unsteady

— Юнги-хен думает, что увел меня из семьи. Тэхен давится. Немного перебарщивает, разыгрывает целую сценку со смертью в конце, и Чимин непроизвольно оглядывается на людей вокруг. Большинству нет дела, но некоторые смотрят с явным осуждением в глазах, и, ну, он их понимает. Его друг — королева драмы, актриса погорелого театра и ребенок в одном лице. — Прекрати, — шипит Чимин. — Почему я узнаю о том, что у тебя трое детей, самый последний? — Тэхен тянет долгое «айгу», а потом наваливается на столик корпусом, чтобы ударить друга по плечу. — И это после того, как я потратил на тебя свои лучшие годы. — Максимум, что ты потратил, — это мои нервные клетки. — И как хен тебя терпит? — Тэхен неверяще бормочет куда-то в сторону, отхлебывает горький кофе и смиряет осуждающим взглядом стоящий рядом фикус. После тяжелого вздоха Чимина он сдается, враз становясь серьезным. — Ну что случилось? — Это из-за моего расставания с Сухи. — А вы встречались, чтобы расставаться? — Нет. — Тогда в чем проблема, я не понимаю? — Чимин согласно кивает в такт словам друга, соглашаясь. — Я ничего в этом не вижу, но хен… Понимаешь, у него есть причина волноваться, но я уже даже не знаю, что ему говорить, чтобы он успокоился. — Причина волноваться — его бывший парень? — предполагает Тэхен. Чимин собирается ухватиться за дельную мысль, подкинутую другом, но неверяще замирает, в шоке уставившись на хитрожопого Тэхена. — Откуда ты знаешь? На заднем фоне бариста выкрикивает чье-то имя. Из кофейни выходят трое подростков, шумно переговариваясь. За соседний свободный столик присаживается пожилая пара, играет незатейливая мелодия, а Тэхен продолжает улыбаться фикусу. Вокруг много растений, некоторые похожи на те, что последнее время таскает к себе Юнги. Единственное различие: эти живые. — Мы с хеном друзья, естественно, он делится своими секретами, — Тэхен тянет руку, хватается за пыльный мясистый листок и трет между пальцами. — В отличие от некоторых. — О чем ты? Тэхен флегматично пожимает плечами, встряхивает кудрявой шевелюрой и только потом переводит крайне нечитаемое лицо на Чимина. — Когда мы последний раз нормально разговаривали? Почему все подробности я должен выбивать из хена? — Тэхен щурится, прикрывая один глаз, а другим прицеливается, наставляя трубочку, торчащую из стаканчика кофе, четко между бровей друга. Не хватает только красной точки. — Я… Я немного переживаю. — Все в порядке. — Пару минут назад ты говорил другое. — Он просто придурок, — фыркает Чимин. — Да? — Да, — Чимин отводит взгляд, утыкаясь в деревянную столешницу, и принимается теребить пальцы на манере хена. Волнуется. — Он улыбается так. Как идиот. И смотрит как идиот. И вообще… Чимин всплескивает руками, пытаясь поймать за хвост ускользающую мысль, но не может. Не знает, как правильно высказать, чтобы поняли. Но Тэхен в этом деле спец вот уже много-много лет. У них своего рода связь душ. Вышки по всему миру, передающие телепатические сигналы, седьмое чувство, общий абонент, одна сим-карта на двоих, вай-фай, красная нить и прочая ерунда. И все это — крепкая зараза — работает в роуминге. Даже если один молчит и коптится в своих переживаниях, второй крутит кнопочки на радио-приемнике и все понимает. Тэхен читает Чимина как открытую книгу. — А ты? — Я тоже, — Чимин устало валится на спинку стула, сдаваясь. Запрокидывает голову, волосами путаясь в каком-то растении. — Он мне тоже нравится. Очень. Но вот эта проблема, его переживания делают все сложнее. — Насколько я знаю его ситуацию, это все оправданно, поэтому не грузись сильно. В любом случае когда-нибудь эта проблема уйдёт. Или ты научишься с ней справляться. Ставлю на первое. — Я боюсь, что до этого момента я успею его доломать, — признается Чимин. — Просто не веди себя как придурок, и у тебя все получится, — поджимает губы Тэхен. Он ловит печальный, буквально кричащий взгляд друга. Медленно подносит трубочку, осторожно отпивает и так же медленно проглатывает. Ну да, ранее сказанные слова теряют свою силу, потому что на секунду Тэхен забыл, с кем имеет дело. Вести себя как придурок — это призвание Чимина. Поэтому они и дружат. — Ну что ты успел натворить? Чимин громко стонет, закрывает лицо руками и валится на стол. В нем кипит желание посильнее приложиться об крепкую поверхность, но он продолжает неопределенно мычать в ладони. Стыд течет по его венам, обжигает, а Тэхен забавляется, про себя думая, что так ему и надо. Может быть, в следующий раз мозги будут работать. — Чимин… — Мы говорили про его бывшего, а потом я попросил его поцеловаться со мной, — скороговоркой произносит Чимин. Тишина. Секунду, две. На десятой Тэхен громко сюрпает остатки кофе со дна, ставит стаканчик, сминая низ, и заключает: — Пиздец. — Я зна-аю, — конючит Чимин. — Он был такой… Такой… Хен весь такой маленький, такой осторожный и ранимый, и я просто не могу. Мне так хотелось его поцеловать, хотелось защитить, подменить его травматичный опыт… — Это все мило, конечно, — перебивает его Тэхен. — Но звучит так, словно ты хотел его добить. — Я зна-аю. — Только ты мог так сделать. — Мне жаль. — Как пубертатный подросток. — Мне правда очень. Очень жаль. — Ваа, — выдыхает Тэхен. — Ты придурок. Чимин отнимает лицо от ладоней и смотрит умоляюще. — Может, хватит меня уже топить? Я все понимаю. — А мне кажется, что до тебя долго доходит. Ладно я. Я привык к твоим выходкам, но хен… — Тэхен-а… — И после этого вы даже вроде как вместе? У него золотое терпение. — Тэ. — Надо попросить у хена прощения, что настаивал на дружбе, — Тэхен тянется к телефону, но Чимин реагирует быстрее, хлестко ударяя друга по руке. — Заканчивай, — зло шипит он. — Ну что? Это хорошо ещё, что ты бисексуал, а то добил бы бедного своими неуверенными псевдо-натуральными заскоками на «попробовать». — Если ты думаешь, что по этой части все прошло хорошо, то ты ошибаешься. У нас был долгий разговор на тему того, что я не выдумываю и что хен не первый парень, который меня привлекает, — Чимин вздыхает. — Он думал, что я ему вру. — С тебя станется. — Да иди ты нахуй! — Ладно-ладно, извини, — примирительно поднимает руки Тэхен. — Не делай такое лицо, я тоже переживаю за хена. Он хоть и старше, но в делах романтических приходится полагаться на кого-то вроде тебя. Тут любой забеспокоится. Сделав лицо кирпичом, Чимин смиряет пустым взглядом улыбающегося друга. Тот не выдерживает и через пару секунд начинает злобно хихикать. — Ну все. Окей. Я знаю, как загладить свою вину и реанимировать наши с тобой отношения. — О нет, даже не начинай. В прошлый раз это закончилось парным пирсингом сосков. — Ты зассал второй, — припоминает Тэхен. — А ты снял свои на следующий день, — парирует Чимин. — Может, в этот раз проколем язык? — Нет. Это даже не обсуждается. — Представляешь, как делать минет с ним? — настаивает на своем Тэхен. — Представляю, как разобью себе эмаль. Тэхен игнорирует его и пожилую пару за фикусом, продолжая рассказывать прелести минета с пирсингом, а Чимину только и остается, что краснеть. Правда не от стыда, а от мыслей, что хену бы понравилось. Правда ведь?

***

— Я прочитал, что, когда мы спим, мозг думает, что мы умерли. Чимин заканчивает чистить зубы, сплевывает в раковину и вопросительно смотрит в отражение. Они стоят плечом к плечу, Чимин в одних только плавках, а Юнги при параде, хотя даже в маленькой ванне, обделанной ледяной плиткой, не было прохладно. Жара изводила, издевалась и делала дни более ленивыми, вяло текущими. Взгляд старшего устремлен в пустоту, внутрь себя. Он крепко сжимает в руке щетку, словно та поможет отбиться от монстров, и смешно хмурится. Чимину так и не терпится провести по гладкой коже, чтобы разгладить морщины, а после расцеловать бледные щеки, нос и розоватые губы после интенсивной чистки. — Это… — Чимин медленно растягивает слово, стараясь понять, к чему клонит хен, но не находит ответа. Ему ещё предстоит научиться разгадывать и распутываться из сложно связанных мыслей Юнги. А пока он действует так, как умеет. — Стремно, хен. Может, тебе стоит немного перестать потреблять такой сомнительный контент? Юнги промаргивается, набирает воды в ладонь и споласкивает рот. Чимин завороженно наблюдает, как юркий кончик языка проскальзывает наружу, стоит только Юнги убрать остатки воды ребром ладони. — Я не знаю, — Юнги неуверенно пожимает плечами и разворачивается к зеркалу спиной, облокачиваясь на свою половину раковины. Чимин поспешно отрывается от отражения, бросает щетку в стаканчик и заключает соседа в кокон. В ловушку. Запирает, проведя огненными ладонями по широкой талии и голым торсом прижимаясь к хлопчатой футболке. Юнги нервно сглатывает, с волнением вглядываясь в довольное лицо Чимина, что щурится и светится от счастья. Паршивец заставляет бедное сердце сбиваться с ритма, нервничать, умирать внутри, вызывает дерматозойный бред, и обыкновенное сусликовое «аааа» на фоне гор рвется наружу. Гейская паника, как она есть. — Чего ты боишься? — тихо спрашивает Чимин. Он не может сдержать озорной улыбки, когда его хен сдается через секунду столь близкого контакта глаза в глаза. Он не справляется. Не справляется с рвущимся счастливым хихиканьем — абсолютно дурацким, потому что хихикают только дети, а ему почти девятнадцать — и желанием прижаться к старшему сильнее, потому что теперь есть официальное разрешение. На объятья, щекотку, касания, поцелуи. Разрешение на любить открыто и наслаждаться этим. Чимину тоже тяжело, как и Юнги. Он боится сделать что-то не так, оступиться или сказать лишнее. Он страшится поторопиться, где-то перегнуть или вскрыть больное. Он сказал Тэхену правду. Его хена хочется защищать, тискать, любить, быть рядом. Ближе, чем возможно. Чимин так по-дурацки влюбился, что, даже если сложно, ему не в тягость. Просто страшно сделать что-то, что может эту любовь забрать. — Хен-и, — мягко шепчет Чимин, и скользит ладонями с талии на спину, крестом обнимая Юнги и утыкаясь тому в шею. Жарко, душно и совершенно невыносимо в такой зной проявлять тактильность. Но приятно до жути. Особенно когда Юнги неуверенно обнимает в ответ, едва касаясь разгоряченной кожи. — Я… Я боюсь умереть. Я боюсь, что мир рухнет мне на голову, а я не успею продумать план спасения. Я не могу контролировать каждую секунду, и это сводит с ума. А больше всего на свете меня пугает я сам, — Юнги медленно качает головой из стороны в сторону, не веря, что признается в сокровенной тайне. — Я не контролирую себя, я боюсь себя. Мои мысли сжирают меня изнутри, у меня болит сердце. Душа, если хочешь. Словно мне прямо на середину груди положили монолит и он давит. Как будто все плохое во мне, страшная черная масса сконцентрировалась в одной точке и пытается убить. Мне так тяжело дышать, Чимин. Я не могу описать это словами. Чимин аккуратно отрывает одну руку и зарывается пальцами в чужих отросших волосах, медленно перебирая пряди. — Я рядом, хен. Юнги тихо смеется, больше из-за нервов, чем из-за веселья, задевает горячим дыханием ухо и целует в висок, замирая. — Я знаю, — произносит он, не сомневаясь. Его душит тепло чужого тела, раскаленный воздух сушит кожу, от волнения трясет, и капли пота проступают на лбу. Ему страшно, но он уверен в том, что собирается сделать. — Поэтому я подумал, что хочу попробовать терапию. Снова.

***

Найти хорошего специалиста — цель, которая может посоревноваться с задачами тысячелетия. Юнги хочется все и сразу: идеально и со стопроцентной гарантией, что поможет. Чимин, под эгидой Намджуна, разочаровывать своего неофициального парня не спешит, но старается намекать как может, что провал — это не страшно. — Что ты делаешь? — Расширяю территорию, — шепчет на ухо Чимин, довольным котом замечая, как Юнги вздрагивает. Тем не менее тот не отрывается от учебного ноутбука младшего, продолжая читать отзывы на психотерапевтов. Чимин устало вздыхает и целует за ушком, вытаскивая руки из-под футболки, напоследок пару раз погладив складочки мягкого живота. Юнги сидит за кофейным столиком, скрючившись, и Чимину не остается ничего, кроме как сдаться и завалиться на пол, внаглую положив голову на бедра, сокрытые шортами. Ему тут же открывается прекрасный обзор на острый подбородок, и кто его осудит за волнительный трепет? Влажный ветер дует с улицы из настежь открытого окна, чужая футболка колыхается, щекоча кончик чиминового носа. Сквозняк выполнял свою работу отвратительно, больше распыляя, чем охлаждая, но Чимину было все равно. Второстепенно он давно сварился, когда как первостепенно вознесся на небеса. Ему открывались поистине сочные дали. Светлая кожа, на контрасте с его скорее молочная, еле виднеющиеся темные короткие волосы, соблазнительно спускающиеся под шорты, и, о, темные соски. В отличие от Чимина, мускулатура Юнги не была развита. Да, у него были широкие плечи, немного накаченные руки из-за работы в мини-маркете и худые ноги, которых, как Чимин недавно узнал, тот стеснялся. Обычное — очаровательное, потому что Чимин влюблен и влюблен сильно, да и посмотрите на эти плечи, это преступление — тело, но это не делало его хуже. Ни в коем разе. Никогда. Разве только в момент их первого знакомства. Или второго. Может быть, после десятой встречи?.. Хрупкость хена в раннюю пору отталкивала. Злила. Как можно выглядеть настолько забито? Похожим на ежика, с вечно бегающими глазами и яркой табличкой на лбу «не трогать — откинусь». Неприятно было признавать, но Юнги был прав, когда говорил, что слабых не любят. Пока в собственной жизни человек занят проблемами, попыткой сделать вид, что все под контролем и «эй, посмотрите на эти мускулы, я их получил ценой своей менталки, но зато выстоял», то чужие мелочи не кажутся чем-то важным и ценным. Всегда легче сказать, что тот разгильдяй, что он драматизирует и «ничего страшного». Ничего страшного, если тебе плохо. Но недостаточно. Ничего страшного, если тебе грустно. Но не перебарщивай. Ничего страшного, если ты не можешь. Незаменимых людей нет. Чимин был эгоистом и им остается. Ему было все равно тогда. Но точно не сейчас. Отныне хен — его человек, часть его жизни, и он важен. Важен настолько, что эгоизм уходит, горделиво задрав подбородок, но в конце спотыкается о распластанной под ногами в глубоком поклоне преданность, привязанность и терпимость. С Юнги не легко. Но настал тот этап отношений, когда без него в разы хуже. Чимин никогда не думал, что сможет пойти на такие жертвы. Стать опорой и поддержкой для столь хрупкого человека. У него не было большой силы, но появилась большая ответственность. С вдохом он ощущает запах хлопковой ткани и пота, а ещё гордость, что Юнги из всех выбрал его. Однако моральный облик Чимина рушился на глазах, стоило ощутить навязчивое желание облизать соседа и пожамкать в ещё запрещенных местах. — Чимин-а, — смущенно тянет Юнги, пытаясь вырвать края широкой свободной футболки из оборзевших рук младшего. Ладно, дело было не в ветре. Чимин смиренно готов понести за свое преступление особое наказание, но кого это заботит? У Юнги совсем не игривое настроение. И дело совершенно не в жаре. — Просто выбери любого, хен, потом разберешься. — Это тебе не к терапевту сходить. — Да, но ты уже отмел некоторых хороших специалистов. Я уж молчу про тех, которых предложил Намджун-хен. — Ты про них не молчишь. — Я тактично намекаю. — Это совершенно не тактично. Чимин не выдерживает и закатывает глаза. — Ты боишься, я понимаю… — Нет, — нетерпеливо перебивает его Юнги. — Ты не понимаешь. Выдержав драматичную паузу, Юнги с сожалением опускает взгляд вниз, наконец отрываясь от ноутбука. Ему стыдно. Ужасно стыдно, потому что сорвался и теперь, по его мнению, Чимин должен встать и уйти. Все это ужасно. У Юнги есть план, есть высказанные вслух обещания, что грузом лежат на плечах, а сам он должен играть роль хорошего друга и — в его не таких уж и тайных мечтах — парня, но он в очередной раз все портит из-за импульсивности и внутренней живущей злобы. Черная клякса в душе волнительно трепещет и упорно напоминает «ты хуже, чем стараешься казаться». — Извини, — неловко произносит Юнги, переживая внутреннюю трагедию, пока перед Чимином вживую разыгрывается знаменитая сцена из Шрека с котом, трогательно прижимающим к себе широкополую шляпу с пером и делающим глаза-блюдца. Вылитая копия. За такие глазки Чимин бы ему не только грехи простил, но и всех их на свою долю забрал, потому что ну какие страдания заслуживает такой человек? — Все в порядке, я не хотел давить, просто мне кажется, что ты ищешь момента, чтобы сдаться, — Чимин ловит чужую ладонь, которая намного больше его, с красивыми длинными пальцами и сгрызенной кожей вокруг ногтевых пластин, и ему мерещится, что та тонет в его. Как будто Юнги становится маленьким, неловким, не понимающим, как взаимодействовать с миром, и только ладошка Чимина — действительно ладошка, по сравнению с другими — может укрыть от опасности. — Я хочу, чтобы тебе стало лучше. Ты мне очень, очень нравишься, Юнги-я. И я хочу, чтобы ты был счастлив. Мне было больно слышать от тебя те слова, что ты сказал утром. И мне жаль, что я не могу тебя как следует поддержать. Чимин старается говорить взвешенно. Немного стереотипно, но искренне. За его плечами маячит пару подкастов, аудио-книг и совсем не пару разговоров с Намджуном, который всю ситуацию не знает, но старается вовсю помочь и просветить своего тонсена. — Ты делаешь больше, чем думаешь, — от всего сердца говорит Юнги. Он, замешкав, скрючивается, и Чимин, поняв его порыв, привстает, чмокая чужие губы. Раз. Ещё раз. И ещё. Пока рука сама не зарывается в черную шевелюру и не прижимает его обладателя ближе, чтобы тот никуда не сбежал. У Юнги недостает воздуха, ему остается только хвататься за крепкое плечо и смущенно отвечать на напористые поцелуи, с приливающим жаром слушая чужое участившееся дыхание. Он отрывается от мягких, упругих губ первым, из-под ресниц рассматривая смуглое лицо Чимина, который тянется вперед, вслед, желая продолжить не только сминать и прижиматься к половинкам, но и углубить поцелуй. Юнги, запаниковав, отклоняется слишком сильно. Глупое земное притяжение делает свое дело и он валится на спину, с сожалением поджимая губы, когда Чимин наконец открывает глаза и понимает, что происходит. — Извини, — он прокашливается, и Юнги отрицательно мотает головой, тайно лелея желание провалиться под землю. — Это было слишком? — Нет, я просто перенервничал… — спрятав лицо за ладонями, Юнги стыдливо мычит в них. — И слегка перевозбудился. — Хен-и, — трогательно тянет Чимин. Боже, думает Юнги, когда уже случится второе пришествие? Рагнарек? Хоть что-нибудь? Пожалуйста? Где обещанный конец света, когда он так нужен? Почему Юнги должен жить эту жизнь и позориться столь долго и невыносимо? Даже сгорая от стыда, он все ещё остается целым и невредимым. Ну, физически. Душевная сторона давно была покорежена и пересобрана неумелыми руками. Правильно говорят, что жизнь — это череда ошибок. У Юнги, правда, это не череда, а вся составляющая, потому что только их он и совершает. — Когда-нибудь меня собьет машина и я забуду все свои косяки, как страшный сон. — Не переживай, я их тебе напомню, — под смешок Чимина Юнги отрывает руки от горящего лица и храбро встречается с самоуверенным соседом снизу, соблазнительно склонившимся над ним. Стресс — интересная штука. Он заставляет людей творить странные, порой безумные вещи. Юнги же переживает его особенно, как самый настоящий печальный клоун, который делает все хуже и хуже. Действия Юнги не безумны, они поспешны и заключаются в неконтролируемой болтовне. — Знаешь, что странно? Почему говорят «забудешь как страшный сон»? Ведь обычно страшный сон наоборот хорошо помнят. О, и знаешь? Ко мне недавно пришло осознание, что Морфей — главный активист за полигамию. — Никакой полигамии, — игриво улыбается Чимин. Кончиками пальцев забирается под футболку и любовно оглаживает плоский живот. — Придется тебе пересесть на бессонницу. Делиться своим неловким соседом сверху он не намерен ни с кем. Разве что с Холли, что проснулся от болтовни парней и принялся активно напрыгивать на хозяина, стремясь получить свою порцию любви и почесываний. Иногда Чимин даже думает, что зря пошел на поводу Намджуна и приобрел себе соперника, но потом щенок лижет его щеку и все сомнения пропадают. Перед малышом сложно устоять. Весь в папу.

***

Первая встреча с психотерапевтом проходит относительно. Относительно стыдливо, относительно неплохо. Относительно похоже на под пиво пойдет. Юнги выходит из кабинета с тремя выписанными рецептами и заключением, на котором шрифтом тайм нью роман выведено «генерализованное тревожное расстройство». Подпись. Дата. Он запрыгивает в общественный транспорт в последний момент, идет в самый конец и садится у окна, принимаясь перечитывать все, что записал за ним врач. Немного истории из детства, университета, отношений с родителями и собой. Читает, как случайно взятую незнакомую книгу, открыв на середине. «Речь заторможена. Поза зажата. Когнитивные искажения отрицает». Успевает найти в интернете цену лекарств, сравнить стоимость дженериков с оригиналами, прочитать отзывы. Случайно проезжает одну остановку, но со странной пустотой внутри на обратном пути забегает в аптеку, покупая антидепрессанты, нейролептики и нормотимики. Думает о летальной дозе, о том, что довольно странно для человека, который откровенно признался, что попытки были, выписали столько без страха. Мысли текут рекой, а Юнги уже стоит на другом берегу, приходя к неутешительному выводу: врачу все равно. И отныне доверять он ему не намерен. Спасибо, что хоть обошлось без госпитализации. Он скачивает приложение для напоминания о приеме таблеток, удаляет старый трекер настроения, потому что… С приходом Чимина времени стало мало. Приходилось делать все быстро. Молниеносно сгорать со стыда, не думая, нырять в лаву собственных чувств и всепоглощающей любви, по щелчку пальцев переживать мини-кризисы. Щелк. Щелк. Щелк. И уже как-то не до отметок голубых или желтых смайликов в трекере. Холли волнительно отплясывает в ногах, показывая свою радость, и Юнги, наверное, впервые гладит его без ласки, а скорее машинально. На пустующей кухне он берет единственный острый нож, стакан с водой и садится на свое излюбленное место, на которое периодически покушается Чимин. Внимательно читает инструкцию размером с простынь, смеется с побочек и фоткает парочку, отправляя Хосоку, Тэхену и Чимину. Холли тявкает внизу, дрыгая хвостиком из стороны в сторону, вторя тихому смеху хозяина. Юнги кладет таблетку прямо на инструкцию, с сомнением замечая, что та не половинчатая. Противные мысли тут же лезут сами собой, намереваясь сбить с праведного пути стать лучше. Лучше ли? Выпей сразу целую, ты ничего не теряешь. Он удерживает ее на месте двумя пальцами, вымеряя на глаз середину. Ножом с усилием давит в центр, громко ударяя по столу лезвием. Таблетка разлетается на две неравные части. Юнги берет меньшую половину и кладет в рот, а потом, представляя себя наркоманом, стряхивает оставшиеся крошки с бумажки туда же, чувствуя горький вкус. Запивает это все водой, причмокивает и облокачивается на спинку стула. Ждет. Холли продолжает тявкать, телефон — вибрировать, а Юнги — осматривать собственную кухню. Он не знает, чего ожидать. Чуда? Эйфорию? Через сколько она подействует? Что будет, когда он примет целую? А затем полторы? Две? Врач сказал повышать дозу постепенно и ждать, когда станет лучше. Вот Юнги и ждет. Сидит, не замечая звуков вокруг. Ждет. Думает о том, как все изменится. Голос в голове твердит незавидные прогнозы, а черная часть его души спокойно подергивается. — Вокруг медикаментозного лечения существует множество мифов, но уверяю вас, с вами все будет в порядке, — заверил его психотерапевт. — Они не изменят вашу личность. Вы не будете от них зависеть. Вам станет лучше. Лучше. Уродливая клякса липкими путами обнимает Юнги со спины. Облепляет торс, связывает ноги, проталкивается в рот и залепляет глаза. Кем он будет без нее? Кто он есть сейчас и кем он станет? Он рос с нею. Жил с нею. Большая часть его сознательной жизни состояла и была пронизана чернотой. Его личность была построена с ее помощью. Он не знает и боится себя будущего. Боится намного сильнее, чем настоящего, потому что хоть примерно понимает, что от себя ожидать сейчас. Но потом? Что будет потом? Как он так просто поверил незнакомому человеку, который послушал историю его жизни всего за час? Почему врач настолько сильно уверен, что он не пропадет вместе с ней? Юнги страшно. Но он продолжает ждать. Сидит на кухне спиной к окну. Ждет.

***

Это быстро входит в рутину. Он принимает лекарство по выверенному расписанию. Утром, перед обедом и на ночь. Чимин ласково улыбается и спрашивает «лучше?». Тэхен предлагает сходить потусить и расслабиться. Хосок закуривает, стоя у магазинчика, и тянет на выдохе со смогом «я рад за тебя». Все почему-то в раз решают, что спустя день он выздоровел. Юнги старательно прислушивается к себе, ищет поток энергии и счастья, но находит только побочки в виде диареи и невероятно долгого сна. Он просыпает работу, засыпает на той же самой работе, заваливается после на диване Чимина и проваливается в небытие под рассказы последнего. Все, что он чувствует спустя неделю приема, — это усталость, желание поспать и сходить в туалет поссать каждую секунду, словно у него цистит. Ничего радужного, без пони и единорогов, что иронично, потому что те насилуют девственников. Счастья не прибавилось, желания жить тоже, и вывозит он с такими побочками только из-за Чимина. — У меня скоро каникулы, хен, — говорит Чимин. Юнги лениво приоткрывает глаза, борясь с сильным желанием заснуть. Челка, падающая на лоб, колет глаза, и Чимин ласково убирает ее, заправляя за ухо. Он так давно не стригся. В первую их встречу волосы едва касались шеи, а сейчас длина достигает плеч, чем и пользуется сосед, взяв себе привычку играть с ними. Юнги говорит, что ему удобно в почти сорокоградусную жару ходить с такой прической, но даже Холли понимает, что тот просто слаб перед шансом понежиться. — Мы могли бы сходить на свидание. На много свиданий. Юнги счастливо улыбается, и Чимин зеркалит его. — Было бы хорошо, — тяжелый вздох вырывается сам собой, как и глаза, налитые свинцом, закрываются. Юнги ищет позу поудобнее на соседской кровати, ворочается, по итогу переворачиваясь на спину, понимая, что дело не в комфорте, а в том, что внутри него закручивается адский клубок. Пока он его не выпустит, нервозность не пройдет. — Я думаю… Может, съездим в Пусан. К морю. Как ты и хотел. Время для Юнги замирает. В полусонном бреду он пошел на поводу собственных чувств и желаний, но не был готов встретиться с действительностью. А вдруг Чимин откажет? Вдруг это слишком серьезный шаг? Вдруг он согласится из жалости? Вдруг-вдруг-вдруг-вдруг. Тяжелое тело наваливается на Юнги спустя минуту томительной тишины. Химозный цитрусовый запах геля и кожи, шампуня от светлой макушки обрушивается на него, как и возбуждение, когда чужая нога оказывает между его и член случайным образом трется о полное бедро Чимина сквозь шорты. Юнги судорожно выдыхает, а Чимин, не замечая или делая вид, что не замечает, продолжает радостно выцеловывать его лицо, волнительно дрыгаясь и говоря о том, как классно они проведут время. Юнги не сомневается в высказанном предположении, но вот по поводу сомнения по избеганию неловкой ситуации… О, он был переполнен им. Растущее волнение внизу живота было тому аргументом и уликой одновременно. Слишком близко, настойчиво и чересчур. Он помнит, что говорил ему Чимин, что не настаивал, но... а вдруг Юнги не будет достаточно хорош? — И мы можем проколоть тебе там сосок! — Что? — Юнги мгновенно просыпается и во все глаза смотрит на Чимина, что прилег ему на плечо. Тот посмеивается с двойного подбородка, образовавшегося из-за такой позы. — Парные, хен. Вдруг?

***

— Отпуск? — Всего на пару дней. — И как ты себе это представляешь? Я не могу сидеть в этом чертовом магазине целую неделю, у меня есть вторая работа, — недовольно ворчит Хосок. Юнги специально пришел пораньше. Отбился от слишком радостного друга, что не спал вторые сутки, и принялся помогать ему с недавней поставкой, заполняя пустующие полки. Естественно, это не являлось благотворительной акцией. — В прошлый раз ты как-то договорился с хозяином, чтобы тот вышел за тебя, — намекает Юнги. На Хосока не смотрит, стоит к нему спиной, в руках теребя упаковку онигири с тунцом. Иногда такую берет Чимин. — Может и у меня получится? — Это называется отгул, хен, а не отпуск, — усмехается Хосок. — Не переживай, Сокджин не зверь, за жопу не укусит. Юнги морщится, вспоминая взбалмошного хозяина мини-маркета, и неуверенно пожимает плечами. По правде, хотелось заручиться более серьезной поддержкой. В конце концов, ради этого он и пришел. Аккуратно поставив последнюю упаковку онигири на полку, Юнги подхватывает коробку и направляется в подсобку, чтобы убрать ту на дальнейшую переработку. Хосок встречает его на выходе, с намеком играя с пачкой сигарет. — Я рад за тебя, на самом деле, — добродушно улыбается Хосок. — Ты не подумай ничего, но иногда я думал, что тебе уже ничего не поможет. Хорошо, что ты нашел себе отличных друзей. Юнги с теплотой на сердце выслушивает признание. Как Хосок являлся его спасателем номер один, так же он являлся его главной ошибкой номер один. Порой Юнги боялся признать самому себе, что тот остался с ним и помог в трудную минуту из-за жалости или сердобольности. Но вместе с этим всегда находилась другая версия, более противная и мерзкая: неумышленная манипуляция с его стороны, о которой он временами думал, но которую никогда не мог признать. Открытая душа Хосока и спрятанная за семью замками душа Юнги пересеклись и начали существовать в невозможной реальности. Спаситель и жертва. Жертва и спасатель. Юнги хочет сказать больше. Он хочет сказать, что надеется, что когда он выберется, то Хосок не уйдет со спокойной душой, а останется. Потому что его роль не ограничивается одним лаконичным словом. Потому что Юнги искренне хочет, чтобы тот стал его настоящим другом, а сам он перестал быть обузой. Но говорит он другое. — Ты тоже помог, — улыбается в ответ Юнги. — Без тебя ничего бы не было. Хосок счастливо щурится. Несмотря на это, где-то внутри него чувствуется болезненный укол, а в глазах проскальзывает грусть. Пачка сминается, когда воспоминания мелькают в голове.

Последний негритенок поглядел устало, Он пошел топиться, и никого не стало.

Мягко, в одобряющем жесте, Хосок хлопает по плечу Юнги пару раз, на что тот смущенно корчится и отводит взгляд. После Хосок идет на выход, параллельно вытаскивая сигаретку, и расплывается в болезненной улыбке, когда слышит неловкое в спину: — И ты тоже отличный друг.

***

— Ты подумал над словами психотерапевта? — Какими именно? — Юнги отрывается от вещей, принимаясь задумчиво рассматривать потолок. — Отдохнуть? Избавиться от стресса? Прости, Чимин, я не готов стать содержанкой, как и ты не готов играть роль папочки. — Знаешь, что меня в тебе раздражает, хен? — чайной улыбочкой светит ему Чимин. — Что ты сразу начинаешь язвить, как только разговор заходит о твоем ментальном здоровье. Все что угодно может поставить тебя в тупик, но вот «тебе нужна помощь» работает как красная тряпка для быка. — На самом деле, им все равно на красный, их раздражает подергивание мулета. Чимин хмыкает неопределенно и кладет в дорожную сумку сложенное нижнее белье. — Что это, хен? Защитная реакция? Ты злишься, потому что я прав? — гнет свою линию Чимин. — Я не злюсь. — Нет, ты злишься. — Мне не нравится, как влияет на тебя Намджун. — Ревнуешь? — Чимин кокетливо задирает подбородок и подмигивает Юнги, из-за чего тот тут же тушуется. Горбится ещё сильнее и продолжает аккуратно складывать чиминовы вещи в стопочку. К счастью, все прошло хорошо. Чимин умудрился закрыть сессию без задолженностей, а Юнги договорился с начальством, что возьмет выходных за свой счет. В общей сумме у них будет чуть меньше недели на их маленькое путешествие в Пусан, но они были довольны. Чимин светился, и дело было далеко не в хайлайтере. Он смог найти отель, куда можно было заехать с собакой, уже договорился и снял дня них комнату с одной кроватью. Сосед снизу решил тактично умолчать, что был вариант с двумя, когда объяснял Юнги ситуацию. Но за последние пару недель у того уже вошло в привычку иногда оставаться у младшего, поэтому, пройдя сквозь огонь, неловкость, мандраж, дурные и очень дурные мысли, состоящие исключительно из нецензурных картинок с его позором в конце, он был готов заночевать с Чимином в другом городе под одним одеялом. Не то чтобы так уж было нужно последнее в столь жаркую пору, но у Юнги с детства сохранилась принципиальная привычка спать под чем-то. — Нет, — ворчит под нос Юнги. Чимин удовлетворительно улыбается и возвращается к маленькой сумочке для путешествий, заливая в баночки шампунь, кондиционер и прочую мелочь. Внутри него горит и цветет предвкушение. Романтическая часть души поет и не может поверить в свою удачу. Это… Это было потрясающе. После поездки у них будет чуть меньше двух недель каникул Чимина, а это значит, что тот может со спокойной душой воровать Юнги и ходить с ним на свидания. На самые настоящие свидания из каких-нибудь тупых фильмов. Может, немного поцелуев на последнем ряду. Или аттракционов. Главное, не забыть забыть сказать об этом Тэхену, чтобы тот не дай бог не увязался следом. Возможно, они смогут несколько раз вечером погулять по парку, сходить в антикафе, зарубиться там в приставку, а после заглянуть в местную забегаловку перекусить чачжанменом. Он волен делать что угодно, и открывшаяся перспектива намекает целыми днями торчать у хена на работе, скрашивая смену. И никто, и ничто не сможет ему помешать! Планы были грандиозные. Планы огненным клубком ворочались у Чимина в сердце, и он с упоением лелеял свою влюбленность. Все было хорошо. И все обещало стать ещё лучше. — Я говорил о том, что он советовал совмещать тебе фармакологию с походом к психологу. — У меня нет столько денег. Сам врач стоил… — Это все отговорки, хен, ты и сам это знаешь, — возражает Чимин. — Тем более, сколько раз Намджун делал тебе предложение? Он помог с психотерапевтом, поможет и с психологом. Юнги устало вздыхает, не зная, что ответить. Он вымотался. Он хочет спать и совсем немного, чтобы от него отстали. Не совсем уж радикально. Без «я никогда больше не хочу тебя видеть». Он не такой дурак, каким может показаться, и отпускать так далеко Чимина не намерен, но Юнги ничего не может поделать с тем, что испытывает давление. Как будто он уже опаздывает по срокам. Не укладывает в график. Делает недостаточно. Он знает, что неидеальный, знает, что влюбленность Чимина в него — до сих пор звучит дико, — это удача, которая приходит к нему не каждый день. Он еле может припомнить, что та вообще существовала в его жизни. И он прекрасно понимает, что должен прилагать больше усилий, чтобы все сохранить и удержать. Но устал. Когда он сделал два шага вперед, перед ним открылось непаханое поле. Как в дораме «Игра в кальмара», только не две, а сотни дорожек со стеклами, по которым необходимо прыгать. И нельзя воспользоваться каким-либо человеком, чтобы проверить, что стекло не рассыпется под ногами. Он там совершенно один. — Почему ты молчишь? — Я не знаю, что ответить. Юнги прикрывает глаза, когда Чимин присаживается рядом и обнимает его за плечи. Он с благоговением наслаждается касанием чужих губ к виску. Это правда похоже на сказку. Его любят. Его. Не играют, не скрывают, не пробуют. Ему со всей серьезностью отвечают на чувства, не торопят и, что совершенно стыдно признавать, очень настойчиво и умело пристают, своими игрищами убивая в Юнги последние сомнения, что он не тестер в магазине. — Ты молодец, хен-и, — твердо говорит Чимин. — У тебя все получится. Юнги поворачивает голову на Чимина, прячет через секунду лицо в его шее, не понимая, как он сможет когда-нибудь выдержать такой взгляд. Если за страдания воздают Чиминами, то он не против помучиться подольше. На случай, если тот когда-то вздумает уйти. Это будет равноценно? Только перед ним встает дилемма. Мучиться вечно предполагает вечное нахождение с соседом снизу, но такое мучение травит близкого, а значит, что Чимин не выдержит и в конечном счете уйдет. Это больно, и Юнги пока не имеет никакого плана. Это больно. И хорошо одновременно, когда Чимин решает разрядить обстановку и принимается щекотать бока Юнги. Тогда больно уже становится Чимину, которому Юнги случайно попадает ладонью в глаз.

***

Ближе к вечеру в Пусане было легче существовать. С самого утра палило солнце, из-за чего им приходилось пользоваться зонтиками, чтобы не сгореть под нещадящими ультрафиолетовыми лучами. Первое время Чимин смеялся над Юнги, когда тот решил купить себе кепку с вентилятором на козырьке, но вскоре уже гадливо усмехался последний, стоило младшему сдаться и приобрести похожий. Большую часть времени они проводили у моря. Сидели в тени пляжного зонтика, попивая воду со льдом или пиво, болтали часами напролет, а ближе к вечеру, стоило людям немного рассосаться, гуляли вдоль берега. Холли радостно носился туда-сюда, наворачивая вокруг них круги и счастливо тявкал. Стоило закату раскрасить воду в красные оттенки, они молчаливо присаживались на огромные разогретые валуны и смотрели вдаль. Приливы ласкали песок, даруя из глубин водоросли. Влажный, прохладный воздух приносил с собой насыщенный запах моря. Юнги был на грани взрыва: настолько чувства переполняли его. А Чимин, не страшась осуждения, ласково сжимал чужую ладонь в собственной. — Красиво… — шепчет Юнги. Чимин в согласии кивает. Ветер ласкает щеки, запутывается в волосах и игриво проникает под одежду. Волны разбиваются о берег. — Иногда я думаю, знаешь, когда очень красиво. Когда закат, как сейчас, или вкусный воздух, мягкий ветер, что угодно. Когда отрываю взгляд от асфальта и смотрю на небо. На меня сразу нападает это странное чувство. Будто я отщепенец. Как будто это и не мой мир вовсе. А потом меня поражает тот факт, чего мы достигли. Что люди удивительные. Пару веков назад горячая вода была роскошью, все умирали от обычной инфекции или простуды, голода. Сейчас мы можем прийти в магазин и купить овощи. Мы создали огромную функционирующую сеть. Кто-то работает на полях, кто-то занимается транспортировкой, кто-то раскладывает продукты, а потом кто-то их покупает. До них долетают соленые капли. Они попадают на кожу, стягивают ее, испаряясь словно на раскаленных углях, и продолжают идти по извечному круговороту. — Эта иерархия помогает существовать нам всем, — продолжает Юнги. — Я ненавижу капитализм. Я не люблю классовое неравенство. Не понимаю тех, кто стоит выше и насмехается над низшими. Разве это зазорно? Как будто тот человек забывает о том, что сдохнет без доставки, а переработка на своей долбаной, такой же примитивной работе только добьет его. — Тебе жалко этих людей? — Нет, просто… Порой меня захлестывает такая любовь к этому миру, к системе, которую мы создали для себя, но одновременно вместе с ней приходит и ненависть. И это противоречие меня ломает. — Почему? — Это ужасно. — Да ладно тебе, хен, — Чимин мягко толкает плечом вбок Юнги, прилипая потной кожей. — Я так хотел принадлежать чему-то большему, чем я. Я так хотел стать великим, значимым, я хотел заниматься музыкой. В какой момент я даже поверил, что у меня получилось. Но я не справился. Я хочу любить этот мир, но не могу. Я злюсь на всех людей, но ненавижу себя, потому что ничем не отличаюсь от них. Конечно, я не думаю, что люди становятся хуже от того, что они работают в магазинах или ещё где, но я всегда думал, что у меня будет не так. Вел себя как лицемер, — Юнги вздыхает поглубже, стараясь заглотить кусочек свободы. — Иногда мир напоминает мне, что я должен быть благодарен за то, что есть. И я благодарен. Но внутри… никогда не удовлетворен. — Юнги-я, — Чимин сжимает его ладонь сильнее и подносит к губам, целуя. — В одной дораме… Не смотри на меня так! В одной дораме я увидел очень интересную сцену, ну... Эта вещь сломала мне мозг на секунду. В тюремном туалете на зеркале было написано «если у тебя есть мечта, ты все ещё можешь начать все с начала». Ты начал лечение, скоро станет лучше, и, в конце концов, мы можем вместе попробовать исправить наши судьбы. Как насчет этого? Я запишусь на танцы, а ты попробуешь вернуться к музыке. Подашь документы в универ. — Время восстановления уже прошло. — Но, к счастью для нас обоих, ты не умираешь завтра. Юнги горько кривит губы, заламывая брови, и неверяще мотает головой из стороны в сторону. — Я боюсь, что не справлюсь. И, — смущенно спрятав лицо за локтем свободной руки, Юнги шепчет на грани слышимости болезненное признание: — Я боюсь, что тем самым задену тебя. А потом ты уйдешь. — Я же сказал, что никуда не собираюсь. — Спасение — это не тонуть вместе, Чимин-а. — А что тогда? Если и другого человека уносит в эту пучину ничего. Я не могу выйти полностью сухим из воды, когда стараюсь тебе помочь. Тебе следует это принять, — строго говорит Чимин, нахмурившись. — Ты должен понять, что в любом случае твои страдания затрагивают и близких тебе людей. Я буду оставаться с тобой, хен, пока не захлебнусь. — А потом уйдёшь? Чимин раздраженно закатывает глаза, отпускает руку из захвата и отворачивается к морю, принимаясь обнимать собственные колени. — В твоих интересах, чтобы это не случилось раньше. Больно и неприятно. Расчетливо. Но, наверное, правильно. Где-то в этом неправильном мире, где живут неправильные люди и совершают неправильные поступки, один нахохолившийся Пак Чимин возомнил себя богом и решил, что может расчетливо покинуть дорогого человека, которым Юнги непременно станет. Или уже стал. — Это манипуляция. — Наверное, — безразлично бросает Чимин. А Юнги, в противовес своей неуверенности и противному внутреннему голосу, наконец слышит в этом глухое «придётся тонуть с тобой, и я не уйду в важный момент». Ведь Чимин такой же неправильный человек, и он совершает неправильные поступки. Рациональность людям вредна, иначе все были бы живы, одиноки и до отвратительного скучны в своём маленьком идеальном мирке. По крайней мере, так кажется Юнги. По крайней мере, чужие эгоистичные поступки, как и его собственные, привели его сюда. К Чимину. К взаимной любви, теплому, быстро бьющемуся сердцу Холли и новому другу. Как будто и правда надо немного пострадать, чтобы все получить. Философия в корне неверная, но отчего-то иногда рабочая. — Я бы хотел тебе кое-что рассказать, — разрывает тишину Юнги. — Наверное, ты должен знать. — Звучит слишком серьезно. — Я пытался покончить жизнь самоубийством. Три раза. После этого ты готов стать моим парнем? — волнительно спрашивает Юнги. Заламывает пальцы, бьет внутри себя битой, а напоследок пускает ещё три пули в лоб, потому что почему-то до сих пор тело ещё дышит. Панически, но дышит. Не умирает, хотя в голове так и крутится остервенелое «мы тонем!». Спасательных лодок и жилетов нет. Чимин переводит ошарашенный взгляд с моря на Юнги. — Что? Волны поглощают сами себя. Вода, жившая миллионы лет до них и живущая миллионы лет после, продолжает свой ход. Тысяча историй, разговоров, слез, крови несет дальше. Продолжает даровать жизнь и забирать. Юнги вбирает в себя морской воздух поглубже и думает, что так никогда и не станет частью большой истории. И пусть…