I thought that I could breathe the perfume of your blood
6 октября 2021 г., 21:20
Примечания:
Пб включена.
Шорох листвы вокруг него, сердцебиение животных в глубине леса — всё громкое, резкое, оглушающее. Глаза открываются и видят: мелкие травинки, насекомых, что выходят в ночи, частички пыли в воздухе. А самое главное — освещающую всё вокруг красную луну. Полную и красную, как кровь у него во рту.
— Теперь ты понимаешь, Чжань-гэ?
— С чего вы хотите начать? Сяо Чжань ставит свой напиток. Он смотрит, как свет отражается от алкоголя и падает на стол. Он думал, что выпивка чего-нибудь покрепче — подороже — поможет с воспоминаниями. Не потому что алкоголь может по-настоящему подействовать на него, а потому что вкус дорогой выпивки, равно как и запахи паба — пота, дыма и ночи — помогут ему спуститься в кроличью нору. Это была глупая мысль. Он далеко зашёл, но так и не выбрался из Страны Чудес. Куда мне отсюда идти? Это во многом зависит от того, куда ты хочешь прийти.— Теперь это твой мир. Наш.
— С чего вы хотите, чтобы я начал? Сяо Чжань поднимает взгляд и рассматривает журналиста. Мужчина не вздрагивает и не ёжится от страха, что, несомненно, вызывает уважение. Сяо Чжань находит почти забавным то, как мужчина отводит глаза, чтобы нацарапать что-то в маленьком блокноте. Кто в наши дни пользуется блокнотами? Может, этот журналист последний, кто так делает. Заканчивая писать, он замечает, что на него смотрят, и неловко смеётся. Сяо Чжань, напротив, не находит это очень смешным. Это то, что сделал бы кто-то другой. Злодей его истории или, возможно, её главный герой.— Куда ты хочешь поехать? Чем хочешь заняться? Кого ты хочешь? Ты можешь взять и вложить всё это в своё искусство, Чжань-гэ. Я заберу тебя туда, отдам тебе всё. Кто может нас остановить?
Сяо Чжань выпивает. — Мне проще собраться с мыслями, когда пишу от руки, — поясняет журналист. Сяо Чжань одобрительно хмыкает. — Я тоже таким был, — говорит он, — когда рисовал. «Лжец, — шепчет голос в его голове. — Ты совсем не изменился». — Художник! — Журналист наклоняется вперёд и кладёт один локоть на стол. — Кто-то, кого бы мне следовало знать? Сяо Чжань вежливо улыбается ему и качает головой. — Не особо известный, мне жаль вас разочаровывать. Хотя, вероятно, вы могли бы найти мои работы, если бы знали, где искать. Сам Сяо Чжань хранил значительное количество своих работ разбросанными по всему миру в полуразрушенных домах. Те, на которых были изображены особенные глаза. Он так и не смог уничтожить эти картины, но он прикрыл их, хорошо спрятал и убрался от них как можно дальше. Как будто это могло что-то изменить. — Так вот как вы с ним познакомились? Он позировал для вас? Сяо Чжань фыркает. Не в насмешку, ведь мужчина ошибается лишь частично. Это просто мягко сказано, слишком тривиальное описание их взаимоотношений. — Я хотел, чтобы он позировал, с того момента, как впервые увидел его, — говорит Сяо Чжань, отводя взгляд, сосредотачиваясь на неясном свете, исходящем из мутного окна. — Он был самым красивым человеком, которого я когда-либо видел, и я даже не обратил внимания на его имя. Мы познакомились только спустя какое-то время через общего знакомого…***
— Это Ван Ибо. Он играл в пьесе, которую мы смотрели в прошлом месяце, помнишь её? Сяо Чжань помнит. Он не смог бы рассказать, чем она закончилась, но он помнит Ван Ибо. Он выглядит по-другому без тяжёлого слоя грима, но глаза… Глаза всё те же. Ресницы у него длинные и изящнее всех, что Сяо Чжань видел у людей, а его глаза завораживают: на изысканном лице они словно написаны аккуратной кистью. Звериные, пожалуй, как у кошки. Зверь, что смотрит на тебя так, будто читает твои мысли. — Несправедливо, — говорит Ван Ибо. Его голос вновь поражает Сяо Чжаня. В этот раз он более приглушённый. Чистый, словно гладь горного озера, и его мужественность контрастирует с гладкой кожей и пухлыми губами. Сяо Чжань пытается отвести взгляд и посмотреть на остальных друзей за столом в таверне, чтобы никто не заметил его пристального взора, но они тоже смотрят на Ибо. — Вы все видели, как я выступаю, а ваших умений я так и не увидел. — Нет, нет, мы не на твоём уровне, — возражает один из друзей Сяо Чжаня по правую руку от него — его имя он давно позабыл. (— Я не так уж сильно отличаюсь от вас, — говорит он журналисту. — Кто с точностью может вспомнить те дни, когда они и людьми-то ещё толком не были?) — У Сяо Чжаня высокопоставленные покровители, — добавляет ещё один из его друзей, чьи щёки раскраснелись от выпивки. — Если кто и находится на уровне Ван Ибо, так это он. Сяо Чжань привлекает к себе всё внимание Ибо. Тот сидит прямо напротив, положив руки на стол, и, чуть наклонившись вперёд, смотрит на Сяо Чжаня немигающим взглядом. — Это правда? Покажешь мне? — Конечно, — отвечает Сяо Чжань, а внутри у него всё сжимается. Весь его круг общения состоит из художников или людей, ценящих искусство, но Ибо… Он отличается. Это заметно в тканях его одежды, в вышивке, в мелких деталях. Он что-то иное, из места, что неизвестно. Что-то волнующее. Сяо Чжань знает, что они все так думают: он видит это в том, как они смотрят на него.***
— Их намерения… — Они хотели, чтобы я с ним переспал, — без тени смущения произносит Сяо Чжань, отпивая виски. Ибо бы его возненавидел: слишком крепкий, оскорбительно для чувств. — Он разбирался в разных видах искусств: музыке, танцах, актёрском мастерстве, и они предполагали, что он также разбирается и в искусстве любви, в то время как я… Что ж, не особо. — Почему не женщина? Сяо Чжань тихо смеётся. — Ни одна женщина не была столь красива, как он. Думаю, мы все на этом согласились. Я бы не удивился, если б кто-то из них попытался урвать его себе, не будь он так увлечён мной. — Так он был заинтересован в вас с самого начала? Сяо Чжань крутит свой бокал, прислушиваясь к звону тающих кубиков льда. — С момента, как мы оказывались в одной комнате, мы смотрели лишь друг на друга.***
— У Сяо-лаоши выдающийся талант, — произносит Ван Ибо и не касаясь ведёт пальцами по последней работе Сяо Чжаня. Это простой пейзаж без большого количества деталей, но, как и в случаях с другими работами, Ибо осыпает его комплиментами. — Чтобы с таким мастерством выполнить такую работу, сколько времени тебе потребовалось, лаоши? Я бы никогда не смог так сделать. — Мы оба знаем, что ты можешь выступать намного дольше, чем я могу рисовать, — говорит Сяо Чжань, делая маленький глоток чая и опуская голову. Он старается не позволить гордости от слов Ибо расцвести в своей груди. — Играть на музыкальном инструменте или играть в пьесе — это совсем другое. Он слышит, как Ибо двигается, меняет своё положение. Сяо Чжань не смотрит, но всё равно видит: Ибо отклоняется назад, возможно, скрещивает на груди руки или легонько постукивает пальцем по губам, не отрываясь от работы Сяо Чжаня. — Живопись такая неподвижная, и процесс, и результат. Но работы Сяо-лаоши другие. Каждый мазок кистью отличается от других, полон смысла. Я вижу, как ветер колышет траву и тревожит речную гладь, и даже кажется, что солнце движется по небу. Но, лаоши… Сяо Чжань поднимает глаза. Ибо придвигается ближе — быстро, быстро и тихо — и наклоняется к нему, произнося: — Почему не люди? Сяо Чжань прочищает горло, ёрзая на подушке. — Я писал портреты раньше. Ибо цокает языком, кладёт на стол локоть и подпирает ладонью подбородок. Он делает скучающее выражение лица, даже осуждающее, но за те недели, что они были знакомы, Сяо Чжань уже изучил изгиб губ Ибо и блеск в его глазах. — Не те работы, за которые тебе платили, лаоши. Что насчёт людей, которых ты хотел написать? Сяо Чжань кладёт на стол руки ладонями вниз. Изучает их движения, углы. Переворачивает и складывает их вместе. В конце концов он говорит: — Люди — это другое. — Ты боишься, лаоши? Ибо протягивает к Сяо Чжаню руку и касается пряди его волос. Он так близок, что Чжань чувствует его дыхание на своей коже.***
— Он дышит? Сяо Чжань тихо смеётся, искренне забавляясь. — Он величайший в мире актёр. И иллюзионист. Может, даже один из первых. Он заставит вас видеть то, что сам захочет, чтобы вы видели. Будет дышать и улыбаться, и быть тёплым на ощупь. Сяо Чжань складывает руки вместе, переплетая пальцы, словно в молитве. — Он будет самым тёплым из всех, кого вы когда-либо знали.***
— Чего бы мне бояться? — спрашивает Сяо Чжань, он обижен и безоружен. Страшно, ужасно безоружен перед этим взглядом, таким тёмным после наступления темноты. — Того, что люди найдут в мазках твоей кисти. Твои стремления, твои самые сокровенные мысли. Ибо берёт одну из рук Сяо Чжаня в свои. Они у него большие, почти полностью покрывают руки Чжаня. На ощупь его ладонь мягкая и тёплая, не влажная или неприятная. В Ибо нет ничего неприятного, даже его цепкий взгляд. Нет, его глаза — пугающие, всевидящие — заставляют Сяо Чжаня чувствовать, будто на него каждый раз смотрят как впервые. — Я могу помочь тебе, лаоши. Знаю, я всего лишь молодой неизвестный актёр, но… — Да. Сяо Чжань обвивает пальцами руку Ибо. Улыбается, пусть даже внутри он неспокоен, пусть даже он не знает, что бы сделал, если бы Ибо не зажал его руку меж своими. Возможно, он бы поднёс одну из бледных ладоней Ибо к своим губам и поцеловал её. — Да, — он повторяет. Юные круглые щёки Ибо краснеют, когда он восторженно смеётся.***
— Вы сожалеете об этом? — Сожалею? Это слово несёт в себе столь многое. Ужасы существования, что не было существованием, жизни, что не была жизнью. Сотни лет как бесконечная ночь. В чём была разница между его наивностью до и его посредственным существованием от заката до рассвета, без мечтаний, без перспектив после? Сейчас он ясно видит мир: все грани, все несовершенства. Видит ложь до того, как лжец произнесёт её, видит контур макияжа, который пытается скрыть то, что под ним. Мир не стоит на месте, и Сяо Чжань движется вместе с ним — живёт не то чтобы в нём, но в его границах. Он видел кровь и разрушение — и видел невинность, что сохранялась год из года в цветочных лепестках, в искреннем счастье пожилой пары. Где заканчиваются его сожаления и начинается умиротворение?— Ты можешь ненавидеть жизнь со мной, но какой она будет без меня, Чжань-гэ?
— Жаль… Он сгибает пальцы, прежде чем сплести их вместе. — Жаль, что это не было моим выбором. Может, он и сформулировал это так, но то была иллюзия выбора. — Он обманул вас? Как у нас здесь говорится, дьявол — отец лжи. Сяо Чжань тихо смеётся, скрещивая ноги и откидываясь на стуле назад. — Он не дьявол. Велик соблазн так сказать, и что я был невинной жертвой. Но он никогда не лгал мне. Опускал детали, да, но потому что считал их несущественными. Потребность в крови для него — это цена, которую он готов платить за то, что имеет. Роскошь возвыситься над всеми до той степени, что становишься недосягаемым, если только сам не захочешь стать досягаемым, чтобы на тебя смотрели, чтобы тебя почитали. Он наслаждается этим, всеми острыми ощущениями. Всё о чём он мог мечтать — это жизнь, прожитая до пределов экстаза. Пока ему не захочется большего. Он никогда не перестанет хотеть, и это его самая человеческая черта.***
(— Жаль, что это не было моим выбором. Между тем, что у меня было, и тем, что он предложил, нечего было выбирать). — Хорошо получилось? Тебе нравится, гэ? Это Ибо его спрашивает, а не наоборот. Он переводит взгляд с лица Сяо Чжаня на бумагу на его рабочем столе, ёрзая на подушке и явно борясь с желанием подбежать к нему. Сяо Чжань опускает кисть и рассматривает картину несколько секунд, прежде чем сказать: — Посмотри сам, Ибо. Ибо подрывается с места, и это вызывает у Сяо Чжаня смех. Когда он опускается позади на колени, одна из его рук лежит у Чжаня на спине, прямо между лопаток. Сяо Чжаню нравится её ощущать, его собственная рука скользит по спине Ибо и останавливается на талии, когда тот устраивается рядом. После стольких ночных встреч, выпивки и обменов мнениями об искусстве близость перестала быть чем-то чуждым. Наоборот, это естественно. Художник и его муза — не общие понятия, а нечто реальное, один жаждет обнажить кистью на бумаге свою душу, другой жаждет её взять. — Это прекрасно, гэ. Тебе нравится? Сяо Чжань дёргает Ибо за длинные волосы, недостаточно сильно, чтобы сделать больно, но достаточно, чтобы тот испугался и прохныкал. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? Хочешь, чтобы я назвал тебя красивым? Ван Ибо изгибает брови, уголок его рта лукаво приподнят. Он меняет положение и кладёт ладони по обе стороны от Сяо Чжаня. Так он выглядит, словно хочет, чтобы его поцеловали. Так он выглядит, словно хочет быть тем, кто сделает следующий шаг и набросится. — Ты же и так это знаешь, диди, — продолжает Сяо Чжань до того, как Ибо успевает открыть рот. — Зачем мне это говорить? — Мне нужно услышать это от Чжань-гэ. — Каждый слог, что произносит Ибо, пропитан нежностью. Сяо Чжань сглатывает. Он ощущает себя на шатком мостике. Если он упадёт, окажется ли он таким предсказуемым, как думали его друзья? Не поэтому ли они привели Ибо в его жизнь? Но Ибо понимает его. Видит его необходимость показать в своём искусстве нечто большее, чем простое подражание миру, — изобразить красоту жизни, черты пейзажа, что являет собой и прошлое, и настоящее, и будущее. Он хочет дотянуться до всех: кто умеет читать и кто не умеет, кто упорно работает до ломоты в костях. Дать им минутку, чтобы остановиться и вдохнуть. Насладиться его искусством. Это амбициозно. Это мечта. Быть утешением, быть в помощь. Ибо понимает. Если он упадёт, будут ли в этом виноваты другие или только он сам? Ибо отстраняется от него, встаёт и возвращается на свою подушку. — Нарисуй ещё, гэгэ. Сяо Чжань смеётся, но убирает готовую работу и кладёт на рабочий стол новый лист бумаги. — Ты не устал? Разве тебе не надо куда-то идти или с кем-то встретиться? Ибо кладёт подбородок на ладонь и ухмыляется. Его волосы — длинные, наполовину убранные назад искусным украшением — идеально обрамляют тонкое лицо. — Все мои ночи твои, Чжань-гэ.***
— Это история любви? Я думал, это триллер, — шутит мистер Джонс. Сяо Чжань не отвечает на это весельем или смехом. Выражение его лица моментально действует на журналиста: мужчина отводит взгляд, делает глоток из своего бокала, прежде чем замечает, что тот пуст, и он вынужден попросить у бармена ещё один. — Как вы думаете, что нами движет, мистер Джонс? Сяо Чжань наклоняется вперёд, кладёт на ладонь подбородок так же, как это делал Ибо бессчётное количество раз. Другая рука барабанит по столу, постукивая кончиками пальцев, ногти не такие подстриженные, как были несколько минут назад. — Желание? Амбиции? Мания величия? Стабильность, если говорить о самых скромных из нас? Простая мечта о том, чтобы дожить до следующего дня? Или, может, благодать и вовсе не видеть завтрашнего дня. Его пальцы останавливаются. Мистер Джонс осмеливается взглянуть на него, в его лишённые веселья глаза. — Когда у тебя больше ничего нет, кто не живёт страстным желанием быть любимым?***
Ибо — его диди, его муза, его близкий и задушевный друг — появляется в золотых и серебряных, тёмно-синих и насыщенно-красных тонах, с макияжем и без. В тот день, когда он появляется в женской одежде, Сяо Чжань слишком остро ощущает кровь, прилившую к лицу и паху. Ибо тоже это ощущает. Нет ничего, что он бы не увидел, что не заметил бы с белозубой усмешкой. Он знает, что красив с румянами на щеках и алыми губам, с волосами, волнами ниспадающими на плечи. Он знает, но Сяо Чжань всё равно говорит ему — шепчет, когда его пальцы касаются лица Ибо так, будто это самое прекрасное произведение искусства. Когда он снимает с Ибо слои одежды, то находит под ними не нежное изящество. Этого никогда не будет, они оба знают, что Ибо угловат. Он целует его шею и чувствует, как руки Ибо сжимают его собственные, не настолько, чтобы оставить синяки, но достаточно, чтобы сказать: «Вот где я хочу, чтобы ты прикоснулся». Это придаёт смелости, он никогда не делал этого раньше, но он позволяет себе попробовать Ибо. Прикрывает рот меж его шеей и плечом, лижет и кусает. Кожа не имеет особого вкуса, только пот, а у Ибо его почти нет. Что чувствует Сяо Чжань, так это его аромат: как самая глубокая ночь, дождь, льющийся на землю, цветы, распускающиеся под лунным светом. Странно ли, что он пахнет вещами, которые Сяо Чжань находит успокаивающими? Или, может, это просто… (— Я думал, что влюблён в него. — Это всё, что Сяо Чжань говорит журналисту. Не самые детальные подробности, вовсе нет. Это он хранит в своей голове. Живо проигрывает их, как только закрывает глаза). Ибо учит его, как заниматься любовью. Он молод, но знает больше, и на мгновение Сяо Чжань чувствует, что разочарует его. Что он видел? С какими людьми он встречался? Молодой и сведущий в языке занятий любовью, направляющий пальцы Сяо Чжаня внутрь себя, чтобы раскрыться. Это похоже на искусство: Ибо распростёрт под ним, красные губы смазаны, его одеяние распахнуто и раскинуто вокруг него как распустившийся цветок, в то время как Сяо Чжань растягивает его для себя. Это история любви? С помощью масла, что принёс Ибо, Сяо Чжань проскальзывает внутрь; всё его тело раскраснелось и пылает. Каждое слово, что срывается с губ Ибо, такое сладкое — поэзия, музыка для его ушей, и голос Ибо громок в стонах. Это незабываемый первый раз — не та история, которую можно рассказать друзьям за выпивкой и смехом. Воспоминание, как Ибо с улыбкой на лице произносит его имя, преследует Сяо Чжаня годами. Было ли это всё притворством, ловушкой, ложью? Неужели это было ничто по сравнению со всеми ужасами, что произошли потом? Ибо обхватывает его лицо обеими руками, целует, прежде чем забраться к нему на колени, позволяя войти в себя полностью, танцуя для Сяо Чжаня, в то время как тот просто лежит на спине и видит самое прекрасное из человеческих лиц. Это история любви? (— Той ночью он обратил меня, — говорит Сяо Чжань). — Чжань-гэ, — произносит Ибо, двигаясь на стволе своего любовника. — Ты хочешь увидеть мир со мной? Сяо Чжань кивает, откидывая голову назад, и ощущает, как подступает второй за эту ночь оргазм. Чувства переполняют его, он словно горит — он никогда не хочет переставать гореть. Ибо наклоняется к нему ближе, целует подбородок. Его губы холоднее, когда они не целуются, поэтому Сяо Чжань перемещает свои руки с бёдер Ибо на его лицо и притягивает того для поцелуя. Он томный, в нём слишком много языка, и Сяо Чжань почти забывает дышать. — Я дам тебе выбор, Чжань-гэ, — задыхаясь, говорит ему в губы Ибо. — Мы можем никогда больше не встретиться после этой ночи. Ты сохранишь свои картины, а я сохраню свои воспоминания о тебе. Ибо откидывается назад, позволяя Сяо Чжаню взять контроль и толкаться в себя; их голоса звучат в унисон, говорят на языке влюблённых обо всём и ни о чём, когда они одновременно кончают. Тела прижимаются одно к другому, и некогда рассеянные мысли вновь медленно собираются вместе. — Чжань-гэ, — говорит Ибо, приподнимая бёдра, чтобы тот выскользнул из него. — Чжань-гэ, — зовёт он и тянет Сяо Чжаня за плечи в безмолвной просьбе. Чжань, всё ещё потрясённый и задыхающийся, садится, упираясь обеими руками в пол, чтобы сохранить равновесие. — Посмотри на меня. Разве мог он когда-нибудь смотреть на кого-то другого? Должно быть, он сказал это вслух, потому что Ибо усмехается, прежде чем снова становится серьёзным. — Чжань-гэ. Что ты выбираешь: свою нынешнюю обычную жизнь или мой мир? Никогда это не было выбором. Как только он впервые нарисовал Ван Ибо, Сяо Чжань понял, что тот всегда будет на его картинах. Даже в виде тени, даже в виде точки, в виде цветка или звезды, или луны. Потерять его было бы… Что ещё могло бы его сердце нарисовать вновь? В те ночи, когда он не мог видеть Ибо, Сяо Чжань боялся: боялся, что он вообще перестанет рисовать, если не сможет любить его. (— Он никогда не лгал мне). — Ты. Я выбираю тебя. Кажется, это то, что Ибо хотел услышать. Снова появляется усмешка, но в этот раз она другая. Сяо Чжань не настораживается и не обращает внимания на все детали: он думает, что к этому времени уже знает Ибо. Его выражения, как его озаряет радость. То, что появляется на его лице прямо перед тем, как он склоняется, скрываясь из поля зрения Сяо Чжаня, не радость. Это своего рода ликование, в его глазах оно острое, как бритва. Тени, отбрасываемые свечами в их комнате, становятся темнее. Глаза Ибо, которые ещё минуту назад блестели от слёз, сужаются, ловя жёлтый отблеск пламени свечи. Сяо Чжаню кажется, что его зубы меняются, но уже слишком поздно. Ибо сжимает его плечи, ногти впиваются в плоть Сяо Чжаня, а его зубы пронзают кожу на шее. Сяо Чжань вздрагивает, задыхается, пытается оттащить Ибо, но у него нет сил. Не после того, как Ибо утомил его. Как не было сил и раньше, и никогда не будет впредь. Как только Ибо решает кем-то завладеть, он никогда его не отпустит. Сяо Чжань падает навзничь, ударяется головой об пол и видит под веками звёзды, но эта звёздная ночь внутри него багровая. Ибо высасывает из него кровь, и это чувственно, другое сексуальное пробуждение. Ибо, кажется, наслаждается этим, притираясь ногами о Чжаня, прижимая его руки к полу — возбуждённый, но Сяо Чжань не чувствует, чтобы у кого-то из них встал, даже если они пылают. Горящая кожа, кипящая кровь. Пальцы Ибо переплетаются с его пальцами, крепко сжимают. Они занимались любовью вот так, но сейчас Ибо держит его, контролирует его. Всё, что было раньше, кажется сном — прекрасным, но без начала и конца, без границ и смысла. От укуса он всё глубже погружается в беспамятство. Его тело выгибается от ощущений, даже когда он слабеет, беспомощный под весом Ибо. Ибо мурлычет, вытаскивая зубы, и облизывает отметину, которую он только что оставил. Сяо Чжань остывает, пока Ибо целует его шею, дышит на рану. Он чувствует, что вот-вот умрёт. Он моргает, чтобы избавиться от размытости перед глазами. Видит, как Ибо подносит своё запястье к губам, но не может понять, что тот делает, пока это самое запястье не прижимается к его собственным губам, влажное от чего-то большего, чем поцелуй. — Пей, — говорит Ибо. Сяо Чжань отворачивается, и Ибо цокает языком от нетерпения, которое так нравилось Чжаню раньше. — Не упрямься, Чжань-гэ. Пей. Рукой Ибо держит голову Сяо Чжаня, запястьем прижимается к его губам. В водовороте своих мыслей Чжань чувствует неправильность всего происходящего. Как воздух перед бурей. Но в момент, когда он глотает кровь Ибо, ударяет молния, прошивает его насквозь. Кожа Ибо на вкус никакая, но кровь его сладкая. Резкий, насыщенный вкус, каким никогда не будет алкоголь. Он пьёт и не замечает, как его тело двигается: бёдра отрываются от пола, словно они снова любовники. Ему кажется, что Ибо смеётся, говорит, что-то обещает ему, обещает ему всё. У него яростно выхватывают запястье. Тело Сяо Чжаня тянется за ним, пытается снова схватить, но Ибо толкает его обратно на пол. От такой жестокости должно быть больно. Боли нет. У Чжаня кружится голова: его затягивает под воду, под всю эту кровь. Он чувствует ласкающие его руки Ибо. Это последний раз, когда он был нежен. — Засыпай, — говорит Ибо. Сяо Чжань засыпает.***
Его глаза резко открываются. Он в своей комнате, погруженной во мрак. Его шея больше не болит. На самом деле всё его тело чувствует себя отдохнувшим, словно он проспал долгую и спокойную ночь. Суставы хрустят, когда он сгибает пальцы на руках, когда приподнимается, чтобы сесть на постели. Он осматривает себя, обнажённого под одеялами. Он видит… Он не должен видеть себя столь чётко. Не без единого источника света. — Наконец-то, Чжань-гэ. Его голова резко поворачивается в сторону, и да, Ван Ибо здесь. Он ясно видит его, снова одетого, видит его светлую кожу и распущенные волосы. — Что случилось? — спрашивает он, но Ибо только тянется за кучей одежды, что лежит в стороне, и бросает её Сяо Чжаню на колени. — Не думал, что это займёт столько времени. Нам нужно идти, пока ты не очень голоден. Сяо Чжань одевается, всё пытаясь заполнить пробелы в своей памяти, но ничего не выходит. Кажется, он действительно чувствует голод. Притупленное чувство пустоты, что исходит будто из самой его сути. — Куда мы идём? Ибо, уже на полпути к двери, поворачивается на каблуках и улыбается: — Куда же ещё, Чжань-гэ? На пир. Сяо Чжань следует за ним: что ещё он может сделать? Когда он открывает дверь, мир изменился. Его собственный дом, в котором он жил годами, все уголки, за которыми он наблюдал часами в поисках вдохновения, приобрели другой цвет. Как будто всё покрыл слой свежей краски: его дом, его вещи, сам свет и тьму. Когда они выходят из дома, Сяо Чжаню приходится крепко зажмурить глаза, затем он снова пытается посмотреть на звёзды, что сияют в небе драгоценными камнями, и на форму каждого камешка и насекомого на земле. Ночь — шедевр, очерченный большим количеством деталей, чем человек мог бы надеяться воспроизвести. Ночь громка и тяжела. Как я здесь оказался? Ибо ведёт его знакомой дорожкой, кланяется знакомым лицам. Бордель, который они оба часто посещали, выглядит точно так же, но это другое измерение звуков и запахов. От этого места разит, и обилие запахов враз атакует Сяо Чжаня. Пока их проводят внутрь, в их собственную комнату, Чжань чётко слышит каждую песню, каждый инструмент за стенами, он слышит каждый разговор, каждый смех. Это ужасно, отвратительно. Он хочет уйти… — Вот, гэгэ. Я попросил для тебя самую молоденькую. Сяо Чжань не знает, когда он садится или когда приходит девушка. Она кажется робкой, хотя Чжань знает, что в этом доме работают только самые способные девушки. Она наливает им вина и садится на своё место перед столиком с цинем. Ибо берёт свою чашечку и выпивает алкоголь. Сяо Чжань не может пошевелиться: его взгляд прикован к шее девушки. — Хотите, я вам сыграю? Сяо Чжаню кажется, что он соглашается, и девушка начинает играть. Это красивая песня, она заглушает всю какофонию снаружи. Он чувствует вибрацию каждой струны, слышит паузы в дыхании девушки. Слышит, как бьётся её сердце. Ибо поднимается из-за спины юной проститутки — Сяо Чжань совершенно упустил его движения — и касается её волос, откидывает их на одно из её плеч, оставляя другую сторону шеи полностью обнажённой. Ибо прижимается к ней носом, и она склоняет голову набок. Девушки в этом доме не такие, Сяо Чжань знает. Но она податлива, неподвижна. Её пальцы всё ещё аккуратно перебирают струны, и мелодия ни разу не прервалась. — Как думаешь, мы похожи, Чжань-гэ? Ибо поднимает глаза на Сяо Чжаня, прижимается щекой к щеке девушки. Они не похожи. Губы Ибо сегодня бледны, в то время как девушка раскраснелась, румяная, как цветок. Песня заканчивается, и Сяо Чжань берёт протянутую к нему руку Ибо. Чжань продолжает терять счёт времени, терять самого себя. Столик с цинем сдвинут в сторону, скорее всего, Ибо. Какофония звуков всё ещё слышна, но сердцебиение девушки громче. Вскоре оно поглощает все звуки, даже шёпот Ибо, когда тот притягивает Сяо Чжаня ближе, ближе…***
— Это было ваше первое убийство? Сяо Чжань качает головой. — Я не смог. Мне удалось остановиться, когда я понял, что происходит, и он закончил это. И избавился от её тела — Мадам ничего не узнала. Выдумал историю, как та сбежала. В рассказах он хорош так же, как и в актёрской игре. Он должен быть в них хорош, иначе не прожил бы так долго, питаясь так часто, как он это делал. — Так каким оно было, ваше первое убийство? Сяо Чжань улыбается, так же горько, как горек и его напиток.***
— Ибо, пути назад не будет.
— Его уже нет, Чжань-гэ. Неужели ты не понимаешь?
Они прогуливаются с дочерью купца по её саду. Она прекрасное создание. Из тех женщин, что вдохновляют сердце художника на тысячи работ. Сяо Чжань никогда не мог черпать вдохновение из кого-то вроде неё или кого-либо ещё. До того, как встретил Ибо. Он идёт с ней. В доме Ибо соблазняет её отца. Скоро он и его дочь будут мертвы, и это всё вина Сяо Чжаня. Ибо будет смеяться над ним, над его неспособностью выпить последнюю каплю. А потом разозлится и начнёт ругаться. Его перепады настроения, его слова о смерти как о какой-то несущественной вещи — Сяо Чжаню страшно от этого, так страшно. И он совсем один. До того, как закончится ночь, Ибо поцелует его и пообещает ему новое завтра. Где-нибудь в другом месте, месте, что он ещё не рисовал. До того, как закончится ночь… Сяо Чжань целует шею девушки. Он ничего не чувствует, ничего не ощущает. Сможет ли он когда-нибудь чувствовать что-то вновь? Как в ту ночь, что могла быть столетия назад, но на самом деле прошли лишь недели. Когда он впервые поцеловал Ибо. После этого всё их время, проведённое вместе, было с привкусом крови. Сяо Чжань сопротивлялся безжалостной хватке Ибо не потому, что не хотел его, а потому, что хотел ту ночь. Что была до. Когда Ибо его накрывает, тёплый от выпитой крови, и Сяо Чжань ненавидит его. Когда Ибо его целует, сверкает желтизной глаз, искренних в своей дикости, и Сяо Чжань любит его. Чжань целует пульс девушки. Открывает глаза и видит: по траве прыгает кролик, белый и пухлый. Ибо требуется всего несколько секунд, чтобы появиться на крики девушки. Сяо Чжань ничего не может сделать, когда Ибо сворачивает ей шею, как и ничего не мог сделать, чтобы успокоить её, когда с его подбородка капала кроличья кровь. — Ты пытаешься нас прикончить? — шипит Ибо. — Давай! Оповести всю округу! Посмотрим, как ты сможешь остановиться, чтобы не поубивать здесь всех! Впервые в жизни Сяо Чжань теряет голову. В ту же секунду он прижимает Ибо к земле, руками сжимая его горло. — Почему ты сделал это со мной? Почему превратил меня в это? Сжимая горло ещё крепче, Сяо Чжань плачет или что-то сродни этому: его глаза влажные, и он не знает от чего. И только когда кровь капает с его лица на щёки Ибо, он видит его карие глаза. Красные губы Ибо открываются, когда он задыхается. На мгновение Ибо выглядит как тот мальчик, которого Сяо Чжань встретил в первый раз. На мгновение отчаявшийся, одинокий, Сяо Чжань не может вынести его потери. Он отпускает его, опускается рядом на землю. В ночи раздаётся чистый смех, не совсем издевательский, но он всё равно ранит. Пронзает насквозь, в самое сердце. — Сяо Чжань, вот почему я обратил тебя. Сейчас ты живее, чем был когда-либо прежде. Чжань закрывает глаза. Сосредотачивается на шорохе листвы вокруг него, сердцебиении животных в глубине леса, что раскинулся за домом купца, — всё громкое, резкое, оглушающее. Он отворачивается от Ибо, открывает глаза и видит: мелкие травинки, насекомых, что выходят в ночи, частички пыли в воздухе. А самое главное — освещающую всё вокруг красную луну. Полную и красную, как кровь у него во рту. — Теперь ты понимаешь, Чжань-гэ? Ибо касается его щеки, заставляя Сяо Чжаня повернуться к нему лицом. Он по-прежнему прекрасен, залитый лунным светом. По-прежнему семнадцатилетний, несмотря на пройденные столетия. Он всегда будет прекрасен, всегда будет семнадцатилетним. И он всегда будет с Сяо Чжанем. — Теперь это твой мир. Наш. Сяо Чжань ненавидит его.***
— Так вы жили с ним? Или же… — Да, — кивая, отвечает Сяо Чжань. — Я остался с ним. — На сколько? — Около двух столетий, прежде чем мне удалось сбежать. — Как? Как вы это сделали? И на что это было похоже, быть с Диди? Может ли Сяо Чжань ответить? Может ли он обнажить душу в этом гадком лондонском пабе перед этим наглым человеком, что залпом выпивает его историю, как выпивает самый дешёвый алкоголь, которым не может насытиться? Перед тем, кто уверен, что сможет выжить, чтобы рассказать эту историю? Сяо Чжань уже обнажал свою душу. На сотнях холстов, на протяжении сотен лет. Жёлтые, как у кошки, глаза. Светлая кожа цвета самых дорогих шелков. Однажды он нарисовал его в солнечных лучах — отчаянная мечта. Это история любви? Он открывает рот, чтобы что-то ответить, но улавливает на заднем фоне имя в выпуске новостей. — …расследование всё ещё продолжается, но мы с сожалением подтверждаем смерть любимого китайского айдола Ван Ибо, ему было всего 22 года, больше всего он известен… Мир, который, казалось, он знал, и чувства, что, он думал, сжёг вместе с домом двести лет назад, разваливаются на руины. Диди.
