Трудный возраст

Когда он поцеловал Олега первый раз в темноте детдомовского коридора под шум и ор из актового зала, тот не ответил — только схватился за сережину руку у себя на шее. Губы коснулись губ на мгновение — Сережа замер, не зная, что сделать. Ощутив, как судорожно чужие пальцы впились в запястье, Разумовский отпрянул быстро и испуганно, сердце грохотало в груди, и пьяные мысли вдруг ударили в голову виной случившегося — ты с ума сошел?! — Серый… — Олег тяжело выдохнул, смотря прямо в глаза, — ты зачем?.. — Я… — Разумовскому казалось, что сейчас слезы выступят от наступающей паники. Как он мог так с Олегом поступить — с лучшим другом. Одурел от блейзухи за корпусом, накурился с трех сигарет?! Волков сейчас ему все скажет — все, что сейчас о нем узнал. Сережа сам себе не мог ответить — ну, зачем… Просто вот так — Волков танцевал в зале, хватал Сережу за руки в темноте, изредка вспыхивающей разноцветными огнями, под куранты орал на ухо, опаляя жарким дыханием, чуть ли не касаясь губами — с новом годом я тебе желаю серый я тебе желаю нас! Нас так нас. Сережа вот так не хотел — Сережа хотел просто — пойдем подышим пошли покурим да просто постоим как-то шумно. И вдруг — остановился посреди коридора, и все — в голову било пьяное веселье, желание, любовь — все в этот ебаный поцелуй. И сказать было нечего. Только если — я кажется пидор только олег ты не уходи давай как раньше я ничего я просто я просто я Из ступора вывел голос Олега, тот уже отошел на несколько шагов, направляясь все еще к выходу. — Пошли. Покурим. Курили молча. Олег от ощущения обветренных потрескавшихся губ на своих словно не мог распробовать сигарету — весь фильтр измял. Продувало на морозе в одной рубашке, у Сережи пальцы и кончик носа краснели от холода. — Олег, прости, — Разумовский выпалил на одном выдохе, чтобы не дать себе шанса сорваться и не договорить. Надо было сказать, надо было показать — все нормально пожалуйста давай еще дружить пожалуйста не думай что все ненормально что я ненормальный. — Не извиняйся… — Олег боялся смотреть на Сережу, шаркая ногой по обледеневшему небольшому сугробу. И больше ничего. Жили словно и всегда так было — утром пошли на лыжах, вечером в шахматы играли, почти ночью шли до душевых — Олег разделся как обычно, потом оделся как обычно. А потом в последний день каникул вдруг: — Смотри, — Олег, ухмыльнувшись, покачал перед сережиным носом связкой ключей, — от чердака. — Ого, — Разумовский заулыбался добыче, хоть пока и не было ясно, зачем она нужна. — И что будем делать? — Увидишь, — загадочно улыбнулся в ответ Волков. Решают, что ночью. Вылезают из кроватей после ночного обхода Люды, натягивают свитера, чтоб потеплее, самое сложное — по узкой чугунной лестнице бесшумно и быстро. Олег подсаживает и подтягивает, Сережа чувствует себя неловко. На чердаке сыро, холодно, немного продувает сверху. Разумовский ежится, обнимая себя за плечи. У него в слабых отсветах фонарей из единственного окна красиво блестят глаза, и словно светятся почти незаметные при свете дня ресницы. — Ну? — он все еще улыбается. Если Олег что-то задумал, то тайну хотелось попробовать целиком и на месте, поэтому весь день Сережа не спрашивал ничего, но теперь не было никакого терпения. Он быстро обернулся, пытаясь рассмотреть, что вокруг — вдруг ответ на виду. — Серый. — Олег подошел близко, почти нос к носу, и Разумовский чуть отступил, смутившись. — Помнишь, — он глубоко вдохнул, ощутив вдруг странное волнение, — ты меня поцеловал? Сережа глупо кивнул, чувствуя, как в груди разрастается тревога. Зачем Олег это вспомнил сейчас? Казалось, сложившийся негласный уговор прост — делаем вид, что ничего не было. — Я тебе нравлюсь? — у Олега жаром заливало шею от таких вопросов, но он думал об этом всю неделю — и не смог больше. Надо было у Серого все узнать. Не мог же он над ним так пошутить. Или проверять его. Или еще что-то… Или, может, просто пьяный был вот и… — Я не знаю. Олег чуть отошел, почувствовав себя идиотом. Блять. Но Сережа, испугавшись всего и окончательно, ухватился за друга, не давая уйти. Олег свою руку аккуратно, но твердо убрал. — Если не знаешь, зачем так сделал? — Волков от осознания собственной обиды еле-еле сдерживал на самого себя злость — идиот, навыдумывал. Сережа набрал в грудь побольше воздуха, чувствуя, как начинает все дрожать внутри, как скребется в солнечном сплетении. — Олег, — прикрыл глаза и выпалил как на духу, — я в тебя влюблен. Влюблен — так по-девчачьи, так уродливо, как в книгах по литре — влюблены только жалкие барышни, умирающие в конце. Нормальные парни не влюбляются, тем более в своих лучших друзей. Но Сережа по-другому не мог сказать: ты мне не нравишься, Олег, ты мне не интересен, Олег, мне тебя не хочется, Олег — я в тебя просто влюблен всю свою жизнь, кажется. Все как в книжках, Олег, — вот сердце трепещет в груди, как птичка, когда касаемся пальцами на озере, когда упираемся голыми коленями, сидя на кровати, вот пульс — бьется на шее, аж дышать трудно, когда ты близко так на ухо на алгебре — погнали на уделку я такую кассету нашел может сегодня на залив, да что угодно еще. И вот — слезы капают ночью в ржавую раковину туалета, остается вгрызться в кулак, чтобы, не дай боже, в голос, — сегодня дискотека, восьмой класс, и впервые как у взрослых, и Ксюша Лихачева целует Олега Волкова прямо в зале. Олег потом бросает на ухо на алгебре через два дня — да ну ее эту катю с ней скучно как-то — и дышать снова больно. Это значит — буду интересным, чтобы не услышать никогда про себя так. Буду интересным, умным, веселым — всюду, Олег, за тобой буду, потому что вот же, ну, как в книжках — хочется погладить по волосам, хочется прижаться к плечу, хочется поцеловать. Хочется поцеловать. За что Ксюше, блять, Лихачевой олеговы поцелуи?! Сережа ее интереснее — и всяко Олегу это показывает — я вот это придумал вот так могу вот здесь решил а еще сейчас расскажу узнал кое-что. Вот так, Олег, не нравишься ты мне. Ты Ксюше Лихачевой нравился, а мне — ты любишься. Олег молчит, у Олега замирает в груди, щекочет где-то за ребрами. И, что с этим чувством делать, Олег не знает. Сережа ему — я в тебя влюблен. А он с чего это взял? За что Олега любить-то? За что влюбляться? Когда Серый его в коридоре целует, кажется, — смеется, пробует, развлекается. Невозможно же... вот так. — Только, пожалуйста, — Разумовский вдыхает, не позволяя голосу дрожать, — не бросай меня. Мы же друзья? Я… я никогда так больше. — Еще чуть-чуть и вырвется всхлип, и Сережа отворачивается, замирает, не моргая, не хватало еще перед Олегом разреветься, как брошенная девка. — Повернись… — у Олега голос глухой. Разумовскому от этого тона не хочется никуда поворачиваться. Хватит этих допросов унизительных. Пусть уходит молча, и все тут. Но Олег хватает сам за локоть, разворачивая. — Ты че несешь? — он по-другому хочет, но слова не могут сложиться, в груди все горит, щеки горят. — Серый?! Ты че думаешь, я тебя брошу?! Да я… — Волков дышит запальчиво, бегая по Сереже взглядом — у того ресницы блестят, и чуть дрожат губы, но смотрит он прямо, в глаза. — Я… Я о тебе каждый день думаю…кажется, всю, блин, жизнь… — Это не так, как… — Разумовский борется с желанием схватить Олега за руку снова — так спокойнее. Как в детстве, когда Люда приходила орать или когда отчитывал Иваныч за что-то — схватиться за Олега — и уже не страшно совсем. — Как что?! — Это не так, как я о тебе. — Сереже так стыдно. Он это от разогнавшейся запальчивости говорит. Говорит и все — сначала чувствует, с какой силой хватают за плечи, потом спиной — холод и сырость деревянной обивки, и, если Олег сейчас отпиздит его здесь, это будет заслуженно, но вдруг: — Я привел нас сюда, чтобы мы целовались еще, — Олег быстро ткнулся куда-то в уголок сережиного рта распахнутыми горячими губами, — чтобы услышать, что, — прижимается теперь рот в рот, — что это все не случайно, а ты… — он выдыхает так жарко, что у Сережи все схватывает в животе, — а ты, блять, со своим «не знаю»… Целуются ярко, хищно — Олег прихватывает зубами, Сереже почти больно, и так хорошо — целуй, как угодно! Слюна теплая и вкусная — словно в ней весь Олег, словно этот вкус — и горячая рука на колене на уроке, и жаркое дыхание, и ледяные ступни под одним одеялом, и черные-черные глаза секунды назад — вот в этом вкусе все. Сережа касается языком наугад и — ах — от первого настоящего прикосновения словно срывает тормоза. Разумовский хватает Олега за шею — ближе, еще ближе, — так мечтал, так этого хотел. Олег грубо толкается горячим влажным языком, сплетается, лижет — подбородок весь мокрый, становится жарко, горит в груди, горит внизу, в животе. Когда горячая ладонь пробирается под свитер и футболку, Сережа вдруг пропускает стон прямо в поцелуй, и отрывается, испугавшись сам себя, — дыхание сбилось, Олег лижет в тяжело хватающий воздух рот — в губы, зубы, вылизывает уголки — я весь твой, я тебя всего расцелую. — Боже, — Сереже кажется, что голова кружится, он чувствует, как олеговы пальцы скользят от груди к ребрам и обратно. — Что ты… — он выдыхает, обрывая стон собственной рукой, хватается за рот, когда Олег целует в шею, а потом — боже, блять — кусает. Разумовский чувствует, как тот жмется бедрами, и даже представить боится, что можно… можно когда-то и там Олега поцеловать. — Серый… — Волков скользит у уха, убирает быстро лезущие в рот волосы, зарывается пальцами, уводит руку к затылку, и Сереже мурчать хочется от этих ощущений, — я думал… так просто не может быть. Олег чувствует, как все дрожит внутри — это либо сон, либо они оба сошли с ума. Тот поцелуй в коридоре — как бред сумасшедшего, как шутка идиота, как издевка дьявола. Теперь — — Я даже представить не мог… Серый чуть уходит от касания — отодвигается, смотрит в глаза, у него лицо горит — Олег чувствует скользящей теперь у щеки рукой. — А я чего только не представлял. — Тогда, — Олег чуть качнулся вперед, касаясь острого птичьего носа своим, — представь, что так всегда будет. Пусть тоже сбудется.