Трудный возраст

Лежа в уже нагретой кровати февральской ночью, Олег не может заснуть. Олегу думается — все как-то резко меняется. Теперь — поцелуи в темноте коридора на пятом, ночью в туалете, и самое желанное — быстро в комнате, пока никого нет и светом заливает все, и видно, как Сережа краснеет скулами — словно украли это прикосновение. Разумовский смущается и прячется от голодного взгляда Олега сразу после — он не может насмотреться, и так, и этак вглядываясь в такого, нового Сережу. Но тот проводит рукой по лицу, смахивает волосы, прикрываясь, отворачивается в окно — прекрати не пялься олег ну пожалуйста. Там, на чердаке, берет такое сумасшествие — поверить невозможно, что это происходит — что они касаются друг друга вот так, что теперь это все можно и что это…ну… Что они, получается, совсем уже не друзья. Что Сережа в него влюблен. У Олега от этой мысли мурашки бегут по рукам — он жмет одеяло к груди и не может не отдаться этой ночной фантазии — словно в комнате нет никого и вообще даже кроватей нет холодно и они остаются вдвоем в темноте на кровати а еще лучше на огромной кровати — еще же ни разу не было вот так — не повалить Сережу на жесткие доски, не прижать к холодной стене, к скрипящей перегородке кабинки — а вот так, ну, по-настоящему, как в кино — опустить на мягкую кровать, даже, ладно, — Олег с собой мысленно договаривается — вот на эту хотя бы, скрипящую пружинами и продавленную за столько лет, кровать. Олег чувствует, как в груди все клокочет от мигом накрывающих чувств — от…злости даже. От обиды — за что им вот так, среди этого всего. Он поворачивается осторожно — Сережа напротив спит, аккуратно положив ладонь под щеку. Глаза уже свыклись с темнотой, и в слабых отсветах из окна виден его колкий силуэт — острое плечо в кофте и даже изгиб спящего тела где-то под одеялом — впадинка, словно очертание талии. Но Олег знает, что от тонкой женской талии в Сереже ничего нет — под тяжелыми великоватыми свитерами и заношенными футболками только узость спины, острота ребер и такой нежный, впалый живот — от воспоминаний о тонкой ласковой коже в солнечном сплетении щекочет — так он сильно это воспоминание бережет. Неделю назад на чердаке Сережа ахает, вжимаясь спиной в металлический стеллаж, словно пытается уйти от прикосновения. Олег чувствует, как того будто судорогой пробивает — худой живот подрагивает под горячей ладонью, и Волков ведет выше — как же хочется Сережу раздеть, содрать все эти шмотки, насмотреться на его тело смело и без чувства, что сейчас кто-то зайдетувидитуслышит и разрушит все. Он прижимается горячим ртом к сережиным пересохшим губам — и скользит внутри языком навстречу жаркому выдоху. — Стой, — Разумовский мягко отворачивается, и Олег мажет по щеке, наклоняется к любимой шее, скользя — от этих редких поцелуев Сережа весь замирает, поскуливает. — Олег… Олег останавливается, отдаляясь. — Что? — вдруг он не так что-то делает, вдруг ему не нравится вовсе, и вздохи эти все… — Тебе не нравится? — Я… — у Сережи в груди сердце бьется так, что собственных мыслей не расслышать, он хватается за руку Олега на своей груди прямо поверх футболки, и не может выговорить то, чего так хочется. Но Олег руку вытаскивает, убирает, чуть отходя. — Говори, Серый. Сережа чувствует, как пересыхает во рту мгновенно, как горит все — жарко в груди, жарко щекам и словно руки чешутся — это у него часто, если волнуется, но сейчас… сейчас другое совсем. Еще чуть-чуть и болью схватит все внизу, так невыносимо тянет возбуждением и желанием, как никогда еще — даже когда Олег первый раз кусает за мочку, а потом вылизывает за ухом, убирая постоянно лезущие волосы, до первого заглушенного собственной рукой стона — даже тогда не так было. Это с быстрой стыдной дрочкой в туалете не сравнить и с раздражающим порой утренним стояком тоже. Это совсем другое — словно сейчас до кончиков пальцев пройдет напряжение, и он коснется Олега — а тот все, все поймет, все поймет. Сережа косится на него жалобно — слабый свет падает из маленького окна, освещая напряженное лицо и поблескивающие темные глаза. Вдруг накатывает смущающий страх — как Олегу сказать? А если Олег такого не хочет? И вообще — одно дело вот так — целовать, гладить… другое… — Если тебе неприятно, так и скажи, — Олег стоит, не двигаясь, и смотрит так же — прямо и в глаза, с готовностью, — и я не буду…ну…трогать так. Это еще сильнее пугает. — А тебе? — Что? — Тебе приятно? — от напряжения пальцы начинают подрагивать, и Сережа шагает вперед, в попытке снова поймать теплую ладонь. Волков смотрит как будто с удивлением, но не отступает.. — Что за вопросы тупые? — хмурится, чувствует, как жар приливает к лицу. Что за вопросы тупые?! Олег сам себе вторит возмущенно — неужели Сережа его не чувствует совсем — вот же он — только позволь только разреши — вот же он — я бы тебя всего я бы как самое ценное я как к самому важному. Олег о себе такого не знал даже, думалось всегда — нежности это для девчонок, для тупых фильмов, для книжек этих, про прошлое. А у него, у Олега, вместо нежности вот — мозоли, костяшки сбитые, ну и… Серого по плечу потрепать. А теперь вот. — Приятно. Сережа целует как будто тонет — цепляется за олеговы плечи, жмется всем телом, притирается осторожно бедром, но от касания уходит. Олег хватает за пояс штанов резко — и разом чувствует все. Даже в поцелуе замирает. — У тебя стоит, — Олег сам не понял, зачем проговорил, но от этого вдруг происходящее становится таким глупым и четким — Сережа от него отворачивался, потому что…вот потому что — он красный весь, надеется, наверно, что в темноте не видно, дышит в рот между поцелуями, катается языком по небу, и даже не скажет или там, ну…не коснется. Волков чувствует, как собственное тело реагирует на одну только мысль — приятно схватывает в животе, как и всегда было от сережиных рук под футболкой или — когда тот касался ладонью его коротко стриженного затылка, притягивая. Сережа молчит, дышит быстро и рвано в губы. — А у тебя? — надо все сейчас узнать, вдруг у Олега не так все. А потом — боже — словно во сне — Олег стягивает быстро свитер, бросает на деревянный скрипучий пол, садится, Сережу за руки тянет — иди сюда иди сюда как я тебя здесь хочу в руки хочу в объятья хочу — Разумовский садится на колени рядом, на олегов свитер не хочется, растянут или порвут еще об незабитые гвозди…но — раз — и Олег сваливает его прямо на этот свитер, Сережа шеей чувствует, как колется шерсть — Волков убирает быстро разметавшиеся волосы, чтобы не коснулись пыльного пола… два — нависает сверху — это впервые вот так, почти по-настоящему, света совсем мало — даже эмоций на сережином лице не разобрать, только видно как чернеет распахнутый рот… три — Теперь, в не такой кромешной темноте спальни воспоминания охватывают, уводя в бесконечные фантазии. Вот Серый лежит, не зная, куда убрать руки, вот — хватает Олега за шею, почти кладет на себя и толкается бедрами жестче, через штаны все не так, не хватает… А вот — первый стон оглушает своей откровенностью, Сережа шепчет что-то, Олег не понимает, ласкает горячую нежную шею языком, кусается, так хочется, чтобы Сережа тоже его — вот так, а еще лучше — по плечам, по груди покусал. Олег отворачивается быстро к стене обратно — на соседней кровати Серый вдруг поводит плечом, ворочаясь, словно чувствует, как тут о нем вспоминают, думают, фантазируют. Олег отворачивается быстро к стене обратно и прикрывает глаза — там под темнотой век выплясывает нежность чужого прикосновения — Сережа протискивает руку меж их тел, Олег приподнимается, и чужие пальцы вдруг ухватывают его за резинку спортивок. — Мм. — Сережа вдохнуть не может от охватывающего сумасшествия, — можно? — и тут же, не дожидаясь. — Скажи, что да. Блять, это просто невозможно. Сережа спускает быстро и неловко с Олега разношенные спортивки, сталкивается с ощущением жара сквозь тонкое белье, Разумовский чувствует, что сам весь мокрый, течет, как про девчонок говорят — это, оказывается, и про него. Кожа скользит в белье от каждого жесткого толчка, возбужденная плоть упирается в штаны почти болезненно — ну давай олег трогай меня тоже вот так. Олег стонет, словно скулит — Сережа касается неловко паха, ощупывает жесткие волоски, чувствует, как запах вокруг меняется мгновенно — он такого Олега еще не знал. Задевает случайно ребром ладони тяжелый покачивающийся член, и чувствует пораженно — я тебя так люблю олег я тебя всего так люблю. — Давай, — Олег чуть двигается к ускользающей руке. Давай — повторяет себе Олег, и стыдно и так желанно сжимает себя на скрипящей кровати сквозь белье — там так уже жарко, так хочется снова на этот проклятый чердак — снова чувствовать, как Сережа водит ладонью по нему всему, а потом — Олег не выдерживает больше, иначе кончит, так и не ощутив это, и хватает чужую руку, прижимает к твердому стволу — показывает как, накрывает своей ладонью, направляя. Сережа размазывает сочащуюся смазку, ощущает под пальцами шелковую кожу, упругую головку, ребром ладони — колкие волоски. И понимает, что у самого сводит болезненно, от возбуждения начинает кружиться голова — Олег сверху такой мощный, такой красивый, как хочется его…ртом. От одной проскользнувшей мысли слюна тут же скапливается под языком, и Сережу ведет — он либо кончит себе в штаны сейчас, либо — Возьми меня, — Разумовский себя почти не слышит и повторяет, боясь сорваться голосом, — возьми меня. Так же. Олег теперь еле держится на одной руке — локоть дрожит, в глазах все мутное и так жарко — пот бежит по шее. Сережа расстегивается сам, торопливо и стыдно, так стыдно за эту просьбу, но совсем-совсем невозможно. Волков, замирая под одеялом в тишине общей спальни, спускает трусы, сжимает тяжелую мошонку. Вдруг все начинает казаться громким — он громко двигает рукой, он громко скрипит зубами, сжав челюсть, чтобы ни звука, он громко и часто втягивает воздух, шуршит одеялом и так, блять, громко вдруг скрипит кровать. Под Сережей на чердаке пол скрипит, ходят доски — Олег плюет на ладонь, но, касаясь, понимает, что от выступившей смазки вся головка влажная, и это лишает тормозов — Серый, его Серый под ним сейчас, с ним сейчас, касается его как никто и никогда и позволяет, просит коснуться его так же. — Серый, — Олег чувствует, что сил хватит еще на пару минут, дрожат мышцы, — ты такой охуенный. Это так себе комплимент, Олег хочет — ты такой каких я никогда не видел не чувствовал не знал ты идеальный ты мне нужен я тебя хочу я сейчас умру если тебя не попробую. Сережа вдруг вздыхает, словно хнычет, заходясь всем телом, сбивается с ритма, касается Олега беспорядочно, и тот — ах блять боже — у Разумовского сейчас слезы польются — убирает его руку и берет их обоих. Сразу. Вместе. Нежная кожа трется по слюне и смазке — вот-вот боже блять пиздец вот-вот да да да — Олег вжимается Сереже в шею, кусается, хватает зубами кожу до боли, чувствует, как влажные пальцы шарят под футболкой, гладят запальчиво — да да да. Волков содрогается, падая, стонет глухо — на мгновенье так пусто становится в голове, он распахивает рот и толкается языком. Сережа вздохнуть не может, чувствует, как тесно они зажаты между собственными телами, как выплескивается Олег. Чувствует, дурея, и двигается, чтобы еще еще еще, и…да да дадада блять! Серый вцепляется пальцами в любимую мокрую шею, хватает тяжелую голову, прижимается ещещеще — слюна размазывается по подбородкам, он кусается, понимает, что лопнула губа, и толкается последний раз куда-то вверх, чуть сбрасывая с себя тяжелого Олега, оставляя на его губах стон. Олег, прижимаясь горячим лбом к прохладной стене, стараясь дышать беззвучно, думает, обо что вытереть руку, и вздергивает одним движением заправленную под матрас простыню, но прежде — касается осторожно языком собственных пальцев. Олегу как будто даже стыдно, но Олег хочет точно знать — какой из двух вкусов, оставшийся на его ладони тогда, был сережиным.