Выбери меня

Star Shopping - Lil Peep

Паша был не в духе. Пашу каждый раз будто под дых ударяли воспоминания в конце зимы. Он знал, что этот день настанет, знал, что в этом году он впервые так далеко от него, а не в двух метрах. Он не любил это время, да и погода каждый раз тревожила. Забавно, что его рождения просто нет. Как и того улыбчивого парня. Все, кто его знали, продолжают быть, только иногда вспоминая в конце страшных зим о веснушках и кривоватой улыбке. Все кроме Паши, который скатился до такой степени, что ищет его губы, его с прищуром глаза в других. Не нашел в родном городе и отправился в другой, менее холодный и суровый, но даже тут так с трудом нашёл хоть немного похожего. С той же наигранной беспечностью, которой раньше Паша верил, с теми же смешками и шутками, которым маленький Павел внимал и так сильно любил раньше. Теперь он видит всё... Считывает каждую эмоцию, но не может отпустить, потому что он похож на того, кто несколько лет назад зарылся в землю, оставив нескольких ни в чем не виноватых и одного виноватого на земле продолжать вспоминать веснушки в конце зимы. Он жил на острове. Есть забавные поверья, что островные люди особенные, те, кто там родились и выросли. Будто они совсем иные, оторванные от континента и потерянные в пространстве. Он рассказывал, что в его детство там постоянно были перестрелки на улицах. Особенно рано утром и ночью. Фил не любил рассказывать о своем детстве, а Паша и не спрашивал. Не хотел, чтобы его спросили в ответ. Февраль жестокий месяц, когда на северном острове продувает насквозь ветром, гуляющем по Среднему проспекту, особенно в контрасте с теплым метро, в котором был до этого Паша. Чуть ближе к земле. Лермонтов повадился шутить плохие шутки у себя в голове, потому что посмеяться над ними мог бы разве что Эдик. Паша постоянно забывает тому звонить чаще раза в месяц, но сейчас просто не хочет, не хочет никого видеть, кроме того, кто так похож. Так похож, на того, что пошутил самую отвратную шутку в жизни Павла. Пальто не защищало от мороза, а ноги остужались от земли, но сейчас это не так важно, потому что скоро он будет уже пить чай на такой маленькой кухне в доме, который, кажется, даже полюбил немного. С человеком, к которому он привык, который не задаёт лишних вопросов, видимо потому что не хочет пустых разговоров. Они очень подходили друг другу, потому что ничего не чувствуют, закрывая сожранную зависимостями, у всех разными, внутри дыру. Паша в очередной раз пообещал себе купить линзы, когда очки в дребезжащем трамвае запотели, и пришлось их держать на кончике носа, лишившись зрения на несколько секунд. Он хотел поскорее оказаться у него или сбежать обратно в родной город, чтобы притронуться к кресту и принести цветы. Наверняка не те, что любил Ян, потому что Паша не помнил, какие он любит…то есть любил. Лермонтов протянул проездной контролёру и после сел на твердое сидение, смотря в город. Петербург был совершенно другим. Где-то приятным, где-то напоминающим родные места. Металлический голос объявляет остановки, и Лермонтов наконец-то смог вернуть очки в нормальное своё положение, после сжимая и разжимая холодные пальцы. Согревать их сейчас бесполезно. «Наличная улица» Нужное метро. Лермонтов спрыгнул с трамвая, в котором продолжила ехать толпа таких же хмурых людей. Он свернул на улицу поменьше, проходя мимо гаражей и невольно кривясь при их виде. Он уже не раз тут был, ночевал и даже несколько раз проводил несколько дней. Тут он был не один, тут он мог почувствовать себя в чём-то наподобие «дома», который раньше он находил в веснушках на плечах и глазах с прищуром. Паша всей душой хотел заработать денег и свалить от всех этих гаражей и панелек в своей жизни, но в итоге жил на Просвете, а его «партнёр» жил у гаражей и сидел на наркоте. Видимо Паша плохо бегает. Как и спутников себе выбирает по образу и подобию….не Божьему. Лермонтов на автомате шёл по холодной земле и поднял руку, набирая на двери номер квартиры. Три гудка. Ответ. - Кто там? – голос приятный, со слабой хрипотцой от постоянных сигарет и не самого здорового образа жизни, уж точно не располагающего к «долго и счастливо». - Есть варианты?… Открывай, тут холодно, - Паша дернул за ледяную металлическую ручку двери. Как только скрылся в парадной, сжал ладонь в кулак. Перебегая через ступеньку, он взлетел на второй этаж и открыл большую дверь уже в квартиру. На ней всё ещё остался со старых времён почтовый ящик с какими-то надписями, которые под несколькими новыми слоями краски совсем не видно. Лермонтов зашёл в квартиру и стащил с окоченелых ног ботинки, оставаясь пока в куртке. В проёме двери из туалета появился высокий парень. Худощавый и чуть сухой с коротко стрижеными волосами и выразительными бровями. Тонкие губы чуть улыбались, не тепло, но с доброй хитрецой, которой играли и его серые глаза. - Ты долго ехал, - Фил подошел к Паше, забирая холодное пальто. Лёгкая майка на теле парня не скрывает всех его татуировок. Где-то старые партаки, а где-то уже качественные и безумно красивые рисунки, оплетающие руки и делающие иллюзию безопасности. - Зато купил тебе сигареты, так что не ной, - Паша улыбнулся и после полез в карман уже повешенного пальто, протягивая пачку для Фила. Тот же притянул к себе, закатывающего глаза Павла и нежно поцеловал губы того, зная, что тому так нравится. - Ты совсем мало спишь со своими работами…, - говорит Фил проводя пальцем по худому лицу, понимая примерно, что усталость и полная пустота и без того в разрешенном ещё до их знакомства взгляде, далеко не из-за вечной работы Лермонтова, - Знаешь же, что я могу тебе давать деньги, а я не каждому предлагаю. - Нет..., - Паша отходит от парня, который полностью оставляет свои попытки достучаться до блондина, который устроился на ещё одну подработку и всё реже находил выходные для таких приятных дней как сегодня. Квартира не блещет особой опрятностью, потому что небольшая совсем. Вещи разбросаны по кровати и соседним стульям, куча чашек с чаем, точнее уже какой-то засохшей субстанцией из чаинок. Однажды Фил сказал, что пить из пакетиков будут только плебеи и после с гордым видом заливал кипятком чаинки прямо в чашке, накрывая разделочной доской, чтобы заварился. Паша помнит, как в этой квартире они впервые переспали и как Фил засуетился, шмыгни носом Лермонтов. Фил не понимал тогда, почему это произошло, и не понимал до сих пор, но покорно ждал, что Лермонтов захочет рассказать, а если нет, то значит, никому знать и не нужно. Многим может и казалось, что Фил был груб, но тут, скорее, в прямолинейности, в характере, но никак в физической близости, особенно если партнёр был напротив, потому с Пашей, что так падок на ласку, Филу было просто и хорошо. Конечно, только в моменты близости и в остальные часы пребывания Паши в этих квадратных метрах. Фил не любил быть один, а постоянные тусовки очень сильно изматывали голову, кошелёк и иногда физическое здоровье. - Тебя что-то тревожит.… Иди сюда, - Фил подошёл к парню со спины и обнял за талию, чуть нагибаясь и целуя за ухом. Фил не понимал, почему его так притянул к себе Паша. Похожих ребят в Питере так много. Таких вот блондинов в очках и пальто с тонкими пальцами и талией. Но в Паше он может, видел что-то взрослое. То, что часто не мог найти в людях. Потому что все светлые люди начинали устраивать истерики, узнав о зависимости, увидев его под мефом. Все хорошие и добрые боялись его или призирали, а Паша. Ему было, будто плевать. Такое чувство, будто он знал всё с самого начала и это событие никак не отразилось на его отношении к Филу. Может это его и подкупило. Ни один из них не знал почти ничего о жизни другого до встречи, но старший был уверен, что Паша пережил куда больше, чем кто-либо. Потому что его глаза почти не горели и только изредка загорались, после истекая кровью от больных воспоминаний. Фил всё ещё помнит ту ночь, когда Паша никакой приехал из родного города и сидел несколько часов в чужих объятиях. Фил не привык выпытывать из других информацию, потому молчал, борясь со своим детским любопытством. - Не облизывай меня, - фыркает Паша, когда чужой язык касается шеи, после причмокивая, целуя и толкая Лермонтова в сторону кровати. Младший не понимал, чего он хочет, но тогда его очки осторожно снял Фил и, повернув к себе, сел рядом с парнем на кровати. Фил был высоким, очень длинным парнем, который сейчас смотрел своими красивыми и чуть темными от тени ресниц глазами на блондина. Паша выдохнул и после сам потянулся к нему, следя, чтобы тот нормально отложил дорогие очки. Лермонтов пододвинулся ещё чуть ближе, уже выдыхая в чужие расплывающиеся в улыбке губы и поцеловал, стараясь хоть как-то отвлечься от мыслей о годовщине. Не хотелось об этом думать хотя бы когда он не один. Пальцы огладили короткостриженую голову, чуть придерживая за шею и выдыхая через нос. Глаза закрыты, а все чувства сосредотачиваются на тонких и чуть покусанных губах партнера. Паша чувствует теплой кожей, как её оглаживают под одеждой сухие руки, как после, чмокнув в губы, хитрые глаза так смотрят, как длинные руки, усеянные, наконец, не синяками, а рисунками стягивают с него свитер и отбрасывают куда-то в сторону. Как эти ладони заставляют плавиться от нежности, приливая в кровь Паши хоть немного эйфории и что-то похожее на чувство любви. Очень отдалённое, при этом не забытое, но в отличие от сильных чувств к уже усопшему не приносящее столько боли в груди, чувство. Это сравнимо со слабыми наркотиками, когда знаешь, что сильный сделает тебе больно в итоге, а этот даст тебе хотя бы сотую часть того, что ты раньше чувствовал с первым. Паша лежал на простыне и улыбался в поцелуи, после давая свои. По плечам парня, по груди, по лицу. Лермонтов целовал всё из благодарности надеясь сделать тому приятно. Паша целовал чужие ключицы, покусывая их и растягивая это теплое чувство легкого волнения в теле, такой нежности и нужности. Так и Фил совсем не торопился, заводя руки Лермонтова и осторожно оглаживая худые бедра, а если руки отпускает, целует запястья и после, спустившись к животу, выводит узоры, покусывая тонкую кожу и поглядывая на смущающегося Павла. Лермонтова, который не позволяет себе быть шумным и потому любит утыкаться в шею или целоваться. Они были нужны друг другу и при этом знали то, что им нравятся. Потому что как бы Паша не хотел отрицать, тут нет чувств, ни у него, ни, скорее всего, к нему. Но они оба нашли временное лекарство в том, что сейчас происходит. В нежности, которую не хочется давать другим, в смехе искреннем, который не звучал нигде кроме этих нескольких квадратных метров на странном острове, в доме к которому можно приехать на трамвае №6, на втором этаже, во второй парадной, после того, как пройдешь начальную школу и гаражи.