unsteady

— Аннабель Чонг совершила более двухсот половых актов ради того, чтобы попасть в историю, — зачитывает Юнги. — Десять часов секса с людьми, которых даже толком не проверили на ЗППП. Вот до чего доводит отчаяние от страха смерти. Чимин насмешливо хмыкает и наматывает на палочки новую порцию лапши. Как и несколько дней назад, дождь льет стеной, а глупая попытка спрятаться под зонтом спасает только волосы, оставляя их сухими. В этот раз они засели в самом минимаркете: Юнги с вечерней сменой, а Чимин после учебы, не желающий уходить домой который час. — Ты думаешь, что у нее были такие мотивы? — Каждый оставляет от себя все, что может. Дети, например, не особо долгий и рабочий вариант, потому что спустя поколение о тебе никто не будет вспоминать. Раньше хоть были физические фотографии, а цифровые уже не те. — Ты действительно старый, — морщится Чимин. Он заговорчески щурится и толкает Юнги плечом, ожидая услышать «тебе повезло, что я люблю тебя». Но Юнги полностью соответствует изречению соседа: за молодежные мэмы он не шарит. Поэтому бесчувственно разбивает чужие ожидания легким взмахом руки. — То, что мне нравятся распечатанные снимки, не делает меня старым. — Да ты не фоткаешься! — Чимин недовольно закатывает глаза, а после тычет испачканными в соусе палочками в сторону Юнги. — Если через год я не наберу фоток на целый альбом, то это будет твоя вина. Юнги смущенно улыбается на это, инстинктивно расчесывая шею. Дни проходят странно, дни проходят быстро. Чимин с каждым проведенным временем вместе становится все мягче. Он остается таким же ворчливым, порой гадким и язвительным. Есть в нем стержень слизеринской натуры, которая прячется за мнимой ангельской внешностью. Чимин любит поддевать, язвить и с довольным лицом раздражать всех вокруг. А ещё Чимин постоянно заботится, спрашивает о настроении, и пресловутое «как дела?» по возвращении домой звучит слишком хорошо. Как в сказке со счастливым концом. Они не поднимали тему с признанием с неделю после того, как у Юнги впервые случилась паническая атака. Чимин боится повторения, а Юнги страшится, что тот уже передумал. И оба при этом готовы поставить крупную сумму на теорию о прослушивании и сталкинге. Иначе откуда все знает Тэхен без установки скрытых камер — новая загадка тысячелетия. Тем не менее тот наседает, подталкивает и проводит каждый вечер созвон с Юнги, чтобы лишний раз покапать на мозг со «счастье само идет к тебе в руки, быстрей бросай капкан». А в один из вечеров, когда Юнги, уставший с работы, не думая падает к Чимину на колени головой, а последний ласково подкладывает тому подушку под поясницу, Тэхен не выдерживает. — Вы уже потрахались? — Тэхен! — Да блять… Тэхен сардонически хмыкает и под пристальным взглядом друга детства громко открывает банку пива. — Для людей, которые давно пережили кризис ориентации, вам пора быть на стадии активной пропаганды гомосексуальных отношений. — Мы сами разберемся, Тэ, — сквозь зубы, натягивая чайную улыбочку, шипит Чимин. — Продолжай заниматься своей деятельностью в голубой организации, а в чужую не лезь. — Я хочу уже начать отправлять вам отвратительную подборку со всякими животными и говорить, что это вы, и вы заебали, — обиженно канючит Тэхен. — Я начал их сохранять ещё месяц назад! — В жопу их себе засунь. — А с этого место поподробнее… Юнги устало вздыхает, прикрывая глаза, и растворяется в постороннем шуме. Тепло, исходящее от мягкой кожи, приятно согревает щеку, а крепкие бедра Чимина отлично выполняют свою функцию, стремясь победить ортопедические подушки. Вот бы так было всегда.

***

Все в этом мире представляет опасность для человека. Асфальт убивает. Не в плане, когда тот находится под ногами с высоты нескольких сотен метров, а в момент ходьбы, когда человек уверенно пружинит обувью по твердому покрытию. Вредные токсины, канцерогены, мелкие частицы. Как и окружающая среда, заполненная выхлопами, выбросами и отходами, уничтожает организм, так и люди естественным путем стареют из-за окисления лёгких воздухом. Юнги заметил тенденцию, что большинство видов самоубийств так или иначе связаны с удушьем. Что, если основное проклятие человека — это лёгкие? Он мог часами размышлять, чем их возможно заменить, как обезопасить себя от рака, а после замирал в неестественной позе, лежа на диване. Он немного устал противоречить самому себе. Ему хотелось просто… Погрузиться в свой омут с головой. И страдать. И страдать. И страдать. Так легче. Намного легче, чем противостоять мыслям, которые душат, пугают. Управляют. Потолок над головой серый, почти без трещин и с потухшей лампочкой. Из окна веет прохладой, по большей части обманчивой, потому что любое дуновение вспотевшему телу — отрада. На фоне бегают страшные силуэты, мечутся тени, разноцветные мелкие точки пляшут перед глазами, а сердце колко сжимается от сюра. От вечного стыда за себя и свои поступки. За жалость, которую он испытывает по отношению к себе и от которой не в состоянии избавиться. Ладони тянутся к лицу, и тревожная мысль об умирании продолжает метаться в душе, заставляя потряхивать тело от бездействия. Двигайся, встань, сделай что-нибудь. Почему же ты лежишь? Руки ленивой плетью падают на лицо, в тщетной попытке обмануть собственный разум, что все под контролем. Он лишь хотел избавиться от назойливых теней и света фонаря с улицы. Юнги желал лишь спрятаться и не более. Но ладони тянутся вниз, аккурат на щеки, и ребрами вжимаются друг в друга, сминая крылья носа, выпирающие губы и перекрывая кислород. Сначала он считает до десяти. Он все ещё способен держаться без воздуха, со слегка вздутыми щеками и глупой мыслью «я остановлюсь». Постепенно внутреннее давление начинает набивать глотку огромным, крупным шаром. Точки пляшут активнее, ногти впиваются в надбровную дугу в попытке удержаться на месте, не сдвинуться более с места. Спина выгибается, как если бы Юнги словно в детстве нырнул в ванну и изображал дайвера, неумолимо всплывая на поверхность грудной клеткой. Темнота принялась вертеться. Медленно пошатываться из стороны в сторону. Мозгу необходим кислород, чтобы жить. Но кислород в конечном итоге убивает. Замкнутый круг без какой-либо возможности убежать. С кашлем, Юнги отводит ладони и жадно вдыхает, не стремясь открыть глаза. Оказывается, когда у тебя появляется любимый человек и какая-никакая взаимность, проблемы сами по себе не проходят. А негативные мысли сердце не отстреливает. Наверное, даже наоборот, добавляет. Дерьмово. Но почему-то Юнги ловит за хвост идею, что впервые готов поверить в безнадежное «все наладится». Невозможное ведь свершилось — Чимин рядом.

***

Когда Юнги с минуту мнется около пешеходного перехода, краем уха ловя ворчливые комментарии о нерасторопности, он всего лишь пытается победить свои мысли, а не сделать чей-то день хуже. Некоторые люди исключительно уверены, что вселенная настроена против них, а такие, как Юнги — тени и второй план их жизни, — посланы небесами, политиками, бывшими, да кем угодно, чтобы насолить. — Что ты делаешь? — Юнги вздрагивает и выныривает из водоворота стенаний. Чимин стоит рядом, улыбается кончиками губ и ненавязчиво подцепляет теплыми пальцами чужие. Играет с ними как хочет: еле сжимает, пытается переплести, а через секунду щекотливо водит по тыльной стороне ладони. — Выглядишь странно. — Пытаюсь внушить себе, что меня не собирается сбивать машина, — Юнги неловко осматривается, боясь реакции прохожих, пока Чимин лыбится довольным ротвейлером, заигрывающе склонив голову набок. — Голова скоро лопнет. Ничего не могу сделать с теорией вероятности. — Возможно, дело в том, что ты игнорируешь случаи с хорошим исходом. — Тот, кто их игнорирует, в итоге платит за это. — Здесь светофор. — Пьяный водитель. — Тогда… Прячься за людей, — предлагает Чимин. По ту сторону перехода загорается зеленый. Все делают поспешный шаг вперед. Кто-то смотрит в экран телефона, парень сбоку и не думает взглянуть по сторонам, у девушки впереди вовсю играет песня известной к-поп группы, из-за чего она не сможет услышать предупреждающий сигнал автомобиля. А Чимин тянет вперед, крепко сжимая руку, и маневрирует между пешеходами прямо посередине. Юнги даже не успевает подумать о номерах машин, которые обязательно стоит запоминать на случай, если он выживет и потребуется денежная компенсация. А ведь водитель вполне может скрыться с места преступления. Юнги не уверен, что поблизости имеются камеры. А если уж совсем честно, то предпаническое состояние задачу по запоминанию не упрощает, но оно выполняет маленькую функцию иллюзорного избегания проблемы. Знать своего врага в лицо. Это важно. Важно, правда, сразу же отлетает, стоило Чимину появиться. Для Юнги он стал своеобразным островом безопасности. Отвлекающим маневром, эффектом неожиданности, феназепамом с его отвратительной побочкой в виде сонливости. Машина все ещё может свернуть на тротуар, но Юнги переполняет смущение и нереальность происходящего. «Боже мой, я сейчас умру от любви» граничит с обыкновенным и родным «я умру». — Как твои дела, хен? — Не хочу завтра выходить на работу. — Понимаю, — вздыхает Чимин. — Я порядком задолбался просыпаться ради того, чтобы законспектить доказательство, которое уже доказали. По дороге вверх их обгоняют школьники. В форме младшей школы, беззаботные и не знающие устрашающего «дополнительные курсы», «экзамены» и мысли, что не у всех все получается. Кто-то должен провалиться. — Я думаю, что жизнь бессмысленная и смысленная в равной степени, — говорит Юнги, наблюдая, как ребята начали кидаться друг в друга портфелями, громко ругаясь и смеясь. — Поэтому, наверное, люди передают доказанное другим, чтобы те уложили его в себе в голове, чтобы доказать нечто другое. — Есть такое слово? — Не думаю, — поджимая губы, произносит Юнги. — Я про то, что мы можем даровать столько идей, воплощений, почему мы живём, и с лёгкой руки сломать этот шаткий карточный домик. — Да, противоречащих теорий в науке много, — соглашается Чимин. Он ненавязчиво продолжает держаться за руку соседа, медленным шагом идя наравне. — Что удобно для одного может не подходить для другого. В конце концов, все, что люди придумали, — это модель. Боже, хен, неужели мы пришли к философии того, что каждый для себя выбирает определенную вещь? — Нет, я просто пытаюсь убедить себя в том, что мне был необходим новый блокнот, в котором я ничего не напишу… — Хорошо, а то я испугался, что Тэхен был прав и что ты странно на меня влияешь. — Я бы сказал, что все как раз наоборот, — противится Юнги. Он нервно жует губы, боясь лишний раз оторвать взгляд от асфальта и посмотреть вперед. Чужая уверенность, даже наглость, его поражала. Чимина абсолютно не парило общественное мнение, а в противовес ему у Юнги дополнительно накладывалось чувство неопределенности в их отношениях, которые они так и не разрешили. Столько первостепенных вопросов были отодвинуты на второй план, а они продолжали болтать о какой-то эфемерной ерунде, которая могла найти себе другое время в расписании их жизни. Или это он снова излишне много думает? — Я не такой уж и особенный, чтобы влиять. — Ну, — «для меня это не так» остаётся на кончике языка, и взамен трогательному признанию Юнги выплевывает бесчувственное. — Как и любой другой человек. — Все не могут быть не особенными. — Значит, все особенные. Чимин удивленно хмыкает и, приподняв комично брови, прикладывает их сплетенные ладони к сердцу в попытке отыграть пародию искреннего оскорбления. Когда как на деле играет в самую настоящую бойню с хрупким и чувствительным сердцем Юнги, что бьет наотмашь в середину груди и пытается выбраться через горло наружу. То ли ударить Чимина по лбу, то ли сбежать, потому что тело, да и сам хозяин не в состоянии. Ну это перебор. Хватит. Блять, думает Юнги. Кажется, он умирает. — Это очень не похоже на тебя, — говорит Чимин. И Юнги соглашается. Потому что Юнги все равно на других. Конечно, заявление громкое и до того лживое, что его можно было сравнить с теорией о плоской земле, но в понимании Юнги дела обстояли именно так. А то, что он шугается прохожих, не может порой смотреть другим в глаза, стесняется своего внешнего вида или же речи, — это другое. Да и к черту. Его переполняли эмоции, порывы и такая мотивация доказать и показать всему миру, какой Чимин особенный, что чесались руки, энергия била в ноги. Хотелось подпрыгивать, кричать и громко скандировать любовные лозунги. А потом поцеловать чужие полные губы, схватившись за щеки и притягивая к себе. Прямо посреди дня, улицы, мира. Чувство влюбленности окрыляло. Юнги был слишком опьянен им, но ему это нравилось. Намного лучше, чем влюбленность безответная. Теперешняя, конечно, ещё неопределенная, но чуть больше понятная, чем была. — Раньше я мечтал стать чем-то значимым, — тихо, на своей манере произносит Юнги. — Кем-то великим. А сейчас я думаю о том, что прожить обычную жизнь не так и плохо. Не всем удаётся стать великими. Мне кажется, что у людей, у которых есть талант или предрасположенность… Они встречаются в жизни не для того, чтобы человек стремился к большему, а для того, чтобы он осознал, что не всесилен. И иногда чистого упрямства недостаточно. Чимин неопределенно пожимает плечами и опускает сцепленные ладони вниз, но не отпускает. Держит. — Тебе ведь до сих пор больно это осознавать? В смущении от взгляда, от пронзительного прищура Юнги закусывает нижнюю губу. Пытается содрать кожу, но отслоившихся кусков не находит, из-за чего приходится зубами самому прогрызать добычу. Тупая боль игнорируется вместе с болезненным покалыванием глаз. Все это мелочи. — Да. — Хочешь обниматься? — наклонившись, шепчет Чимин. Юнги поспешно кивает, в смятении оглядываясь вокруг. — Пойдем домой. Давай поговорим о чем попроще? Заберем Холли и приготовим что-нибудь вкусное. Что хочешь на ужин? — И это ты называешь попроще?

***

— Чимин? — Да, хен? — Ты ведь будешь в порядке? — С тем учетом, что завтра у нас тест, на часах, ох, всего двенадцать часов ночи, тогда тест сегодня, да, класс. А я к тому же не готов, то, думаю, шансы не очень высоки, — Чимин удрученно кивает в такт своим словам и отрывается от телефона, поднимая взгляд на Юнги. — Да, думаю, я не буду в порядке. Юнги выдерживает десять секунд переглядок и падает обратно на пол, аккуратно придерживая Холли, лежащего у него на животе. Дышать просто невозможно. — Понятно, — тускло бросает он. Что-то темное, противное сдавливает его в тисках. Бетонной плитой лежит на грудной клетке и ужом вертится под кожей. Ощущение неизбежного и бесконтрольного существования. Что-то обязательно случится, и он не сможет ничего с этим поделать. Беспомощность. — О чем ты думаешь, хен? — Чимин падает рядом, подкладывая ладони под щеку, как младенец. Юнги кожей чувствует, как тепло чужих коленей греет его бедро, и он в смущении прикрывает глаза, боясь повернуться к соседу визави. — Ни о чем. — Ты лжешь. Почему-то некоторые люди считают, что все останавливается на мыслях в голове, когда человек с гтр страдает и от других фокусов организма. Страх — это всегда стресс. Напряжение — это всегда нагрузка. Сомкнутые челюсти, постоянное тянущее чувство в спине, боль и скручивание живота, отдышка, бессонница и кошмары. Человек не сможет уснуть, даже если очень хочет. Внутри будет свербеть и мешать предчувствие, как мотор газонокосилки в шесть утра под окнами. Оно будет провоцировать лихорадку, раздражение, лёгкий тремор и безумный зуд. Если же человек перестанет выдерживать и все же провалится в сон, то через час, два, полчаса его снимет рукой. Тяжелой, с последствиями, сравнимыми с контузией. Когда вроде и вырубиться для приличия хочется, но не получается, потому что «а вдруг добьют?». Самое излюбленное время просыпания у Юнги — это пять утра. Мёртвое время с пяти до шести. Услышанная однажды фраза в подкасте, отныне не дающая покоя. Самое частое время смерти людей. Ему останется только лежать пластом, смотря в потолок, и ждать, когда смерть придёт за ним. Но стоит пойти седьмому часу — он засыпает. Чтобы проснуться в два часа дня, озабоченный датами, сроками — неведомыми, куда торопиться? — и гадкий ощущением, что в этот раз смерть пожалела. Другого раза не будет. И раньше это касалось только его. Но недавно свербящее чувство перекинулось на Чимина. Уже как два дня Юнги написывает, отправляет глупые фотки или скрины с форумов только для того, чтобы увидеть, что сосед может ответить, а значит, с ним все в порядке. Но это касается только секунды, поэтому надо написать ещё. И ещё. И ещё. Страх, доходящий до маразма и горького понимания, что Чимин намного ближе, чем предполагалось. — Мне просто страшно, — еле слышно бормочет Юнги. — Почему? Я боюсь тебя потерять, думает он. — Не знаю. Между ними повисает тишина. Такая, какая возможна в мегаполисе. Громкая и не оставляющая наедине. Как третий лишний. И это отчасти раздражает. — Кто для тебя самый несчастный человек в мире? Я думаю, что каждый считает себя именно тем самым. — Эй! — Чимин недовольно приподнимается и бьет Юнги в плечо, возмущенно поджимая губы. — Хочешь сказать, что ты со мной не счастлив? — Нет! — Юнги распахивает глаза и кричит чересчур эмоционально. Чимин на это тцыкает недовольно. Только вместо того, чтобы продолжить возмущаться, он наклоняется ниже к чужому лицу, останавливаясь всего в паре сантиметров от ошарашенного притихшего соседа сверху. — Либо мы сейчас поцелуемся, либо я свалюсь прямо на тебя, разбив нос, потому что моя рука не настолько натренирована, чтобы держать собственный вес, — он самодовольно приподнимает бровь и ухмыляется в излюбленной манере. — Чтоб ты знал, меня устроят оба варианта. Юнги замирает испуганным зайцем и растерянно дергается руками то вверх, то вниз, не понимая, продолжать ли ему гладить Холли или же протянуть за шею к себе наглого младшего. Господи, помилуй его тупость и малодушие, но он готов умереть прямо сейчас, и лучше смерти поторопиться, потому что отныне Юнги на другие варианты не согласен. — Падай, — ладони неловко обхватывают чужие плечи в попытке придержать, хотя очевидно, что тому это не особо поможет. Чимин тихо посмеивается и, помогая себе второй рукой, ставит их по обе стороны от лица Юнги. Локтями упирается в жесткий пол, совсем не смягченный ковром, и грудью ложится на грудь, чувствуя, как тяжело дышит Юнги, то и дело замирая в нервной тревоге. На фоне Холли недовольно гавкает, сползая с живота, пока хозяин с остановившимся сердцем целует Чимина. Мягким касанием пробует губы, щекочет ресницами щеки и глупо смеется от счастья прямо в поцелуй. Чимин недовольно отстраняется, заглядывая в светящиеся глаза напротив с милыми морщинками и кошачьим прищуром, и сдается, довольно облизываясь, чтобы подарить хену ещё один поцелуй. Только в этот раз мокрый, с многообещающим щипком губ, чтобы неповадно было все портить. Хотя не то чтобы это действительно можно было назвать испорченным моментом.

***

Юнги много лет существовал в созданном вакууме, куда не доносились отголоски эха внешнего мира. По собственному мироощущению, это продлилось три века один год восемь месяцев и семь дней. Он пережил утрату, подростковую неудачную влюбленность, непризнанное одиночество и страх, кусающий за пятки, а порой напрыгивающий на спину. Он молчаливо выслушивал мамин осуждающий голос в телефоне, говорящий взяться за голову. Найти девушку, вернуться к учебе, перестать придумывать себе проблемы и быть размазней. Юнги, стискивая зубы от напряжения или же от очередного удара, не пытался даже ответить «я стараюсь». Маленькие дела. Все говорят о важности маленьких дел. Проснулся — молодец. Помыл посуду — молодец. И так далее. Бесконечный круговорот маленьких дел и обесцененного слова «молодец». Те, кто в порядке, смеются над этим, ругают и называют слабыми тех, кому важны эти маленькие дела. А последние в свою очередь корят самих себя, потому что видят в их словах истину. Слабак. Почему они могут, а я нет? Что со мной не так? Делай. Делай. Ну же. Юнги искренне рад, что у Чимина нет синдрома спасателя. Так он уверен, что может ему доверять. Ведь спасатели спасают в первую очередь себя. А не кого-то. И вообще, Юнги треугольник Карпмана посылал в дальнее и глубокое, потому что порочный круг ему не нравился ни в какую. И жертвой он считать себя не любил, как, собственно говоря, и жалость. Что происходило в реальности и на самом деле, его не волновало. У него был свой созданный вакуум. Правда, Чимин этот вакуум рвал. — Не хочешь переночевать у меня? — смотря в одну точку ровно перед собой, спрашивает Чимин. Юнги недоуменно поворачивается в его сторону, перестав почесывать мягкую шерстку Холли, и в нервом молчании недоуменно проглатывает очевидное «я живу буквально над тобой». Наверное, в этом есть какой-то подтекст, решает Юнги. Какой-то жаркий, немного щекочущий низ живота подтекст, заставляющий ладони потеть, а язык присыхать к небу. Подтекст, заставляющий носиться мысли в голове Юнги со скоростью света с характерным ором «беги, блять». Стоит заметить, что последние сталкивались с агрессивными «только попробуй, сучара, сказать нет». Юнги умный. Юнги так искренне считает несколько раз на дню, пока не успевает сделать какую-нибудь глупость. — Зачем? — например, такую. Чимин растерянно пожимает плечами, недоумевая, что придумать на этот счет. Как-то дальше этого он в своей голове не заходил. У него-то был стойкий образ смущенного «да», вечерняя прогулка вместе под луной, где только он, Юнги и Холли, помечающий территорию. Возможно — на грани фантастики, Чимин это признает, — сон в объятиях. И как-то все довольно очевидно, оттого и непонятно, к чему это «зачем?». — Побыть вместе? — неуверенно тянет он. Под стук нервного сердца Чимин решается оторваться от рассматривания стены перед собой и переводит взгляд на замершего Юнги. Дай Чимину волю, он бы его зацеловал в мило приоткрывшиеся губы. Может, помял бы щеки, обвил талию ногами, вцепился всеми конечностями и зарылся носом в темные волосы. Да. Было бы неплохо. А пока ему остается молиться, лишь бы Юнги снова не задал свой тупорылый вопрос «зачем?». — А ты хочешь? — Ну да? — Ладно. — А ты нет? Я не заставляю, хен. — Да нет, все нормально, — неопределенно бросает Юнги. Чимин недовольно хмурится, не понимая, как оценить прошедшую операцию по шкале от «мы все просрали» до «я гений». К счастью для них обоих, за разговорную часть отвечает именно Чимин. Иначе они бы так и топтались на печальном этапе «знакомьтесь, это мой друг, а смотрю я на него побитыми глазами бездомного щенка, потому что люблю, но этого никто не замечает. Даже я сам». — Тебя что-то беспокоит? — Нет, — отвечает Юнги, всем своим видом выдавая прострацию. — Нет. Нет. Я схожу за пижамой. — Я могу дать свою, — предпринимает попытку Чимин. — Нет, — безжалостно, с разворота отбрасывает ее Юнги. И все проходит странно. Начиная с возвращения хена с длинными спальными махровыми штанами, которые Чимин видел на нем ещё при первой встрече в ванне. Продолжая на прогулке, где они не романтично и трогательно держались за руки, влюбленно переглядываясь, а под звуки мчащихся где-то машин смущали Холли своим пристальным вниманием. Заканчивая тем, что Юнги действительно собирался спать в плюс двадцать пять на диване под тонким одеялом в шароварах. — Что это за хуйня, хени? — ласково спрашивает Чимин. Юнги непонимающе осматривает комнату, не находя никаких ответов. Хуйня не распознана или нагло проигнорирована, заключает Чимин. — Ты можешь полежать со мной, — настаивает он. — Ты, хен, ты не подумай, я просто хотел побыть вместе подольше. Какой смысл вообще, если ты останешься спать в другой комнате? — Я не знаю? — И за каким хреном ты напялил эти штаны? Юнги задумчиво опускает взгляд, принимаясь крутить ногой и делая вид, что его ничего в этом комплекте одежды не смущает. — Мне в них удобнее. — Серьезно? — Да. Чимин несколько раз кивает, а после короткого выдоха начинает говорить медленным голосом. Юнги слышит в нем нотки усталости, вызывающей внутри бурю стыда и вины, когда как на самом деле Чимину впервой приходится напоминать другому человеку о личных границах, и оттого неловко. — Ты же знаешь, что я не настаиваю? Ты всегда можешь уйти или сказать «нет», хен. Ты можешь делать все, ну, в пределах разумного, — тихо смеется Чимин. — Я просто правда хотел побыть вместе. И ничего более. Ну, может, полежать в моей кровати и поговорить, как какие-нибудь герои из мелодрамы про мечты и прочую бурду. Юнги неловко потирает шею, смотрит сначала на диван, на Холли в ногах, на Чимина. Растрепанного Чимина в коротких шортах, оверсайз майке, из-за которой можно заметить красивые выпирающие ключицы. А ещё торчащую штангу в соске. Силуэт. И он смущен. Он плавится в круговороте собственных чувств, любви, стыда, мыслей, доходящих до поцелуев, до безумного опустошения в голове, когда хочется слушать высокий голос соседа и идти на поводу. Творить глупости, а о последствиях думать потом. — У меня точно дереализация. — Хееен, — канючит Чимин. — Хватит меня самого ставить в неловкое положение! Я стараюсь быть последовательным. — Извини за это. — Да не парься, — небрежно бросает Чимин. Делает шаг ближе, ловит своими руками чужие, мягко сжимая их, и утыкается губами в щеку Юнги, щекоча ее дыханием. — Будем избивать твои психотравмы ногами. — Тэхен говорил, что у него ушло на это достаточно много времени, прежде чем его парень согласился пинать их вместе. — У самого Тэхена тяжёлая и долгая история, — задевая бледную кожу губами, говорит Чимин. — Непринятие себя из-за ориентации, попытка параллельно помочь принять ее своему тайному парню, родители… — Мы похожи. — Вы да, — соглашается Чимин. — А я, к счастью, вовремя присосался к Тэ и впитал всю его мудрость на тему писек-сисек, чтобы лишний раз не морочить себе голову дилеммой почему мне нравится то девочка, то мальчик. Иначе мы бы сейчас оба стояли с недоумением, решая у себя в голове, что же делать с членом и как заставить мозг переключиться на меньшие размеры. Юнги из-за неловкости отталкивает цепляющегося за него Чимина и бьет в плечо, направляя в пешее и далекое к «меньшему размеру» в лице Сухи. — Хен ревнует к бывшим? — кокетливым голосом спрашивает Чимин, заманчиво и чересчур комично закусывая нижнюю губу. — Ты меня убьешь, — отчаянно произносит Юнги, продумывая план побега и вероятность, что его не найдут в собственной квартире, если он спрячется под одеялом. С монстрами же работало. — О, поверь, это я собираюсь делать в последнюю очередь, — заверяет Чимин и делает отчаянный рывок веры, надеясь попасть в чужие губы поцелуем. По итогу получается лбом в челюсть.