, что я умру, — наверное, Юнги не стоит озвучивать вслух, что, пока он вспоминал, собирался с силами и рассказывал один случай из миллионного, у него увеличился пульс, а руки начали трястись так сильно, что со стороны могло показаться, что он жестоко тормошил щенка. Но Холли не возмущался, а Чимин по-умному помалкивал. — Ага, — кивает Чимин. — Но смотри, он же этого не сделает. — Ты не можешь знать. — Ты тоже. И в этом совершенно нет смысла. — Его везде нет, поэтому у него так же нет смысла меня не толкнуть. — Эй, — хмурится Чимин. — Ты не прав. — Смысла и в жизни нет, — продолжает гнуть свою линию Юнги. — Это ведь не так. — Так, и было бы неплохо, если бы все это поняли, а не строили драму и прочую дребедень наподобие «живем один раз», «не упусти шанс» или «развивайся». В этом нет смысла. — Потому что люди сами придумывают себе смысл, они ищут его, живут им, — Чимин возмущенно подпрыгивает на месте. Весь его неопрятный вид показывает, что он готов ринуться в бой, чтобы отстаивать свою позицию. Юнги его правда любит. Его всего. И он бы с радостью согласился, если бы не смирился уже давно и перестал обманываться на этот счет. — Они ставят себе цели, постоянно растут и делают все, чтобы ничего не было зря. — А если ты не можешь добиться своей цели? Не просто подумать, что я не могу, что мне не хватает ресурсов, что значит, пора менять ориентиры, а принять, что ничего в жизни не получается, что никакая цель не достигнута, что все, чем ты горел или интересовался, приносило тебе хоть каплю понимания, зачем ты живешь, что все утеряно… То тогда и осознаешь, как ото сна пробуждаешься и смиряешься, что смысла нет. Взгляд Чимина меняется. Он становится серьезным, действительно воинственным, без всякой задоринки и мягкости. Юнги чувствует себя под ним мышью. Лабораторной мышью со стокгольмским синдромом. Хочется и сбежать на волю, потому что опыты удачные и мозги действительно появились, а с другой стороны — хрен с ним, смотри, какой лаборант красивый. — Ты правда хочешь умереть? — Юнги мигом отводит взгляд. Он не может сказать нет, потому что это не всегда так. Он не может сказать да, потому что это не всегда так и потому что… стыдно. Это не то, с чем он готов делиться. Это его личное, родимое, охраняемое и любимое. Чимин кивает в такт своим мыслям, а потом встает. Сердце Юнги падает в пропасть, ладони сразу же становятся холодными и липкими из-за пота, как и его спина, и он уже готов унизительно схватиться за чужую футболку, чтобы остановить соседа, но тот оказывается перед ним на корточках. Смотрит снизу вверх, красивый донельзя, с легкой нахмуренностью. Юнги видит еле заметные веснушки, украшающие нос Чимина. Как от зрачка виднеется золотистый, переходящий в глубокий карий свет. И даже шрам у глаза, который трудно заметить на расстоянии. Он умирает. — Мы ведь друзья, хени? — нет. Юнги мотает головой, давит в себе желание вскочить и воскликнуть, что нет, твою мать, в гробу он видел такую дружбу и свое разбитое сердце. Но умная мысль, хоть и давно задвинутая на второй план, выскакивает и шепчет тихое «хоть так». Поэтому Юнги, обещая себе выдумать сотни сценариев, как они будут вместе, кивает. — Друзья должны помогать друг другу. — Мне не нужна помощь. — Но тебе ведь плохо. — Все в порядке. — Нет, хен, не в порядке, — кажется, он плачет. Юнги прекрасно знает это противное, болезненное чувство, когда первые слезы пробиваются с остервенением. Словно тысяча иголок проходит под кожей. Словно в глаза залили жидкий металл. Словно солнце выжгло роговицу, а стервятники выкорчевали глазные яблоки. И это совсем не похоже на то, что происходит сейчас. Как легкий бриз в жаркий день. Как бальзам на израненную душу. Как признание родителей, как любовь к себе. Мимолетное, но облегчение. Может когда-то об этом твердил Хосок, психотерапевт. Может на этом настаивал Намджун. К сожалению, Юнги услышал это только сейчас, от Чимина. И в его голове забилась заветная мысль: "Хоть кто-то сказал это. Не в порядке". Юнги чувствует, как умирает. Как разлагается. Но окончательно его добивает, когда Чимин осторожно тянется и обнимает. Сначала легко, создавая защитный кокон из рук, а после крепко, прижимая ладони к спине и поглаживая, пока подбородок утыкается в плечо в еле заметном притирании из стороны в сторону. Он не замечает, как вцепляется сам, потому что столь редкую удачу он не мог не поймать в свои руки. Нет, нет, нет. Он падает на Чимина. Бухается прямо на чужие колени, прячет холодный нос в шее и весь покрывается мурашками от еле ощутимого дыхания у уха. Юнги игнорирует летний жар, смущение и удушливое «со мной что-то не так, он подумает, что я странный, он узнает, он оттолкнет, броситброситбросит». Он вцепляется в чужую футболку, сдавливает своими худыми бедрами бедра Чимина, оба голые из-за задравшихся шорт. Кожа липнет, раскаляется, и у Юнги начинает кружиться голова от эмоций. И от запаха соседа снизу. Боже, пожалуйста, если это возможно, пусть он останется с ним чуть дольше, чем все другие. Пусть эти объятия никогда не прекратятся. И пусть Холли так и будет проситься к ним, желая тоже получить любовь. Пусть.

***

Юнги не любит лето не только из-за того, что приходится ходить чуть ли не голым, чтобы не умереть. И не потому, что если будешь ходить голым, то получишь солнечные ожоги, удары и меланому. А потому, что насекомые. Братья меньшие его выводили из себя. И заставляли каждый раз переживать экзистенциальный кризис. В квартире Чимина окна были нараспашку. Из чего следовало, что никогда ночью или же вечером они с соседом не могли остаться одни. На свет летели мошки. Сотня маленьких жучков. Кто-то прыгал, резво перемещаясь в пространстве, а кто-то замирал и не двигался с места, даже если занести сверху салфетку, чтобы убить. Немного напоминало людей. И Юнги бы причислял себя ко второму типу маленьких насекомых. Но правда была в том, что он относился к первому. А ещё правда была в том, что он никогда не мог этого признать. — Мое самое большое заблуждение в жизни: я искренне считал, что если кипятить воду в чайнике больше двух раз, то шанс заболеть раком повышается. — Хен, иногда я искренне не понимаю, что творится в твоей голове, — Чимин зевает, забавно морща нос, и не прикрывает рот, словно перед Юнги ему стесняться нечего. Он же не стоматолог. Юнги убивает очередную мошку и с отвращением идет мыть руки в сотый раз, борясь со внутренним желанием биться в конвульсиях. Чимин бы представление точно не оценил. Точно так же, как и не оценивает работу, дедлайн которой должен был завершиться завтра. — Откуда ты вообще берешь все это? — Форумы, подкасты, твиттер, — Юнги возвращается, плюхается на пол рядом и падает на мягкий ковер, с удовольствием принимаясь рассматривать родинки на чужих бедрах. — Раньше я много читал. Ну, потому что мой недопарень любил это. А я подхватил. — Не видел у тебя книг. — Сейчас их нет… Я раздал. Конечно, с пометками на страницах, но их все равно взяли. Особо любимые моменты я выписывал себе в заметки. Хотя хотелось под кожу. Не знаю, странное желание. — Что, например? — Я плохо помню, — Юнги переворачивается на спину, встречаясь глазами со склонившимся над ним Чимином. Словно ещё немного и тот пошатнется, чтобы упасть прямо на губы, как в каком-нибудь третьесортном фильме. Или как было в прошлом. Юнги, как наяву, видит уже сыгранный сценарий. Как сначала он открывает свое сердце, а затем душу. Ведется на «мы будем счастливы, а я твой герой с синдромом спасателя», чтобы потом пойти на поводу чувств и попробовать. Он не презирает людей, которые выбрали свободные отношения. Он просто не понимает, как можно так просто не привязаться к человеку, которому поверил. Хотя, возможно, дело в том, что некоторые люди не могут состоять в них. И Юнги в их числе. Картину спасало то, что у Чимина есть девушка. Или ее подобие. Друг по перепихону. Но в последнее время сосед чуть ли не все свое внимание уделял Юнги. Обсуждал каждую его мысль, пытался противостоять ей. Работал его кпт дневником. Юнги выкрал соседа себе у других людей и втайне этим гордился. Но у Чимина нет синдрома спасателя, поэтому и в фразах, и комментариях на его мысли он не скупится, из-за чего Юнги загоняется с каждым разом все больше. Или злится. Или получает истинное удовольствие, потому что Чимин начал понимать его чуть глубже. Именно поэтому, испытывая дискомфорт, от которого никуда не спрятаться, Юнги припоминает особо любимую фразу. — Но в одной книге была мысль, что смерть страшна больше из-за ее покушения на жизнь, — Юнги слабо улыбается. — Что-то типа идеи о том, что сначала суицид делает твоя жизнь, а только потом ты. Чимин мрачно смотрит на него сверху вниз. — Ты боишься смерти? Нет. Юнги постоянно уверяет себя в этом. Он ест, ходит в туалет, идёт спать вместе с ней, думая, что не проснется. Он живет с постоянным ощущением, что она стоит за спиной, что она рядом, словно мать. Иногда она уходит, покидает на некоторое время, но возвращается. Его сердце не дергается, не бьётся учащенно, желудок не скручивается, а ладони потеют исключительно из-за жары. В некоторой степени он любит ощущать её рядом, потому что это чрезмерно интересный опыт. Она шепчет истину и правду, предсказывает его кончину и просит смотреть по сторонам, а Юнги с холодным расчётом предлагает ей горячий чай. Он бы с радостью исполнил ее предсказания, да только она своих обещаний не исполняет. Сосульки давно растаяли, не поранили его череп, и он жив. Метро не подорвалось, лифт не упал, плита не взорвалась, насекомое не залезло к нему в мозги и не отложило личинки. У него все ещё нет рака. — Нет, — говорит Юнги. Он не боится. И боится до одури. Все его естество соткано из противоречий. — Чтобы её не бояться, надо не бояться умереть. Юнги мрачно хмыкает. — Да, для этого должно быть определённое настроение, — точнее, его отсутствие. Потому что, как и сказано в цитате, все дело в жизни. Люди бояться потерять нечто ценное или же самого себя. Они хотят жить, попробовать нечто новое, не останавливаются в поисках целей и мечт. Они верят в лучшее, строят планы, придумывают и развивают отношения. Страдают, плачут, режут вены, морят себя голодом, потому что много жизни — это тоже перебор. Всего должно быть в меру. — Мне не нравится, что ты так думаешь, — признается Чимин. Его забота трогает, как холодная бутылка воды в сорокоградусную жару. Пробирает с мурашками и стоном удовольствия. — Слишком много мрачных мыслей. И помпезных. Юнги порой от самого себя тошнит. — Но это правда. Извини, что я такой. У Чимина нет синдрома спасателя. А у Юнги частично проявляется синдром жертвы. А так же жертвы самого себя, любви и мягких волос, сладкой кожи и её запаха. — Ладно, хен, возьмемся за тебя серьезно.