Замедленное движение

Ты облизываешь сухие от волнения губы и пялишься в проход, в котором теоретически вот-вот должен появиться Эгберт. Это ужасно и прекрасно одновременно, тебя трясет, ты нервничаешь так, что выблевал бы весь завтрак, если бы он был, но при этом низ живота сладко подхватывает от мысли о том, что вы будете делать ближайший почти-месяц, то есть три недели, то есть лучший двадцать один день в твоей жизни, и к лицу приливает кровь даже просто от этого. Ты смотришь на часы с совершенно мучительным ощущением в грудной клетке. Десять минут назад самолет приземлился (Джон обрадовал тебя позитивным «я так трясусь, что спросил у стюардессы, нельзя ли мне остаться в самолете»), примерно шесть минут назад Эгберт добрался до зоны выдачи багажа, и если этот олух не похерил свой чемодан, то с минуты на минуту… Так, надо бы засунуть телефон обратно, а то тупо будет швырнуть его на пол или, того хуже, хренакнуть твердым пластиком и без того пустую джонову башку, когда ты обнимешь его так, что и не вдохнуть. Кого ты обманываешь, тебе уже сейчас не вдохнуть. Поток людей усиливается, сердце стучит совсем бешено, руки трясутся, и ты однозначно вот-вот умрешь. Где он, блять? Сколько можно тебя мучить? Ты оцениваешь выходящих людей, не похожих друг на друга вообще ни капли. Вы же не могли разминуться? Ладно ты, тут толпа, взгляд у тебя не всегда ровно в проход, мог и проморгать, но не Джон же? А если ты вообще ждешь не там?! В голову бьет желание проверить билеты, но ты такой лох (проверенная инфа), что стоит достать телефон, Эгберт возникнет из ниоткуда, и это будет вдвойне неудобно и позорно. А если никакого Джона вообще нет? Или есть, но он на самом деле не влюблен в тебя, никуда не летел, и вообще, это просто розыгрыш (бесчувственное издевательство), чтобы ты поверил в то, что жизнь внезапно повернулась к тебе не задом, а потом сиганул с крыши? Ты опять нервно тянешься в карман, одергиваешь себя и косишься на табло с рейсами. Тринадцать минут. По ощущениям как все сорок. О боже. О боже. О боже, о боже, о боже, о боже. Это он. А, нет, это какой-то другой урод, совершенно точно не твой урод, но он тоже в очках и тоже брюнет. У тебя подкашиваются ноги. Пошел нахуй! Чтоб ты кувыркнулся с этой лестницы, нельзя так людей пугать! Ты нервно (ужасно рвано) выдыхаешь и жмуришься, а затем. А затем. А затем. Господи, а затем видишь его. Дыхание ускоряется до предела. Ты стоишь в стороне от выхода отделения выдачи багажа, чтобы никому не мешать, так что в потоке людей Джон мог тебя и не заметить, но в этот раз ты уверен, что белая футболка с дурацким зелёным недопризраком и дебильно-синий чемодан принадлежат ему. Никто больше не стал бы. Ты видишь недостаточно хорошо, чтобы рассмотреть лицо, но… Но Эгберт, оглядывающийся по сторонам, замирает, смотрит на тебя, расплывается в совершенно очевидно предельно нервной улыбке, которая появляется и на твоем лице, а затем, хуй с ним, просто хуй с ним, ты бросаешься вперед, и он тоже, и, столкнувшись и крепко вцепившись друг в друга, вы по инерции пролетаете слегка назад (для него и вперед для тебя). Чемодан падает, вы в кого-то врезаетесь, но Джон держит тебя на весу, потому что каким-то чудом ты умудрился обхватить его талию ногами, и смеется. Ты тоже смеешься — когда смеешься не приходится говорить. — Какого хуя ты там так долго делал? — рычишь ты, когда фраза наконец приходит в голову. Джон снова смеётся. Ты сползаешь с него и обнимаешь по-нормальному, за шею, уже без риска сломать своему благоверному позвоночник. «Благоверный», в свою очередь, близко-близко прижимает тебя за талию и касается своей щекой твоего виска, что ужасно нежно и невозможно приятно. Господи. Три недели вместе. — Извини, боялся к тебе выйти, — честно признается Эгберт. Вау. Ты, конечно, слышал этот голос в Дискорде, на видео, голосовых, да хоть по телефону, но осознавать, что он впервые совершенно чистый, настоящий, не искаженный помехами и расстоянием — вау. А еще Джон так правильно обнимается, так приятно пахнет и так охотно утыкается в тебя переносицей, что на душе становится легче. Интернет-отношения — это риск, и ты истерзал себя мыслями о том, что вы можете просто не понравиться друг другу в реальности, но… первая из сотни проверок уже пройдена. Ты слегка отстраняешься, чтобы посмотреть в лицо Джона. Он в ответ смотрит на тебя, улыбается, покрасневший, и так же нервно дышит. Какой же он… Таких просто не бывает. Джон подается вперед, и ты пугаешься, что он хочет поцеловаться, потому что ты, конечно, не то чтобы против, но при этом совсем не готов (хотя зубы начистил лучше, чем к стоматологу), но он всего лишь приникает своим лбом к твоему и закрывает глаза. Ты тоже закрываешь, буквально вдыхая его в себя. КГ: ЭГБЕРТ. КГ: СПИШЬ. ЭБ: нет, я тут. КГ: Я ТАК ССУ. КГ: И КАКОГО ХРЕНА ТЫ ВООБЩЕ НЕ СПИШЬ, ТЫ НЕ ВЫСПИШЬСЯ В САМОЛЕТЕ, А Я НЕ СОБИРАЮСЬ ТРАТИТЬ ВРЕМЯ, ЧТОБЫ ТВОЯ НАГЛАЯ ЗАДНИЦА ОТОСПАЛАСЬ. У НАС БОЛЬШИЕ ПЛАНЫ. ЭБ: секс это не большие планы. КГ: ТЫ, БЛЯТЬ, НЕВОЗМОЖЕН. ПИЗДУЙ СПАТЬ. ЭБ: я тоже ссу. ЭБ: я люблю тебя, но встреча ирл — это настолько по-другому. а вдруг ты все-таки маньяк? КГ: А ВДРУГ *ТЫ* МАНЬЯК. ЭБ: я маньяк, но только в том случае, если тебя такое привлекает. КГ: О БОЖЕ. Я ЕДВА ВЫНОШУ ЭТО ЗДЕСЬ, КАКОВО ОНО БУДЕТ ВЖИВУЮ? ЭБ: хе-хе. ЭБ: это же хорошее «едва выношу»? КГ: ТЫ САМ ВСЕ ЗНАЕШЬ, Я НЕ БУДУ ПОВТОРЯТЬ. КГ: <3 ЭБ: <3 КГ: МЕНЯ ЕЩЕ НАПРЯГАЕТ ТО, КАК НАМ ВЕСТИ СЕБЯ. ТИПА, ТЫ В КУРСЕ, НЕЛОВКОСТЬ НЕИЗБЕЖНА, ПЕРВЫЕ ПАРУ ЧАСОВ МЫ БУДЕМ ПРОСТО ВОПЛОЩЕНИЕМ НЕЛОВКОСТИ, НЕ СТОИТ ДАЖЕ МЕЧТАТЬ О ПОЦЕЛУЯХ В ДВЕРЯХ ЗОНЫ ПРИЛЕТА И ВСЕМ ОСТАЛЬНОМ. ЭБ: знаешь, если вот это — цена за то, чтобы полапать тебя вживую, я вполне готов вынести очень смущающие пару часов. ЭБ: только давай заранее забьемся не делать поспешных выводов. типа, пожалуйста, дай мне и себе шанс, даже если в первый день это покажется глупым. ЭБ: блин. наверное мне все-таки не стоило рассчитывать пробыть у тебя так долго. ЭБ: не потому что я против, я очень за, чем дольше, тем лучше, но вдруг я все же тебе не понравлюсь, например. КГ: ТЕБЕ ТОЖЕ ПОПАДАЛСЯ ТОТ ТИКТОК, ТИПА, ВСТРЕТИЛИСЬ С ИНТЕРНЕТ ДРУГОМ И ДРУГ ДРУГУ НЕ ПОНРАВИЛИСЬ? ЭБ: ты мне его скинул, дырявая башка. КГ: ОТСТАНЬ К ХЕРАМ, Я ЧТО, ДОЛЖЕН ПОМНИТЬ ВСЕ, ЧТО Я ТЕБЕ КИДАЮ? ЭТО БУКВАЛЬНО ВСЯ МОЯ ЛЕНТА, КАЖДОЕ ПЕРВОЕ ВИДЕО. ЭБ: лол, тру :D ЭБ: в любом случае, я одновременно не хочу чтобы ты терпел, если поймешь, что я на самом деле тебе не нравлюсь или тебе некомфортно, но и не хочу расставаться в первые три дня. типа, всякое бывает. я знаю, что тебе нужно время, чтобы адаптироваться. КГ: ЭГБЕРТ. КГ: Я, МОЖЕТ, И ЛОХ, ПРИНИМАЮ ПОСПЕШНЫЕ РЕШЕНИЯ, С ТРУДОМ ПЕРЕВАРИВАЮ ЛЮБУЮ РЕЗКУЮ ХУЙНЮ В СВОЕЙ ЖИЗНИ И ВСЯ ХУЙНЯ, НО ХЕРА С ДВА Я ВОЗЬМУ И ОТКАЖУСЬ ОТ ЧЕЛОВЕКА, КОТОРЫЙ ЗНАЧИТ ДЛЯ МЕНЯ ВСЕ. КГ: ОЧЕВИДНО, ТЕБЕ ПИЗДЕЦ, ЕСЛИ ТЫ, НАПРИМЕР, РЕШИШЬ МЕНЯ УДАРИТЬ, НО ЕСЛИ ТЫ — ЭТО ТЫ, ПРОСТО ЧУТЬ БОЛЕЕ РЕАЛЬНЫЙ, Я БУДУ ПОЛНЫМ ДОЛБАЕБОМ ЕСЛИ РАЗОРВУ НАШИ ОТНОШЕНИЯ В ПЕРВЫЕ ДНИ. КГ: Я ЗНАЮ, ЧТО НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО БУДЕТ ПРОСТО. НО ЭТИ ТРУДНОСТИ — МЕЛЬЧАЙШАЯ ЦЕНА ЗА. КГ: КОРОЧЕ! КГ: ЗАВАЛИСЬ НАХУЙ, ЕСЛИ НАЧАЛ ТЕРЕБИТЬ НА СВОЕЙ КЛАВИАТУРЕ ЗА ТРИ ДОЛЛАРА «ХИ-ХИ-ХИ, КАРКАТ СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ, ОЙ-ОЙ-ОЙ». ЭБ: я так тебя люблю. ЭБ: господи, скорее бы завтра. КГ: АГА. КГ: КСТАТИ. КГ: МЫ МОЖЕМ, ЭМ. ДОГОВОРИТЬСЯ О ТОМ, КАК БУДЕМ ВЕСТИ СЕБЯ В АЭРОПОРТУ? ЭБ: в смысле? ты боишься, что нас отпиздят за держание за ручки? КГ: Я БОЮСЬ, ЧТО ОТПИЗЖУ ТЕБЯ. КГ: НЕТ, ЭГБЕРТ, ГОСПОДИ, Я ПРОСТО БОЮСЬ, ЧТО НАМ БУДЕТ ВДВОЙНЕ НЕЛОВКО, ЕСЛИ МЫ НЕ БУДЕМ ЗНАТЬ, ЧТО ДЕЛАТЬ, ТИПА, БЕЖАТЬ ЛИ НАВСТРЕЧУ, ЦЕЛОВАТЬСЯ ЛИ В ДВЕРЯХ И ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ. КГ: ДАВАЙ ПРОСТО ДОГОВОРИМСЯ. ЭБ: ааа, ок. ЭБ: поцелуи в аэропорту — нет. если, конечно, нас совсем не вштырит, тогда можно все, но мне кажется, что мы могли бы сделать твой первый поцелуй чуть менее торопливым и чуть более личным. КГ: АГА. ЭБ: и я не хочу решать остальное, это станет просто неинтересно. КГ: НЕИНТЕРЕСНО БУДЕТ ЕСЛИ ТЫ ПРОСПИШЬ РЕЙС, УРОДИЩЕ. Где-то на подсознании бьется мысль о том, что вы все еще на глазах у людей и кому-то определенно приходится вас обходить, но тебе так все равно — ты, пользуясь тем, что Джон (наверное) тебя не видит, льнешь ближе и обвиваешь его шею руками крепче. Он здесь. Он твой. И он не маньяк, не розыгрыш и не взрослый мужик, он твой бестолковый Джон Эгберт, будущий врач, слегка пахнущий мятными леденцами. Ты ужасно влюблен. — Мы пойдем или нет? Канайя, наверное, уже решила, что ты все же меня развел, — бормочешь ты, и Джон отстраняется, неловко оборачивается в поисках отшвырнутого с пути чемодана и угукает. Жаль, что вы не обсудили держание за руки, потому что его свободная ладонь болтается рядом с твоей самым соблазнительным образом и желание почувствовать кожей все ее шероховатости и неровности гудит внутри. С другой стороны, ты же обещал Джону адаптироваться, верно? Ты тихо вдыхаешь и мягко сжимаешь его ладонь в своей. Джон (ты видишь краем глаза, потому что смотреть прямо на него ужасно неловко и страшно) улыбается и цепляется за тебя в ответ, гладит твою руку большим пальцем, щекочет центр ладони мизинцем и, наконец, подает голос. — Она, эм. Надолго будет с нами? — Вы, вообще-то, обсуждали это в переписке, но ты ценишь любую мысль, высказанную им вслух, потому что тебе совсем-совсем не о чем говорить. Позор. — Нет, просто подкинет до дома. Могли бы и на автобусе доехать, но мне нужна была подстраховка на всякий случай. Вы покидаете аэропорт и направляетесь к парковке. День истинно-июльский, солнечный, и Джон довольно щурится, вдыхая полной грудью, а ты борешься с желанием крепко обнять его вновь. Вот он стоит, казалось бы, живой, состоящий из плоти и крови, а не длинного-предлинного кода сообщений, и все равно в тысячу раз менее реальный, чем в переписке. Таких людей просто не бывает. — Хорошо тебе, а вот я бы прописался на месяц у страшного незнакомого мужика, если бы оказалось, что ты меня развел, — хмыкает Джон. — Как хорошо стоять на земле, ты бы знал. Ты знаешь. Тебе фантастически хорошо просто потому, что Джон Эгберт рядом, и раз уж вы на земле, то тебе хорошо стоять на земле. Ничего бы не изменилось в каком-нибудь самолете, но разговор ведь не о том. Ты вновь не знаешь, что сказать. Господи, как неловко, молчать хуево, говорить не о чем, да и попробуй придумай тему нарочно. Не то чтобы ты не пытался — гуглил даже «о чем говорить на первой встрече», — но все совсем забылось. — Мне больше нравится, когда пасмурно. В свитере не так жарко, — бормочешь ты, и Джон ожидаемо обращает внимание на твой образ. Очевидно, ты хотел поразить его с первого взгляда, поэтому предпочел своему старому заношенному свитеру черное худи. Теперь оно уже не кажется такой хорошей идеей, тебе кажется, что ты выглядишь неуместно разодетым, и несмотря на то, что принт с символом рака едва ли привлекает внимание, приходится прятать взгляд еще усерднее. Ты не видишь, как Джон смотрит на тебя, и видеть не хочешь. Тяжело встречаться с богом, который выглядел бы волшебно даже в мусорном пакете. — Конечно, дитя дождя, — соглашается Джон и коротко прижимается щекой к твоему виску. — Пошли, а? А то так и будем стоять, а я не ел. Ты ел? Ты качаешь головой, и спустя пару минут неловких пассивных пререканий по поводу того, как ты себя не бережешь, вы устраиваетесь на заднем сиденье машины Кан. Тебе почти обидно, потому что Джону с ней будто бы сильно проще, чем с тобой, и они легко обмениваются дружелюбными фразами и даже подколками. Твоя ладонь, впрочем, все еще в его ладони. Это слегка примиряет тебя с фактом, что твоему парню проще с твоей подругой, чем с тобой, и ты, кажется, умудряешься заснуть на его плече. Именно этот вывод делаешь ты, проснувшись от ласковых почесываний у ушка. Ты дергаешься, резко отстраняешься, а затем краснеешь. Точно, блять, Джон, машина, как ты не допер спросонья?! — Извини. Я забыл, что у меня есть парень, — бормочешь ты отвратительно сонным голосом, выглядя наверняка так же убого (волосы помялись, тени скатались, глаза, не дай бог, покраснели и вообще, блять, Каркат, как ты умудрился), но Джон смотрит с убивающей нежностью и мягко прижимает тебя обратно к себе. — Извини, я забыл, что мой парень может забыть о том, что у него есть парень, — ласково отзывается он, перебирая твои волосы. Сердце заходится, а воздух выбивает из легких. Господи, какой он бережный, будто ты и не человек, а что-то выше, какой он мягкий, осторожный, деликатный такой… — И этот человек говорил, что я не высплюсь? Ха-ха-ха! — Заткнись нахрен, — рычишь ты и переводишь взгляд в окно. Ряды зданий однозначно знакомые — вы почти дома. — Каркат, если ты очень хочешь спать, я могла бы отвезти Джона к себе, а затем обратно, когда ты выспишься, — предлагает Кан столь же осторожно, как и Джон, и ты просто оглушен — каким образом ты выиграл и лучшего из мужчин, и лучшую из женщин на места двух ближайших тебе людей? Тем не менее, черта с два ты отдашь Джона кому-то сейчас. Не в первый день. Не сегодня. — Нет, спасибо, я не сонный, просто укачало, — отзываешься ты как можно менее сонно. Джон утыкается носом в твои волосы, и ты почти скулишь в приливе просто нестерпимой любви. — Но я позвоню, если что-то пойдет не так, хорошо? Очевидно, Канайя довольна, и спустя еще некоторое время ты заводишь Джона в свою квартиру, все так же умирая от внутреннего трепета. Как же необычно — такой новый и одновременно такой знакомый человек в старых-престарых стенах. Здесь темы для разговора искать не надо — ты проводишь короткую экскурсию по небольшой съемной квартире, показываешь Джону куда положить вещи, выдаешь все нужные принадлежности, как можно дальше обходишь тот момент, что спать вы будете вместе, потому что диван слишком маленький и неудобный, а затем отпускаешь Джона в душ и падаешь поперек кровати совершенно без сил. Господи. Нет, грех жаловаться, все идет по лучшему из возможных сценариев, даже неловкость совсем не такая ужасная, какой могла бы быть, но это просто… слишком много эмоций для тебя. Ты слишком непривыкший к такому количеству любви. Люди от такого точно не умирают? Джон появляется в дверях, разодетый в домашнее, которое, впрочем, не сильно отличается от его уличного, и плюхается рядом с тобой. Ты невольно улыбаешься. Он накрывает твою ладонь своей и улыбается в ответ. — Вообще, не знаю, стоило ли мне переодеваться, может, мы сейчас пойдем куда-то… — неловко подает голос Джон. Ты гладишь его ладонь большим пальцем, упорно смотря в сторону. — Как хочешь. Я могу показать город, хотя Милуоки, очевидно, не Нью-Йорк, а можем посидеть дома и посмотреть что-нибудь. У нас еще много времени. Джон прикрывает глаза и придвигается ближе. Твое сердце замирает. — Если честно, еще и часа с нашей встречи не прошло, а мне уже кажется, что времени мало. Ты, — он замолкает, но, наверное, подбирает слова, так что ты не лезешь. — Ты такой… Не знаю. Типа, знаешь, пока общаешься в интернете ты не то чтобы задумываешься о том, что человек, с которым ты говоришь, реальный. И по идее этот шаблон должен был разорваться, когда я увидел тебя вживую — ну, вот ты, живой, типа, теплый, обычный. Но нет. — Нет? — шепчешь ты, дрожа изнутри. Господи. — Нет, — мягко улыбается Джон, — я не могу поверить, что ты реален. Таких людей не бывает. Ты готов расплакаться, абсолютно точно готов, глаза щиплет, но разводить нюни перед своим парнем, на которого ты пока что боишься даже смотреть — это прям вообще нет, поэтому приходится зажмуриться. Кто разрешал ему? Кто разрешал ему видеть в тебе то, что ты видишь в нем? Кто разрешал ему тебя любить? Почему тебя? Почему… Почему так? — Надо же, — задумчиво бормочет Джон, и ты вдруг чувствуешь прикосновение к своей щеке. Оно бережное, ласковое и легкое, как крылья бабочки, но глаза все равно распахиваются сами по себе. Ты позволяешь себе посмотреть на Джона прямо, разглядеть его улыбку, черную оправу очков, голубые глаза, родинки-брызги краски справа под нижним веком, у уха и на подбородке и совершенно очаровательные передние резцы. Невозможный. Слишком красивый для тебя. — Что «надо же»? — в тон ему отзываешься ты. Взгляд Джона даже не мечется, а будто покачивается из стороны в сторону, исследуя твое лицо. Бля, надо было тоже пойти в душ, умыться, стереть ебучие красные тени и лишний раз сделать маску от покраснений и всей остальной хуйни-привета от фастфуда и откровенно хренового режима. Ты сейчас такой страшный, какого черта, Эгберт, отведи, блять, взгляд! Джон не отводит. Более того, он вновь поглаживает твою щеку уже более ощутимо. Ты тихонько скулишь от наплыва эмоций и снова жмуришься. — Ты и правда очень легко краснеешь, — усмехается Эгберт негромко. Ты распахиваешь глаза, хмуро сводишь брови и морщишь нос. Мудак. Козел. Уебок. Совершенный придурок. Дебилище. — Завались нахуй, — рычишь ты в который уже, наверное, раз, но Джон лишь смеется, и ты против собственной воли придвигаешься еще чуть ближе к нему. — Это испанский стыд. Мне стыдно за то, какой ты долбан. — Конечно, — легко соглашается долбан, — как скажешь. Ты хмуришься еще сильнее и утыкаешься лбом в матрас, потому что сил выносить это нет совсем, а затем плюешь на все и мягко обнимаешь Джона, пряча нос в его ключицах. Точно стоило переодеться, а то он в пижаме, а ты в уличном… Джону, видимо, пофиг, потому что он прижимает тебя к себе в ответ и зарывается лицом в твои кудряшки. Нежный, ласковый, заботливый… Тебе хочется поцеловать его, обнять до хруста, а затем заняться с ним бешеной, горячей, опустошающей любовью, чтобы ощутить насколько он твой каждым саднящим миллиметром тела, и это одновременно и физическое, и моральное жжение — скорее бы Джон, скорее бы Джон везде, скорее бы он — полностью твой, а ты — полностью его, залюбленные до истощения. Крепко обниматься лежа неудобно, поэтому ты стягиваешь его с кровати на пол и сильно-сильно прижимаешь к себе, стараясь выразить хоть часть оглушающей любви внутри. Джон в ответ тянет тебя ближе и тяжело дышит. Ты влюблен. Сказать нечего. Признаваться в любви ужасно страшно. И тем не менее… — Эгберт, ты охуенный. Какого черта ты достался мне, а не кому-то настолько же пиздатому? — ворчишь ты негромко куда-то в чужую шею, и Джон размеренно почесывает твой затылок, видимо, обдумывая это. — Каркат, если бы не ты, я бы вообще никогда не занялся никакой там «рефлексией» и «ресерчем» на тему ориентации. Я буквально стал геем ради тебя. Разве это не доказывает, что ты самый клевый? Ты улыбаешься и приникаешь еще ближе, потому что Джон перемещает руки с твоей спины на талию, и теперь очень удобно слегка прогнуться и вжаться животом в чужой живот, крепко обняв Эгберта за шею. Если бы он не опирался на кровать, точно грохнулся бы назад. Лузер. КГ: ДЖОН, ТЫ В ПОРЯДКЕ? КГ: ТЕБЕ НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО ОТВЕЧАТЬ СЕЙЧАС ЖЕ, ПРОСТО, НУ, ПОНИМАЕШЬ. КГ: ОТПИШИСЬ ХОТЬ СЛОВОМ КОГДА БУДЕШЬ В НОРМЕ. КГ: Я ТОБОЙ ОЧЕНЬ ДОРОЖУ, ХОРОШО? БОЛЬШЕ, ЧЕМ КЕМ УГОДНО ЕЩЕ. КГ: ТАК ЧТО НЕ СМЕЙ НЕНАВИДЕТЬ СЕБЯ. КГ: ДЖОН. КГ: ЧМО, ТРИ ДНЯ ПРОШЛО. КГ: НЕ ЗНАЮ, НАДЕЮСЬ, ТЫ ПРОСТО ВЫКЛЮЧИЛ УВЕДОМЛЕНИЯ, ПОТОМУ ЧТО ТАКИМИ ТЕМПАМИ СКОРО Я ПОЙДУ ПИСАТЬ СТРАЙДЕРУ, А Я СДЕЛАЛ БЫ ВСЕ, ЧТОБЫ ИЗБЕЖАТЬ ЛЮБОГО С НИМ КОНТАКТА. КГ: Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ, ЭГБЕРТ. КГ: ТЫ УЖЕ ПОНЯЛ, НО Я ПОВТОРЮ. Я ТЕБЯ ОЧЕНЬ ЛЮБЛЮ. КГ: ЭТО НЕ ЗНАЧИТ, ЧТО МЫ ДОЛЖНЫ СТАНОВИТЬСЯ КЕМ-ТО ДРУГ ДЛЯ ДРУГА, ЕСЛИ ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ, НО, СЕРЬЕЗНО, ДЖОН, КОГДА Я ГОВОРИЛ, ЧТО ЕСЛИ ТЫ ЧУВСТВУЕШЬ КО МНЕ ЧТО-ТО, ТО ТЕБЕ НЕЛЬЗЯ ОТ ЭТОГО БЕЖАТЬ, Я ИМЕЛ ЭТО В ВИДУ. КГ: НЕ ПОТОМУ ЧТО ОЙ ВОТ МЫ ПРОЕБЕМ ШАНС ПОЛИЗАТЬСЯ В ДЕСНА, А ПОТОМУ ЧТО ЭТО БУДЕТ ВСПЛЫВАТЬ В ТВОЕЙ ЖИЗНИ. ТИПА, ТЫ РЕШИШЬ, ЧТО СУПЕР-ГЕТЕРО, ЖЕНИШЬСЯ, ЗАВЕДЕШЬ ДЕТЕЙ, НО ПЕРИОДИЧЕСКИ БУДЕШЬ ДУМАТЬ ОБ ЭТОМ. И О ПАРНЯХ, РАЗ ОКАЗАЛОСЬ, ЧТО ТЫ МОЖЕШЬ, ПУСТЬ И РАЗ ИЗ МИЛЛИОНА. КГ: НЕТ НИЧЕГО ТАКОГО В ТОМ, ЧТОБЫ БЫТЬ БИ. У ТЕБЯ ОТЛИЧНЫЕ ДРУЗЬЯ И ОТЕЦ, ТЕБЯ НЕ ОСУДЯТ, ТЕБЕ НЕ НУЖНО ЗАНИМАТЬСЯ СЕКСОМ С ПАРНЯМИ, ДАЖЕ ЕСЛИ ТЫ В ОТНОШЕНИЯХ, И УЖ ТЕМ БОЛЕЕ БЫТЬ СНИЗУ, И ПОЦЕЛУИ С ПАРНЯМИ НЕ ОТЛИЧАЮТСЯ ОТ ПОЦЕЛУЕВ С ДЕВУШКАМИ. КГ: ЭГБЕРТ, НЕТ НИКАКОЙ РАЗНИЦЫ. КГ: И НЕТ НИКАКИХ ПОВОДОВ СТАВИТЬ НА СЕБЕ КРЕСТ ТОЛЬКО ПОТОМУ ЧТО ТЕБЕ КТО-ТО ПОНРАВИЛСЯ. КТО-ТО, КТО ЯКОБЫ НЕ ДОЛЖЕН БЫЛ ПОНРАВИТЬСЯ. КГ: ЛАДНО, СТРАЙДЕР СКАЗАЛ, ЧТО ТЫ ОТНОСИТЕЛЬНО В НОРМЕ, ТАК ЧТО Я ПРОСТО ПОНАДЕЮСЬ, ЧТО ЭТО ПРАВДА. КГ: *ссылка* КГ: *ссылка* КГ: *ссылка* КГ: *ссылка* КГ: ЭТО ХОРОШАЯ ИНФОРМАЦИЯ О ВНУТРЕННЕЙ ГОМОФОБИИ И ОСТАЛЬНОМ. ПОЧИТАЙ, ЕСЛИ ПОСЧИТАЕШЬ НУЖНЫМ. КГ: ДЖОН. ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО ТЫ ЛЮБИШЬ И КОТОРЫЙ ЛЮБИТ ТЕБЯ, БУДЬ ОН ПАРНЕМ ИЛИ ДЕВУШКОЙ, НЕ СТАНЕТ ТРЕБОВАТЬ ОТ ТЕБЯ ЗВЕЗД С НЕБА. КГ: ЕСЛИ ТЫ. КГ: ЕСЛИ ТЫ ВСЕ ЖЕ ЗАХОЧЕШЬ СО МНОЙ ЧТО-ТО, Я СДЕЛАЮ ВСЕ, ЧТОБЫ НЕ ЗАСТАВИТЬ ТЕБЯ ЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ ПЛОХО. МЫ БУДЕМ ДВИГАТЬСЯ ОЧЕНЬ ПОСТЕПЕННО, ХОРОШО? МЕДЛЕННО-МЕДЛЕННО, Я БУДУ ВЕСТИ, ЕСЛИ ХОЧЕШЬ, БУДУ УХАЖИВАТЬ ЗА ТОБОЙ, НЕ СДЕЛАЮ НИЧЕГО, ЧТО ЗАСТАВИТ ТЕБЯ ЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ ПЛОХО, И ПОМОГУ НЕ БОЯТЬСЯ ОБЫЧНЫХ ВЕЩЕЙ. КГ: ЕСЛИ НЕТ, ТО НЕТ, МЫ БУДЕМ ДРУЗЬЯМИ. Я НЕ ПРОТИВ БЫТЬ ДРУЗЬЯМИ. КГ: Я ПРОТИВ ТОГО, ЧТОБЫ ТЕБЯ У МЕНЯ НЕ БЫЛО. КГ: ЭГБЕРТ, Я НЕ ЗНАЮ, Я НАЧИНАЮ ДУМАТЬ, ЧТО ТЫ РЕШИЛ ПРОСТО ЗАБЫТЬ ОБО МНЕ. КГ: ЭТО НИЧЕГО, ВСЕ ТАК ДЕЛАЮТ В КАКОЙ-ТО МОМЕНТ. КГ: НО РАЗ ТЫ ОТКЛЮЧИЛ ВОЗМОЖНОСТЬ УЗНАТЬ, ПРОСМОТРЕЛ ЛИ ТЫ СООБЩЕНИЯ, Я МОГУ ПО-ДЕБИЛЬНОМУ НАДЕЯТЬСЯ, ЧТО ТЫ ЧИТАЕШЬ ТО, ЧТО Я ПИШУ. И Я НАПИШУ ЕЩЕ КОЕ-ЧТО ПРЕЖДЕ ЧЕМ, НАВЕРНОЕ, ЗАТКНУТЬСЯ И ДАТЬ ТЕБЕ ВРЕМЯ РЕШИТЬ, ЧТО ДЕЛАТЬ. КГ: КАК БУДТО БЫ ОДИННАДЦАТИ ДНЕЙ НЕДОСТАТОЧНО. КГ: ЛАДНО, ИЗВИНИ, Я КОЗЕЛ, ОЧЕВИДНО, ИХ МОЖЕТ БЫТЬ НЕДОСТАТОЧНО, ЕСЛИ ТЫ ПЫТАЕШЬСЯ РАЗОБРАТЬСЯ В СЕБЕ. НЕ ТОРОПИСЬ, ЛАДНО? КГ: КОГДА ТЫ ПРИЗНАЛСЯ, ЧТО МОЖЕШЬ БЫТЬ ВЛЮБЛЕН В МЕНЯ, Я ЧУТЬ НЕ УМЕР. ПОТОМУ ЧТО Я НИКОГДА НЕ ЗНАЛ, ЧТО МОГУ ХОТЯ БЫ НАДЕЯТЬСЯ. ТЫ ЖЕ, ТИПА, БЫЛ НАТУРАЛОМ ДО МОЗГА КОСТЕЙ. ДАЖЕ ОТШИЛ МЕНЯ, СЧИТАЙ, ХОТЯ ТОТ ДЕБИЛЬНЫЙ ПОДКАТ ЕДВА ЛИ СЧИТАЛСЯ ХОТЬ ЧЕМ-ТО. КГ: НО Я БЫЛ И ЕСТЬ ОЧЕНЬ СЧАСТЛИВ. НЕТ, НЕ В ЦЕЛОМ, КОНЕЧНО, Я ПИЗДЕЦ ЗА ТЕБЯ ВОЛНУЮСЬ И СКУЧАЮ, НО ДУМАЯ ОБ ЭТОМ. САМ ФАКТ, ЧТО КТО-ТО НАСТОЛЬКО НЕВЕРОЯТНЫЙ, КАК ТЫ, СМОГ ХОТЯ БЫ ЗАДУМАТЬСЯ О ЧУВСТВАХ КО МНЕ, ЗАСТАВЛЯЕТ МЕНЯ АБСОЛЮТНО УЕБИЩНО УЛЫБАТЬСЯ. КГ: Я НЕ МОГУ МЕЧТАТЬ О БОЛЬШЕМ, ЧЕМ ПРОСТО ПОПРОБОВАТЬ БЫТЬ С ТОБОЙ. ПРОСТИ, ЧТО Я ЭТО ПИШУ. НАВЕРНОЕ, МНЕ НЕ СТОИТ, ПОТОМУ ЧТО ОНО ТОЖЕ МОЖЕТ ТРИГГЕРНУТЬ, НО ПРИ ЭТОМ… ТЫ ВСЕ РАВНО НИ НА ЧТО НЕ ОТВЕЧАЕШЬ. ДУМАЮ, ЕСЛИ ТЕБЕ ПЛОХО ОТ ЭТОГО, ТЫ ЗАКРЫЛ ВКЛАДКУ ЕЩЕ ПОСЛЕ ПЕРВОГО СООБЩЕНИЯ. КГ: Я ИМЕЮ В ВИДУ ТО, ЧТО ГОВОРЮ, УПОМИНАЯ, ЧТО ГОТОВ ЖДАТЬ ТЕБЯ, ГОТОВ ПОДСТРОИТЬСЯ И ГОТОВ СДЕЛАТЬ ВСЕ, ЧТОБЫ ПОМОЧЬ ТЕБЕ ПРИНЯТЬ СЕБЯ. КГ: ПОТОМУ ЧТО ТЫ ДОСТОИН СЧАСТЬЯ. КГ: ПОТОМУ ЧТО НЕЛЬЗЯ СТЫДИТЬСЯ ТАКОЙ МЕЛОЧИ, КАК ЧУВСТВА К ПАРНЮ. КГ: ПОТОМУ ЧТО Я ОЧЕНЬ ХОЧУ ТЕБЯ СЕБЕ И ПОТОМУ ЧТО Я НИКОГДА НЕ ВСТРЕЧУ НИКОГО ПОДОБНОГО. ТЫ САМ НЕ ЗНАЕШЬ, НАСКОЛЬКО ПОТРЯСАЮЩИЙ. НАСКОЛЬКО ДОБРЫЙ, ПОНИМАЮЩИЙ, ЗАБОТЛИВЫЙ, СМЕШНОЙ, КРАСИВЫЙ И СОБЛАЗНИТЕЛЬНЫЙ. КГ: И ПОТОМУ ЧТО ТЫ СПАСАЛ МЕНЯ БЕЗУМНОЕ КОЛИЧЕСТВО РАЗ. КГ: И МЕНЯ МУЧИТ ТО, ЧТО Я НЕ МОГУ СПАСТИ ТЕБЯ СЕЙЧАС. КГ: Я ПИЗДЕЦКИ ТЕБЯ ЛЮБЛЮ. ЭБ: я тоже тебя люблю, каркат. ЭБ: можно тебе позвонить? КГ: О ГОСПОДИ, ЭГБЕРТ. КГ: УРОДИЩЕ, БЛЯТЬ, Я ЧУТЬ НЕ УМЕР БЕЗ ТЕБЯ. КГ: ЗВОНИ, ДОЛБОРОТИНА. ЭБ: ты уснул во время разговора. ЭБ: приятель, еще раз, мне жаль за все, что я заставил тебя чувствовать. ты выглядел таким уставшим, будто вообще не спал все эти одиннадцать дней. ЭБ: я тоже считал. ЭБ: хе-хе-хе. ты хмуришься во сне. ЭБ: я чувствую себя маньяком, но, знаешь ли, не моя вина, что кое-кто включает вебку, а потом вырубается. ЭБ: думаю, посталкерю еще немного. ЭБ: жесть, какой ты милашка. ЭБ: я уже сказал все, что думал, но просто… я правда не понимаю, какое решение принимал так долго. ты — все, о чем я мог думать последние, не знаю, полгода. я что, правда рассматривал варианты бросить все и попытаться тебя забыть? ЭБ: у меня не было ни шанса, ты абсолютно прав. ЭБ: <3 КГ: <3 ТЕБЯ ТОЖЕ, ДЕРЬМА КУСОК. Ты вдруг отстраняешься, пытаешься даже отодвинуться от Джона руками (возможно, тебе просто хочется полапать его торс, определенно более подтянутый, чем твой), но тот ослабляет хватку, и лишние действия уже ни к чему. Ты бросаешь короткий взгляд на его лицо, слегка кося глаза, потому что Эгберт все еще слишком близко, и тут же утыкаешься в пол. Жар опять подступает к щекам. По-зор. — Просто, эм. Вспомнил, что я тебя не покормил. Ты, наверное, голодный, с завтрака-то уже дофига прошло… — бурчишь ты неловко. Джон окает и задумчиво мычит. — Я не хочу никуда идти сейчас. Ну, по крайней мере в кафе. Перебьюсь еще пару часов, — решает он, и ты легонько щелкаешь по лбу голодного идиота. Мда! — Дурной, дома поедим. Я, вообще-то, — невольно смущаешься, — готовил. Тебе. Джон — видно даже краем глаза — вскидывает брови и широко улыбается, очевидно, удивленный. Ты точно упоминал, что больше или меньше умеешь готовить, но, видимо, не говорил об этом достаточно часто, так что… — Серьезно? — спрашивает Эгберт, легонько надавливая на твой позвоночник и вынуждая выпрямиться, и ты киваешь, смущенный почти до слез. Отчего-то показывать такую заботу и одновременно самонадеянность (с чего ты взял, что Джону вообще понравится твоя еда?) невозможно пугает, и ты уже жалеешь, что не заказал доставку, но менять что-то поздно. — Тогда мы можем поесть сейчас, ты же тоже не завтракал, а потом посмотреть что-нибудь, м? Очевидно, ты не можешь (и ты не хочешь) отказаться, поэтому вы оба неловко встаете и идете на кухню, где ты чуть ли не заставляешь Эгберта сесть и сидеть, а не метаться то за посудой, то помыть руки (после душа? серьезно?), то помочь, и разливаешь по тарелкам куриный суп. Обычно в нем нет ничего кроме куриных грудок и воды, потому что тебя тошнит от собственного отражения в зеркале, но кормить Джона водой как-то совсем позорно, поэтому ты озаботился добычей лапши, картошки, лука, моркови и всего остального, что делает еду едой. Когда ты ставишь тарелку перед Джоном, тот на секунду прижимается щекой к твоей руке и широко улыбается. — Какого хрена ты такой идеальный? Он пахнет восхитительно и выглядит, как в кафе, — замечает Эгберт к твоему ужасу, потому что нет ничего хуже, чем завысить чьи-то ожидания. Ты зависаешь над тарелкой, пока Джон пробует еду, но тот спокойно ест и не говорит ничего. Тебе страшно. Ты уже выставил себя самонадеянным придурком? Он уже думает, что ты слишком многое о себе возомнил? И что твоя еда просто кошмарна на вкус для всех, кроме тебя, совсем не привередливого? Почти дрожащей рукой ты подносишь ко рту ложку и изо всех сил пытаешься убедить себя, что это просто излишняя тревожность и на самом деле еда абсолютно нормальна на вкус, но голос внутри не затыкается. Дышать тяжелее. Господи, что Джон о тебе сейчас думает? О чем он вообще думает?! — Может, нам стоит сходить в кино? Да, точно стоит! Не сегодня, конечно, но я хочу посмотреть что-нибудь с тобой, чувак. Можем взять билет на после… — его беззаботный голос обрывается. — Каркат, ты в порядке? — Да, да, все хорошо, — врешь ты. Джон выглядит настороженным. — Что-то не так? Ты, эм. Будто напуган. Ты в ужасе. — Нет, все хорошо, что ты там говорил про кино? Чужая ладонь добирается до твоей и мягко ловит ее за пальцы. Ты судорожно вдыхаешь и облизываешься. Господи, твою тревожность стриггерил суп, это уже просто какой-то сюр. — Эй, будь со мной, лады? Не зацикливайся на том, о чем думаешь, — осторожно просит Джон и бережно гладит твою напряженную ладонь. — Я говорю, что хочу пойти в кино. Было что-нибудь, на что ты хотел сходить в последнее время? — Н… Нет, не знаю. Может, было. Что сейчас идет в кино? Джон перечисляет названия, и ты постепенно, неохотно, но неумолимо переключаешься на его болтовню и короткие рецензии. Дышать становится легче, а паника немного отступает — необходимость думать и отвечать на вопросы вытесняет навязчивые мысли. Теперь, когда сердце колотится не так сильно, ты быстро воровато интересуешься: — С едой… все нормально? Джон недоуменно моргает. — Шутишь? Это лучшее, что я ел за последние, не знаю, несколько месяцев. А меня периодически кормит Джейн, которая, между прочим, планирует быть поваром! — он делает «ты сказал что-то очень глупое» выражение лица и набирает суп в ложку. — Мне тебя покормить, чтобы убедился? Ну-ка, скажи «а-а-а»… — Эгберт, убери от меня лапы, весь стол зальешь! — возмущаешься ты, но не можешь скрыть улыбку, когда он подается вперед, чтобы все же пихнуть ложку тебе в рот. Твои губы крепко сомкнуты, но он совершенно дурацки тычет в них супом, пока ты не сдаешься под страхом закапать все нахрен. — Видишь? Он вкусный, идиот. Почему ты вообще сомневаешься? Джон возвращается к обеду, теперь болтая гораздо больше, чем в начале, и ты даже не рычишь на разговоры во время еды. Все твои силы направлены на то чтобы не разулыбаться, как дурак. КГ: ЭГБКРТ КГ: ЭГБЕРТ ТЫ ТУТ. ЭБ: что случилось? КГ: ПОГОВОРИ СО МНО ПОЖАЛУЙСТА Я В ПАРКЕ ВЫШЕЛ ПРОЙТИСЬ. КГ: И МНЕ КАЖЕТСЯ ВСЕ НА МЕНЯ СМОТРЯТ. КГ: Я НЕ ЗЕАЮ Я ИДУ И НЕ МОГУ ДУМАТЬ НИ О ЧЕМ КРОМЕ ТОГО ЧТО ВСЕ КТО ПРОХОДИТ МИМО НАДО МНОЙ СМЕЮТСЯ. КГ: И Я ЗНАЮ ЧТО СКОРЕЕ ВСЕГО ЭТО НЕ ТАК И ИМ ПЛЕВАТЬ А ЕСЛИ И НЕТ ТО СТАНЕТ ПЛЕВАТЬ ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЛ СЕКУНД НО МНЕ ТАК СТРАШНО. КГ: ГОСПОДМ Я ЖАЛКИЙ. ЭБ: каркат, ты хочешь, чтобы я позвонил? или переписка поможет? КГ: ПЕРЕПИСКА Я НК МОГУ РАЗГОВАРИВАТЬ Я РАСПЛАЧУСЬ ЭБ: хорошо. ЭБ: каркат, где ты обычно покупаешь одежду? КГ: В СЕКОНДАХ. КГ: ЭТО ЭКОЛОГИЧНО, ДЕШЕВО И ПОЛУЧШЕ, ЧЕМ БОЛТШМНСТВО МАССМАРКЕТА. ЭБ: вау, а я обычно так не запариваюсь, а просто иду в ближайший тц и иногда беру с собой джейд, чтобы не быть совсем уродом. ЭБ: ты чаще всего в свитере, да? КГ: ДА. КГ: Я И СЕЙЧАС В НЕМ, НО Я НАКРАСИЛ ГЛАЗА, И ТЕПЕРЬ МНЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО ЭТО ОЧЕНЬ ЗАМЕТНО И ВСЕ СМОТРЯТ. КГ: И ЕЩЕ Я НАДЕЛ ЦЕПЬ НА ШЕЮ. КАКОГО ХУЯ Я РЕШИЛ, ЧТО ЭТО ХОРОШАЯ ИДЕЯ. ЭБ: потому что это была хорошая идея. я не профи, очевидно, но тебе идет такое. всякая эпатажная фигня, макияж, кольца, цепи и все остальное. ЭБ: как ты накрасил глаза? КГ: ПРОСТО КРАСНЫМ НА НИЖНЕЕ ВЕКО. ТИПА КГ: ЛАДНО, Я СКИНУ ФОТО. КГ: *вложение* ЭБ: каркат, это едва заметно даже на фото. и тебе идет, говорю тебе, как натурал. ЭБ: оно делает тебя таким, типа, симпатично-уставшим. ЭБ: единственное, о чем я подумал бы, пройдя мимо тебя: «он симпатичный». ЭБ: и, наверное, панк. катается в земле и ест собак. КГ: У ТЕБЯ ОЧЕНЬ, БЛЯТЬ, СТРАННОЕ МНЕНИЕ О ПАНКАХ. ЭБ: ха-ха, да. КГ: ПРИМЕРНО ТАКОЕ ЖЕ СТРАННОЕ, КАК ЖЕЛАНИЕ НАЗВАТЬ СИМПАТИЧНЫМ ПАРНЯ, КОГДА ТЫ НАТУРАЛ. ЭБ: пошел ты, это объективная оценка! я же не говорю «он симпатичный, вот бы его трахнуть»! КГ: ТЫ НЕ ГОВОРИШЬ, НО ДУМАЕШЬ. КГ: ПРИЗНАЙ УЖЕ, ЧТО Я ПРОСТО ТЕБЕ НРАВЛЮСЬ, СКОТИНА. ЭБ: отстань. ты мне нравишься, но это еще ничего не значит. КГ: АГА. ЭБ: отстань. КГ: АГАААА. ЭБ: от-стань. ЭБ: блин, думал там как-то побольше слогов. ЭБ: тебе легче? хоть чуть-чуть? КГ: ДА, ЭГБЕРТ, МНЕ ЛЕГЧЕ. СИЛЬНО ЛЕГЧЕ. СПАСИБО. КГ: МНЕ ПРОСТО НУЖНО НА ЧТО-ТО ПЕРЕКЛЮЧИТЬСЯ В ТАКИЕ МОМЕНТЫ, ЧТОБЫ НЕ УЙТИ СОВСЕМ В ПИЗДЕЦ. ЭБ: я запомню. ЭБ: это не значит, что я ухожу, если что. просто убеждаюсь. КГ: ХОРОШО, НЕ ПАРЬСЯ, АПОГЕЙ ПОЗАДИ. ЭБ: ага. ЭБ: нет, не ага, какого хрена такое «апогей»?! Очевидно, чем дольше вы смотрите фильм, тем меньше внимания уделяется сюжету. Спустя десять минут после начала вы начинаете ожесточенно спорить, тут же успокаиваетесь, незаметно друг для друга прижимаетесь ближе и снова препираетесь или материте безмозглых героев — фильм, который нашел Джон, просто удивительно хреновый. Через полчаса Джон начинает утыкаться в твой висок губами каждый раз, когда ты расходишься в своих возмущениях, и это, увы, работает. Спустя час фильм нужен только для бормотания на фоне, потому что Эгберт оглаживает твои руки, щекотно проходясь по светлой веснушчатой коже пальцами, и ты прикрываешь глаза от смущения и удовольствия. Ты съехал от матери с отцом при первой возможности, не давал лезть к себе никому, кроме Канайи и Гамзи, и то очень умеренно, и состоял в чем-то, что даже не было официальными отношениями, только в двенадцать лет, оттого принимаешь ласку с оглушающим упоением. Эгберт, кажется, заворожен тем, что ты в футболке, а не в свитере, потому что обнаженные, пусть и абсолютно приличные, части твоего тела откровенно манят его. Спустя полтора часа, стоит тебе попытаться сказать хоть что-то по поводу того, насколько отвратительно выглядит финал дешевой недокомедии, Джон горячо выдыхает тебе в ушко, и все, ты абсолютно потерян. Ты даже не пытаешься притвориться, что не оборвался на полуслове с тихим рваным вдохом. Джон, мудак, ощутимо улыбается и еще раз очень щекотно дует в твое ухо. — Эгберт, отъебись, — рычишь ты, что буквально означает «продолжай, даже если на нас упадет метеорит». Твои пальцы рисуют на его спине неясные узоры, и он слегка отстраняется, довольно щурясь. Ты влюблен. — …Я правда думал, что это займет гораздо больше времени, — признаешься ты тихо. — Что? Фильм? Да забей ты уже на него, вот не похрен… — бормочет замлевший Эгберт недовольно, приоткрывает один глаз, голубой-голубой, как сам Мичиган, и ты вновь теряешь мысль. — Да не Мичи… Тьфу, фильм, а… Это. Не знаю. Даже объятия, — поясняешь ты неловко. Джон открывает глаза, смотрит прямо на тебя, а затем затягивает в свою хватку. Ты деланно вздыхаешь и устраиваешься поудобнее. — Я тоже, — Джон аккуратно прочесывает твои волосы, — я, если честно, вообще боялся, что меня покоребит то, что я, типа, должен делать романтические штуки с парнем, и придется привыкать очень долго, но… Но ты такой, знаешь… Во мне будто бы вообще нет места мыслям про то, правильно это или неправильно. Чаще получается так, что я смотрю на тебя, и меня так кроет, что если я тебя не обниму, я помру. Мне чисто физически нужно как-то выражать эту любовь. Любовь. Ты невольно улыбаешься, улыбаешься открыто, обнажая криво растущие клыки, и Джон утыкается в твою щеку носом. — Кто это у нас тут разулыбался? — бормочет он очень довольным голосом. Твоя попытка перестать лыбиться обращается провалом. — Не могу поверить, что все началось с того, что ты срал меня в Инстаграме. Джон обреченно стонет и отстраняется, впрочем, все еще обнимая тебя за талию. Один-один. Или даже один-ноль, потому что улыбаться, когда твой парень признается тебе в любви — это очень правильно, а Эгберт просто придурок. — Почему ты не можешь просто забыть об этом? Мы же уже выяснили, что я был неправ, да и вообще, ты на одно мое слово ответил десятью своими! И никто тебя не тянул мне писать! Цыц! — Десятью своими, одним из которых, между прочим, было «для натурала у тебя слишком сексапильная фигура»! Я, считай, сходу положил свое сердце к твоим ногам, а ты!.. — А я по итогу дрочу на твои фотки. Твоя месть оказалась страшнее, чем мы оба ожидали, — усмехается Эгберт, а ты стыдливо морщишься, одновременно с этим навострив ушки. Тема выходит на очень интересный тебе вопрос — когда там у Джона по планам сменить рейтинг хотя бы на шестнадцать-плюс? — Я тоже дрочу на твои фотки, — отзываешься ты просто чтобы Джон не успел перескочить эту тему, — так что по этой части мы, считай, квиты. Приходит очередь Джона смущаться, и он даже неловко чешет затылок, что приводит вас к счету два-ноль. Ну, как «вас»… Тебя. Но это очень честно, потому что смутить уникально наглого Эгберта почти невозможно, а тебя — раз плюнуть! Однозначно два-ноль. — Дрочишь? И какое нравится тебе больше всех? — внезапно интересуется он пониженным тоном, подавшись прямо к твоему уху, и, о боже, по телу пробегают мурашки, а внизу живота становится очень жарко. Нет, не-а, никакого секса сегодня, вы еще даже не целовались, да и время — едва-едва четвертый час. Люди не занимаются сексом днем, это странно и ненормально, потому что есть ночь, когда на улице не орут и машины не сигналят. Ты, впрочем, все равно судорожно выдыхаешь, устраиваешься к Джону совсем спиной, откидываешь голову на его плечо и прикрываешь глаза. — Нравится то, где ты в спальне в расстегнутой рубашке расстегиваешь ремень, но в расход идет чаще то, где у тебя стояк, — честно признаешься ты, и Джон тяжело вдыхает. Если у него встанет, то это, пожалуй, будет три-ноль. — Я имею в виду то, где его хорошо видно под боксе… — Не продолжай! — молит Джон, и ты расплываешься в победной улыбке. — Сам же спросил, — пожимаешь плечами ты. Набираешься решимости. — Что насчет тебя? — У тебя все идеальные, но, эм… То, где ты на кровати, и… — начинает Джон таким соблазнительно-хриплым голосом, что нутро вновь вздрагивает. Ты крепко сводишь ноги. — Умоляю, давай что-нибудь включим, мне претит идея потрахаться в первые три часа после встречи, — просишь ты, и Эгберт даже не смеется, а просто кивает и отстраняется. Ты идешь на кухню за водой, потому что во рту совершенно сухо. КГ: ЭГБЕРТ. КГ: БЫСТРО СЮДА. ЭБ: я тут. КГ: МНЕ НУЖНО КОЕ-ЧТО ТЕБЕ СКАЗАТЬ. ЭТО, ЭМ. ДОВОЛЬНО ВАЖНО. ЭБ: в чем дело? КГ: ПООБЕЩАЙ, ЧТО НЕ БРОСИШЬ МЕНЯ ПОСЛЕ ЭТОГО. ЭБ: господи, да что случилось? ты меня пугаешь. КГ: ПООБЕЩАЙ. ЭБ: обещаю, конечно. я бы и так тебя не бросил. ЭБ: ты же никого не убил? КГ: У МЕНЯ МАЛЕНЬКИЙ ЧЛЕН. КГ: НУ, ЛАДНО, НЕ МАЛЕНЬКИЙ-МАЛЕНЬКИЙ, НО МЕНЬШЕ СРЕДНЕГО. КГ: НЕ ЗНАЮ. ПРИЛИЧНО МЕНЬШЕ. ЭБ: о господи. КГ: ЧТО О ГОСПОДИ. КГ: О ГОСПОДИ НА ТЕБЯ, ДЖОН ЭГБЕРТ, ПОТОМУ ЧТО Я ВООБЩЕ ОБ ЭТОМ ЗАГОВОРИЛ. ЭБ: ты проиграл кому-то желание, да? КГ: ЧТО. КГ: НЕТ. КГ: Я ПРОСТО ПОНЯЛ, ЧТО ЕСЛИ ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ ПРИЛЕТЕТЬ КО МНЕ В ИЮЛЕ, ТО МЫ, СКОРЕЕ ВСЕГО, ПОТРАХАЕМСЯ. КГ: И ЕСЛИ МЫ НЕ ПОТРАХАЕМСЯ В ЭТОТ РАЗ, ТО ПОТРАХАЕМСЯ В СЛЕДУЮЩИЙ, А ЕСЛИ НЕ В СЛЕДУЮЩИЙ, ТО В ПОСЛЕДУЮЩИЙ. МЫ, ТИПА, ДВА ПОЛОВОЗРЕЛЫХ МОЛОДЫХ ЧЕЛОВЕКА, НЕ ЯВЛЯЮЩИЕСЯ АСЕКСУАЛАМИ. СМИРИСЬ, ЕСЛИ ЕЩЕ НЕ СМИРИЛСЯ, ЭТО ПРОИЗОЙДЕТ. КГ: И Я НЕ ХОЧУ ЧТОБЫ РАЗМЕР МОЕГО ЧЛЕНА СТАЛ НЕПРИЯТНЫМ СЮРПРИЗОМ. ЭБ: о господи. КГ: БЛЯТЬ, ЭГБЕРТ, КАКОГО ХУЯ, Я САМ ТЕБЯ СЕЙЧАС БРОШУ. КГ: ТЫ ДУМАЕШЬ, МНЕ ЛЕГКО И РАДОСТНО ОБ ЭТОМ ГОВОРИТЬ? РАЗОЧАРУЮ ТЕБЯ, НИХРЕНА НЕ ЛЕГКО И НЕ РАДОСТНО! НО МНЕ БУДЕТ НЕКОМФОРТНО, ЕСЛИ К МОМЕНТУ НАШЕГО СЕКСА ТЫ ТАК ОБ ЭТОМ И НЕ УЗНАЕШЬ. ЭБ: о господи. КГ: ХАЛАОКРЙОИЫОЫШЫЗВХАХАХЛВОЫРЦПЦПЫИЯИЛЫЗЫХВХ КГ: ЗНАЕШЬ ЧТО? ЗАБУДЬ. ГОСПОДИ, Я ЖАЛЕЮ, ЧТО ВООБЩЕ РОДИЛСЯ. ЭБ: ты все же серьезно. я не могу поверить, что мы разговариваем про размер твоего члена. КГ: ЧТО В ЭТОМ ТАКОГО. КГ: ТЫ, ВРОДЕ КАК, ПО ЗАДУМКЕ ДОЛЖЕН БЫЛ ВСТРЕТИТЬСЯ С НИМ ИРЛ. ИЛИ ПЕРЕДУМАЛ? ЭБ: боже, нет, чувак, я не передумал. я просто… не знаю. я бы и не подумал, что это проблема! ЭБ: ну, по крайней мере если он не сильно меньше нормы. не два сантиметра. ЭБ: какая вообще норма? КГ: 13. ЭБ: ну, вот, о том и речь. приятель, это, типа, абсолютно нормально. думаю, меня гораздо больше напрягло бы, если бы у тебя был очень большой член. ЭБ: это было бы неудобно начиная с того, что я все еще немного тревожно чувствую себя по поводу секса с кем-то, у кого есть член, и заканчивая тем, что ты, вроде как, упоминал, что предпочитаешь быть снизу. ЭБ: было бы странновато делать это с человеком, который может выебать тебя в желудок. ЭБ: и вообще, ты и сам, знаешь, не очень большой. КГ: ПОСЛЕДНЕЕ БЫЛО ВОТ ВООБЩЕ НЕОБЯЗАТЕЛЬНО. ЭБ: ха-ха. ЭБ: тебе спокойнее теперь? КГ: ДА. ПОЖАЛУЙ, СПОКОЙНЕЕ. ЭБ: хорошо. ЭБ: эм. зато мне, если честно, наоборот. КГ: ЧТО? В ЧЕМ ДЕЛО? ЭБ: ну, если копировать твою мысль. ЭБ: у меня большой член. не большой-большой, но больше среднего. ЭБ: и если 13 — среднее, то прилично больше. КГ: СКОЛЬКО. ЭБ: чувак, какого хрена?! я же не спрашивал у тебя такого! ЭБ: не позорь меня. КГ: ПОТОМУ ЧТО ТЕБЕ НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ ВАЖНО. КАК ТЫ МУДРО ЗАМЕТИЛ, ОН ЕСЛИ И ПОБЫВАЕТ В ТВОЕЙ ЗАДНИЦЕ, ТО ОЧЕНЬ НЕСКОРО. ЭБ: о господи. КГ: А ТЫ, ВООБЩЕ-ТО, СОБИРАЕШЬСЯ ЗАПИХНУТЬ ЕГО В МЕНЯ. ТАК ЧТО ПРЕКРАТИ СТРОИТЬ СВЯТУЮ НЕВИННОСТЬ И СКАЖИ МНЕ ЦИФРЫ. ЭБ: 17. КГ: ОХУЕТЬ. ЭБ: чувак, бля, ты можешь быть каким-то более успокаивающим? я начинаю паниковать. КГ: ЭТО НЕ ПЛОХОЕ ОХУЕТЬ, ЭТО ОХУЕВШЕЕ ОХУЕТЬ. КГ: А В ТОЛЩИНУ. ЭБ: откуда я, блять, должен знать толщину?! отрубить и линейкой диаметр замерить? КГ: ИЗМЕРЬ ПАЛЬЦАМИ И ПОДНЕСИ К ЛИНЕЙКЕ. ЭБ: я абсолютно точно не собираюсь этого делать. КГ: СЕМНАДЦАТЬ — ЭТО ОХУЕННО, ЭГБЕРТ. КГ: ПРОСТО БОЛЬШЕ, ЧЕМ Я ОЖИДАЛ, ПОЭТОМУ Я УДИВИЛСЯ. КГ: И, ВОЗМОЖНО, ПОНАДОБИТСЯ ПОТРАТИТЬ ЧУТЬ БОЛЬШЕ ВРЕМЕНИ НА ПОДГОТОВКУ. НО ЭТО ФИГНЯ. КГ: ФОТО. КГ: КАК НАСЧЕТ ФОТО. ЭБ: ха-ха :В ты такой гей. ЭБ: ты знаешь правила. только честный обмен. КГ: ТЫ СОТРЕШЬ ЛАДОШКИ. ЭБ: <3 КГ: <3 К середине второго фильма Эгберт просто вырубается, и ты даже не выключаешь, а постепенно убавляешь звук, чтобы Джон не проснулся от резкой пропажи бубнежа на фоне. Ты также очень аккуратно убираешь ноутбук и делаешь все, что можешь, чтобы обеспечить Эгберту комфортный сон — поправляешь подушку, накрываешь его свободным краем одеяла, но когда ты встаешь, чтобы закрыть жалюзи, идеальный план ломается. Стоит тебе обернуться, ты замечаешь чужие приоткрытые глаза. Эгберт заворачивается в одеяло по-нормальному и выжидающе смотрит на тебя из-под полуопущенных век. — Очки сними, раз не спишь, дурень, — шепчешь ты и аккуратно стягиваешь с чужого носа тяжелую оправу. Джон бубнит что-то невнятное, вновь закрывая глаза, а ты замираешь, чтобы полюбоваться им, спокойным и незащищённым, как никогда. — Ляг кмне, — бормочет Джон. Отказаться ты, конечно, не можешь. Ты лезешь к нему под одеяло, и тебя мгновенно затягивают в теплые объятия. Как ты жил без этого? Как ты засыпал один и спокойно существовал, когда рядом не было никого, кто мог бы тебя приласкать, погладить по голове, нежно обвести пальцами черты лица и обнять без причины? Ты правда считал это жизнью? Бред. Ты был не в себе. — Лежу, — шепчешь ты, ласково поглаживая его щеку, потому что тебе очень хочется услышать что-то ещё. Что-нибудь такое же любовное и откровенное. «Ляг ко мне» — это же очень откровенно, пиздецки откровенно, это буквально просьба о близости. Может ли он… еще что-то такое? Джон приоткрывает один глаз, сонно смотрит на тебя и ничего не говорит, но прежде, чем ты успеваешь разочароваться, он подхватывает твою ладонь со своей щеки и прижимает ее к губам, а затем отпускает и вновь устраивается поудобнее, видимо, засыпая окончательно. А твое сердце дрожит и плавится, и все, чего ты хочешь — кричать о том, как бесповоротно ты влюблен в Джона Эгберта. Когда ты просыпаешься, Джон уже смотрит на тебя с очаровательной улыбкой, и ты в очередной раз смущаешься. Он все еще обнимает тебя, в то время как твоя нога беспардонно закинута на него, а руки болтаются внизу как-то свободно и совсем невнятно. Вот и видно, кто более романтичный. — Мы… Долго спали? — спрашиваешь ты, изо всех сил стараясь не звучать сонным. Не получается совсем. Джон улыбается еще шире. — Не знаю, я еще не смотрел на время. — Что-то больно бодрым ты звучишь для того, кто только проснулся, — замечаешь ты, зеваешь, и Джон утыкается носом в твою шею. Ты невольно приподнимаешь уголок губ и принимаешься мягонько почесывать его волосы. — Я проснулся минут пять назад, просто пялился на тебя, — признается он весело. Ты жмуришься от стыда и прилива влюбенности. — Не думаю, что это было очень сексуально, — бормочешь ты, но Джон легонько качает головой и, о боже, как бы невзначай целует тебя под подбородком. Ты не можешь дышать. — Это было очень сексуально, как и все, что ты делаешь, но если сравнивать с другими моментами, то я бы предпочел их, просто потому что вставлять член в человека вне сознания звучит как-то неправильно. Ты представляешь себе пробуждение от того, что Эгберт поглаживает тебя сквозь ткань пижамных шорт, и чувствуешь, что мог бы с ним поспорить. Когда дело идет к вечеру, ты все же вытаскиваешь Джона на улицу и ведешь его сначала в даунтаун, а затем на набережную. Очевидно, идиоту вроде Эгберта абсолютно плевать на французскую архитектуру, старые заводы и арт-музей, но у тебя едва ли есть силы возмущаться — он крепко держит твою руку в своей, болтает про то, как спекся в своем Вашингтоне и как прохладно здесь, совершенно не подозревающий о зимних двадцати градусах, а то подумал бы десять раз, и не дает тебе ни на секунду задуматься о чужих взглядах. Очевидно, на вас косятся, потому что Милуоки это не Нью-Йорк и не Сан-Франциско, но до тех пор, пока Джон рядом, тебе все равно. Тебе не страшно встретить знакомых из университета, не страшно смотреть на людей вокруг, и ты не зациклен на мыслях незнакомцев. Это непривычно, но ты бы очень хотел, чтобы так было всегда. В конце концов вы устраиваетесь на скамейке, ты с кофе, а Джон с каким-то непригодным в употребление сладким кошмаром в стаканчике, и он ложится головой тебе на колени. Ты только улыбаешься, поправляешь воротник свитера и чешешь его за ушком. — Тут, вообще-то, не на что сильно смотреть. Мосты крутые, архитектура, опять же, но не на месяц. Но мы можем съездить в Чикаго, например, тут полтора часа на машине, а ты говорил, что у тебя есть права. Или сделать забег по музеям. Хочешь в музеи, питекантроп? Питекантроп даже не открывает глаза, только неопределенно мычит и чуть не сбивает рукой свой напиток. Ты ойкаешь и забираешь стакан себе, но теперь ты не можешь гладить Джона, и тому уже менее прикольно, поэтому он садится по-нормальному. Ты устраиваешь голову на его плече и мимолетно улыбаешься. Над вами бешено орут чайки, что, впрочем, ни капли не портит тебе настроение, особенно учитывая то, что Джон утыкается носом в твои волосы. — Я ни капли не жалею, что взял билеты назад на конец месяца, потому что половину времени мы точно будем просто лизаться. Сегодняшний день тому доказательство, — мудро замечает он, и, что ж, ты склонен согласиться. — Будто бы ты против. — Я за, — кивает Джон, и все внутри падает, потому что его губы касаются твоей щеки. Ты моргаешь, пытаешься опомниться, но нутро так гудит от любви, что все, что ты можешь — поцеловать Джона в щеку в ответ. Он замирает, нервно облизывается и переплетает ваши свободные руки, заваливаясь на тебя сбоку всем телом, чтобы быть ближе. Ты тоже «за». Эгберт выводит на внутренней стороне твоей ладони какие-то символы. — Каркат, — решается на что-то, — каким ты хочешь, чтобы был твой первый поцелуй? Ты краснеешь и утыкаешься взглядом в асфальт. Было бы проще, если бы не выходило так, что обеспечивать твои хотелки будет тот, кто и задал вопрос. Это же буквально «как и когда я могу тебя поцеловать, мудила доебчивый?». — Не… Не знаю. Каким-нибудь. Я никогда об этом не думал, типа, в техническом плане — какая разница где, главное, чтобы с правильным человеком по обоюдному желанию, а не с кем попало в «бутылочке». И ожидание, знаешь, того стоило, — бормочешь ты неловко. Конечно, в твоих подростковых мечтах эта был какой-нибудь момент невыносимой тяги друг к другу из жанра «он увидел меня в скинни-джинсах, когда я пришел на выпускной, умер от моей красоты, и мы поцеловались на балконе, пока с танцпола играла «Can't Help Falling in Love», но сейчас, когда Эгберт рядом, и ты влюблен по-настоящему, влюблен во все, что его касается, будь то выпирающие передние зубы или ебанутое пристрастие к Кейджу, это кажется таким глупым. Ты мог бы поцеловать его сейчас, и было бы ни капли не хуже. Джон вновь прижимается губами к твоему виску, и ты прикрываешь глаза. Ты почти уверен, что сейчас вы поцелуетесь. Вот-вот сейчас. С минуты на минуту. Но Джон болтает про свой универ, ластится, конечно, нежничает, но совсем не собирается целовать тебя в губы. И несмотря на то, что в тебе горит нетерпение, ты знаешь, что впереди еще три недели, и ты готов ждать. А на обратном пути Джона сбила машина, и ты так и остался нецелованным. Шучу. Испугались? КГ: ДЖОН. ЭБ: я. КГ: ТЕБЯ ТОЧНО НЕ СМУЩАЕТ ТО, ЧТО У МЕНЯ НЕТ ОПЫТА НИ В ЧЕМ. ЭБ: меня точно не смущает. да и как оно может? ЭБ: я рад, что я буду первым, если ты, конечно, захочешь, потому что я уверен, что буду делать все, чтобы тебе понравилось. ЭБ: типа, все, что меня волнует — это твой комфорт, приятель. ЭБ: и большинство романтических штук строятся не на том, как ты их делаешь, а на том, с кем. так что после нашего поцелуя я буду скорее думать о «я поцеловал карката вантаса», чем о «каркат вантас не засунул мне язык в рот». ЭБ: так что не нервничай по пустякам, ладно? КГ: ЛАДНО. ЭБ: пообещай, что постараешься. КГ: ГОСПОДИ. ЭБ: пообещай. КГ: Я ПОСТАРАЮСЬ НЕ НЕРВНИЧАТЬ ПО ПУСТЯКАМ, ТЫ, БЕСТОЛКОВЫЙ ДОЛБОКЛЮЙ. ЭБ: и почему ты не должен нервничать? КГ: БЛЯЯЯЯТЬ. ЭБ: давай-давай. КГ: ПОТОМУ ЧТО ТЫ МЕНЯ ЛЮБИШЬ. ЭБ: я тебя люблю. КГ: Я ТОЖЕ ТЕБЯ ЛЮБЛЮ, ГОВНО. ЭБ: романтик. КГ: ЕЩЕ КАКОЙ. К моменту вашего возвращения домой становится откровенно прохладно, и если Джону в его толстовке по какой-то причине наплевать, то ты откровенно коченеешь. Именно поэтому уже в лифте Джон тесно прижимает тебя к себе и горячо дышит в ухо. Это любовь. Ты пялишься в большое зеркало и любуешься тем, как удивительно красиво вы смотритесь вместе: Эгберт, весь такой угловатый, вытянутый, с прямым носом, крепким худым телом, длинными конечностями, пронзительно-синими глазами и слегка смуглой кожей и ты, бледный, как поганка, конопатый, рыжий, светлоглазый, низкий, по плечо Эгберту, мягкий и округлый. И щеки у тебя мягкие, и нос, честь ему и хвала, аккуратный и какой-то закругленный, и все изгибы тела сглаженные, как у девушки. Тебе оно, конечно, осточертело до слез, но на контрасте с Джоном ты выглядишь почти симпатично. Не по сравнению, конечно, просто… Будто бы безукоризненная красота Джона делает и тебя чуть милее. Это приятно. Ты утыкаешься носом в эгбертову толстовку и стоишь так, пока двери лифта не открываются. На ужин вы готовите пиццу, потому что это, очевидно, куда романтичнее, чем заказывать, и тебе кажется, что Джон не прилетел десять часов назад, а давным-давно твой муж, потому что его поведение настолько же очаровательно, насколько и невыносимо — две минуты его спокойного сидения за столом сполна возмещаются десятью мельтешения. Сцена один: стоит тебе на секунду оставить миску с дрожжами, Джон тут же оказывается рядом, мягко обнимает тебя за талию и тычется своим лбом в твой. Дрожжи забыты? Конечно, забыты! Какое может быть тесто, когда лучший мужчина на планете так близко к тебе?! Ты трешься с ним кончиками носов и разворачиваешься, чтобы засыпать в глубокую тарелку муку, но сцена два: тебя мгновенно обнимают со спины. Сердце проваливается в желудок, а тот по инерции отлетает куда-то еще ниже, и по итогу ты совсем беспомощен перед нежными защищающими объятиями Эгберта, сопящего тебе в шею. Да, в фильмах это выглядело очень романтично, но если бы ты только знал, каково оно на самом деле. Тебе очень хочется слегка повернуть голову в сторону и поцеловать его, но… Нет, слишком неловко. Все еще слишком неловко. Ты добавляешь в миску масло, соль и сахар и принимаешься вымешивать тесто, словно самые прекрасные руки в мире не обнимают твой живот мягко, но крепко. Господи. Сцена три: когда тебе становится банально неудобно двигать руками и размешивать тесто, потому что Эгберту (заслуженно) начинает прилетать локтями, тот все же отстраняется, но только чтобы метнуться в комнату, притащить колонку и включить музыку. Теперь на кухне еще и играет ай кэнт файт дис филинг энимор, которой Эгберт бодро подпевает, определенно мешая тебе да хотя бы тем, какой он придурочный и соблазнительный. Ну вот кто может быть таким притягивающим, завывая «вот стартэд аут оф фредшип хэс гроун стронгэр»? Кто, кроме этого (твоего!) обормота? Сцена четыре: он тянет тебя в танец, несмотря на то, что твои руки заляпаны мукой и тестом, и в ответ на все возражения шлепает твою грязную ладонь себе на щеку, охотно подставляясь под прикосновение. Ты хватаешься за полотенце, чтобы смахнуть муку с дебиловой мордочки, но тот пачкает обе руки в тесте и хватается за твое лицо. Теперь в муке вы оба, и ты ворчишь, повышаешь даже голос, но никакие крики не звучат убедительно, когда в голосе так отчетливо слышна улыбка. То, как Джон, все так же подпевая песням из твоего плейлиста, которые он откуда-то знает, нарезал помидоры и раскладывал по тесту кругляшки колбасы по принципу «один в дело, два в тело», недостойно даже отдельной сцены, но по итогу когда дверца духовки, наконец, захлопнута, ты совершенно измотан и криками, и смехом, ужасно залюблен и разнежен, голоден, а также по уши влюблен. Небольшого уютного желтого света совсем мало, поэтому ты любуешься Эгбертом в полумраке и покачиваешь головой в такт какой-то попсовой песенке BTS, счастливый до ошалелости. Тебе впервые за все твои девятнадцать лет на тысячу процентов хорошо, и ты кажется, впервые можешь честно сказать, что счастлив. И ты все еще счастлив, когда Джон встаёт со стула и делает шаг к тебе, сидящему на столешнице, чтобы вновь потереться с тобой кончиками носов. Это хорошая альтернатива поцелуям, но и целоваться хочется до потери сознания, поэтому ты тихо мычишь и утыкаешься лбом в лоб Джона. Джон мягко улыбается. Вы замираете так на какое-то время, и ты нервно раздумываешь, не стоит ли тебе просто взять и поцеловать его, но что-то так претит в этой идее — хочется как-то… Чтобы взаимно. Чтобы это не было неожиданностью для него, чтобы он так же жаждал… Поэтому ты ограничиваешься коротким осторожным чмоком в нос и отстраняешься. Взгляд Джона нежный и будто бы затянутый поволокой. Он так близко. Ты мажешь губами под его глазом, затем по лбу и снова отстраняешься, чтобы оценить результат. Джон дышит тяжело и смотрит на тебя так… ты не знаешь правильного слова. Так нежно? Так жаждуще? Так влюбленно? Он целует тебя в подбородок, ты его — в висок, он — в щеку, ты — в переносицу, он — в скулу, ты — в подбородок, а он, козел, мудак, просто невиданный наглец, прямо под носом, там, где верхняя губа прогибается аккуратной галочкой. Почти в губы. Ты облизываешься и тяжело-тяжело дышишь. Почти. Ну же. Сейчас. Песня плавно сменяется, и, блять, о нет, блять, блять, блять, Джон будто просыпается ото сна, в который его ввел ты, десять баллов Гриффиндору, и нежный голос малышки Чимина. Было так близко! Ты точно возненавидишь… — Это же Cigarettes After Sex! Мне так нравится эта песня! — лицо Джона буквально светится, и ты, так и быть, готов простить Cigarettes After Sex за то, что твой sex в темпе отложился на потом, потому что Эгберт утягивает тебя в недовальс, прижимает к себе, покачивается на месте и тихонько подпевает, и ты обожаешь его голос, его тело и его все. Кроме того, от его веселья быстро не остается и следа — ты растерянным мягким взглядом наблюдаешь за тем, как Джон и сам слегка краснеет, перетаптываясь с тобой на месте. Ваши жалкие танцевальные навыки совсем неважны — просто держать его руки в твоих и слушать его негромкий голос уже значит так много, что ты можешь взорваться. Кроме того, в песне звучит «your lips, my lips, apocalypse», и глаза Джона так откровенно мажут по твоему рту, что низ живота переворачивается. Ты жмешься к нему ближе, обнимаешь, но делаешь шаги чуть больше, и это правда похоже на танец, чарующий и совершенно неумелый. Ты одними губами вторишь самым трепетным строчкам, и лицо Джона — это самое однозначное «да» каждому твоему слову. Нутро плавится от нежности и желания. Ты пытаешься одновременно оказаться очень близко и не отвести взгляд от прелестно покрасневшего лица Эгберта. Вы тычетесь друг в друга носами, когда слова песни заканчиваются и остаются лишь секунды спокойной мелодии, стараетесь быть совсем рядом, почти слиться в одно — Джон выпускает тебя из объятий, но вновь вцепляется в твои ладони, и вы как зачарованные покачиваетесь на месте, соприкоснувшись лбами. Секунда, еще секунда… Прикосновение губ Джона к твоим такое ласковое и бережное, что ты даже не сразу понимаешь, что это поцелуй, первый, настоящий, совершенно чистый и трогательный. Ты в пятнадцать был бы в ярости от того, что в тебя не запихали язык. Ты в девятнадцать можешь потерять сознание от зашкваливающих эмоций. Джон отстраняется буквально на сантиметр, но ты тут же вновь подаешься вперед, стараясь хоть как-то передать все, что чувствуешь, через полное отсутствие движения. Даже сама невинность момента говорит больше, чем что угодно еще. Джон облизывает губы, слегка склоняет голову и вновь приникает к твоим губам, чтобы наконец поцеловать тебя чуть взрослее — медленно, совсем не жарко или страстно, а очень бережно прихватывает твою нижнюю губу своими, легонько втягивает, выжидая, когда ты наберешься решимости ответить, и ты не заставляешь его ждать. У тебя точно не получается так же хорошо, но все, чего ты хочешь — заставить Джона понять, как ты счастлив, что вы делаете это, и как непреложно влюблен, поэтому нелепость и непокорность движений твоим желаниям почти не смущает до тех пор, пока они нежные и осторожные. Джон не торопится и не отстраняется — дает тебе освоиться, понять технику, сделать все правильно, и ты постепенно учишься. Это правда не так сложно, как казалось сначала. Ты приоткрываешь глаза чтобы просто посмотреть на Джона, наверняка сосредоточенного, но сталкиваешься своим взглядом с чужим, и вы с Эгбертом одновременно разрываете поцелуй тем, что расплываетесь в дурацких улыбках. Касаться его улыбки своей тоже очень приятно. — Я тебя люблю, — говоришь ты, потому что это все, что ты можешь сказать, и Джон ласково обнимает тебя за талию, прижимая к себе. На кухне приятно пахнет чем-то обеденным — пиццей, очевидно, — а сам Джон пахнет одеколоном и свежестью, будто только выстиранное белье. — Я тоже тебя люблю, — отвечает он с улыбкой, а затем вы вновь целуетесь, и это так волнующе, так странно и лично, что ты едва можешь дышать. Стоило ожидания. Стоило вообще всего на свете. Точно стоило отказа от отношений в то время пока твои одноклассники обменивались друг другом, будто прятали монетку под одним из трех стаканчиков и бешено меняли их местами. — Ты невероятный. Лучший на свете. Меня никогда так не крыло. Ты влюбленно улыбаешься и целуешь его под носом. Джон в ответ касается губами твоего подбородка. И улыбается он тебе так же смущенно, как ты ему. ЭБ: это так странно. ЭБ: мы с тобой никогда не виделись, мне не по чему, казалось бы, скучать, но все, о чем я думаю постоянно — это как я обнимаю тебя. ЭБ: без шуток, я обнимаю джейд и представляю тебя. как ты будешь ощущаться в руках, как будешь пахнуть, как будешь рычать — все. ЭБ: и иногда я целую свое одеяло, потому что у меня привычка обнимать его во сне, и я представляю, что это ты. ЭБ: мне тебя так не хватает, каркат. КГ: ЭГБЕРТ. КГ: МНЕ ТЕБЯ ТОЖЕ. КГ: ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО Я НЕ МОГУ СКАЗАТЬ БОЛЬШЕ ДАЖЕ ЕСЛИ ХОЧУ, НО. КГ: Я ТАК ХОЧУ ТЕБЯ СЮДА СКОРЕЕ. ЭБ: я буду обнимать тебя сутки напролет. КГ: НЕ СМЕЙ МНЕ УГРОЖАТЬ. ЭБ: :B Вы не делаете ничего, кроме поцелуев. Совсем ничего. Вплоть до момента, когда духовка почти обиженно пищит, мол, хреновые из вас повара, ты осоловело жмешься к Джону, распаленный и едва соображающий, и жадно целуешь его рот. Это ни на секунду не невинно, как в первый раз, скорее наоборот — очень влажно и откровенно, но так даже интереснее. Кроме того, Джон иногда отстраняется, целует твои ушки, подбородок и осторожно, как кошечка лапкой, касается губами изгиба шеи, так что ты дышишь рвано и глубоко, и тебе уже нет дела до пиццы — ты не вспоминаешь о ней даже в моменты, когда вы единогласно берете минутный перерыв, чтобы просто перевести дух и не сойти с ума от ощущений. Все, что есть в твоей голове: бесконечное Джон-Джон-Джон-Джон-Джон. Физический голод побеждает душевную страсть, поэтому вы жадно съедаете по два куска пиццы, почти не болтая, хихикая, выпиваете по стакану воды на брудершафт, чтобы прополоскать рот и избавиться от мелких крошек теста, и вновь возвращаетесь друг к другу. В голове мелькает мысль о том, что Джон у тебя совсем ненадолго, и ты целуешь его еще более остервенело. Господи. Господи. — Ладно, малыш, нам определенно нужно взять перерыв, — решает Джон хриплым голосом, и ты неохотно признаешь его правоту. Эгберт отстраняется, затуманенно смотрит прямо на твои губы, которые, кстати, неприятно покалывает, а затем широко их лижет, наверное, чтобы стереть слюну, и все, ты снова подаешься вперед и снова затягиваешь его в поцелуй. Это невозможно. Почему соприкасаться с людьми ртами так приятно? Кто это вообще придумал? Минуты этак через две Джон предпринимает вторую попытку отстраниться и в этот раз вытирает мокроту твоих губ пальцами, что куда более эффективно. Ты тяжело дышишь и нежно смотришь на него. Слишком мало времени, слишком мало близости, слишком мало даже самого Джона… — Господи, какой ты жадный и лю… любибельный. И целовабельный, — вздыхает Джон, крепко тебя обнимая. — У тебя так губы покраснели. — У тебя тоже, — отвечаешь ты все еще слегка ошалело. Спасибо, что Джон обратил внимание на губы, а не на твой крепкий стояк. Бля, а с этим что делать? Сильно тут не уединишься, а попросить Джона помочь — вариант, конечно, заманчивый, но… Мда. Слиться что ли в душ? Эгберт молчит, и ты тоже молчишь, потому что слова внезапно заканчиваются, но сейчас это вроде как не та неловкая тишина, что была сразу после встречи, а что-то совсем иное. Что-то нежное и личное, что и не требует слов. Джон коротко чмокает тебя под носом, а затем в губы, но отстраняется быстрее, чем ты затягиваешь его в новый поцелуй. Он усаживается на столешницу, которую ты кардинально облюбовал за последний вечер, рядом с тобой, и берет еще один кусок пиццы. Ты делаешь то же. Ух. Запоздало ты еще и краснеешь — насколько же, и правда, отчаянным и голодным до ласки ты себя выставил? Вряд ли бывшие Джона заставляли его целоваться полчаса подряд! Господи, ты, наверное, успел так его заебать… Еще и ешь весь день, будто бы не тебе давным давно пора сбросить лишние киллограммов пять, если не десять или даже пятнадцать! И Эгберт еще и лапает весь этот… жир! Будто у этого есть другое слово! Ты натягиваешь свитер пониже. Мерзость. Джон же тем временем ластится к тебе, кладет голову на плечо и тычется в щеку затылком. Ты хмуро отмахиваешься: — Эгберт, у меня руки и рот в пицце! Что ты хочешь, чтобы я сделал с тобой? Погладил коленкой? Тот лишь смеется, вытирает свои губы ладонью и целует тебя под ушком. Ты млеешь. Спать вы устраиваетесь под одним одеялом, и это даже не ставится под вопрос: во-первых, второго у тебя и нет, во-вторых, опыт уже не новый, и в-третьих, ты просто не можешь отказаться от объятий перед сном. Джон фантастичен, он нежный, вкусно пахнущий и понимающий, и ты первым же делом прижимаешься к нему вплотную. Джон смеется. — Ну, хочешь побыть маленькой ложкой? Уши краснеют. И с чего это ты — маленькая ложка? Очень даже большая! — Пошел нахрен. Что это за дурацкий вопрос? Не называй нас ложками, какого хуя вообще, — ворчишь ты, пока Джон льнет к тебе сзади, определенно будучи большой ложкой. Это неважно. Главное, что ты обнят со всех сторон, и тебе в шею тепло дышат, а инстинкт Джона держаться за что-то во сне, о котором он упоминал, удовлетворен наилучшим из способов. Ты все еще слегка возбужден, потому что время, конечно, лечит, но стояки в эту мудрую цитату вписываются еле-еле, дезориентирован, потому что целовался совершенно потрясающее количество времени, и смущен — руки Джона бережно оглаживают твой живот, неприятно мягкий. Ты накрываешь их своими и прикрываешь глаза. — Джон, — шепчешь ты. Эгберт угукает и легонько щекочет тебя, показывая, что слушает. Ты дергаешься и шипишь. — Отстань! Джон, оцени день. Подробно. Он посмеивается, возится, устраивается поудобнее, но так, чтобы не утыкаться в тебя пахом, спасибо большое, и целует твой затылок. М-гм. — Подробно? Типа, встреча — десять из десяти, плюсы: мило, встретились, подержал тебя на ручках, минусы: пять минут топтал асфальт от страха? — улыбается Джон, и ты невольно улыбаешься в ответ, хотя увидеть или услышать этого он, конечно, не может. Впрочем, стоит тебе об этом подумать, одна из рук Джона выпутывается из-под твоей и резко накрывает твой рот. Прежде, чем ты успеваешь ее откусить, Джон вновь обнимает тебя. — Просто проверил, улыбаешься ли ты. — Сделай так еще раз, и я отфигачу тебе руку до локтя, — ворчишь ты, но Джон лишь вновь смеется и начинает оценивать. Ты краснеешь, споришь, улыбаешься и хмуришься. Все, что говорит Эгберт, такое сентиментальное, личное, мягкое, тщательно обработанное, чтобы ты не нашел повода для тревоги, и ты растворяешься в словах все больше, пока, наконец, не засыпаешь в его руках так мирно, как не мог никогда. Просыпаться с кем-то, например, на ночевках — максимально неловкое действие. Ты открываешь глаза, боишься будить человека, ищешь себе занятия, чтобы не потревожить его или, что еще хуже, его сожителей, и в целом ждешь возможность свалить всеми силами, но она все не приходит и не приходит. Немного проще, когда кто-то остается у тебя, но ждать чужого пробуждения все равно мучительно и утомительно, и каждая секунда становится битвой со своей порядочностью, потому что в мире нет ничего хуже скуки. С Джоном все не так. Когда ты открываешь глаза, он все еще спит, но ты обнаруживаешь, что ни капли не против. Просто смотреть на него — это уже больше, чем ты когда-либо мог просить, поэтому ты сонно моргаешь, прикрываешь глаза, проверяя, не уснешь ли вновь, но жмешься к Джону сильнее так или иначе. Во сне он слегка ослабил хватку, высвободил руку из-под тебя, но все равно приобнимал второй, в то время как ты, кажется, успел побывать во всех возможных позах, и эта безусловная защита так трогает тебя, что ты невольно улыбаешься. Заботливый дурень. Любимый дурень. Ты проверяешь телефон — начало одиннадцатого. Наверное, ты можешь… Ты мешкаешь: с одной стороны, будить Джона не хочется, но с другой… Тебе так охота посмотреть, как он проснется от твоих поцелуев, что ты не можешь удержаться. Ты очень мягко касаешься его губ, отстраняешься и делаешь это еще пару раз, сминая мягкую суховатую с ночи кожу. Джон слабо улыбается во сне, но дышит все так же глубоко и размеренно. Ты влюблен. — Джон. Джон, я твоя любовь, ты не можешь меня игнорировать, — говоришь ты тихо-тихо, почти совсем шепотом, вновь оставляешь поцелуи на его лице и губах, легонько чешешь затылок, и веки Джона, наконец, слегка дергаются. Ты целуешь его в последний раз и устраиваешь ладонь под щекой, смотря на то, как все, чего ты когда-либо хотел в жизни, медленно отбрасывает сон и целует тебя в ответ. — Каркат, — говорит он тяжелым, гулким и хриплым ото сна голосом. Просто великолепным голосом. — Доброе утро. Реально доброе. Очень доброе. Ты стараешься не улыбаться, потому что вчера ты улыбался слишком много, но твой парень, твой парень, ТВОЙ! ПАРЕНЬ! гладит твое лицо, вздернув уголки губ так нежно и любовно, что где-то под ребрами становится щекотно, зевает и тянется, чтобы чмокнуть тебя под носом. Ты разве что не мурчишь. — На самом деле, можешь спать дальше. Я не хотел тебя будить, — нагло врешь ты, но Джон, конечно, не ведется, лишь обнимает тебя поудобнее. — Не буду. У нас с тобой всего три недели, и я собираюсь взять от них все, а сон в пустой постели в понятие не входит, — он снова зевает, — но мы еще немножко поваляемся. Я хочу обмацать все твои причинные места. Ты ахаешь и даже пытаешься отстраниться, но Джон, посмеиваясь, держит тебя на месте и не реагирует на откровенно показушные попытки. В конце концов ты просто мягко льнешь к нему, убеждаясь, что чужие ладони находятся не ниже поясницы и заискивающе прикусываешь чужую ключицу. Джон в предвкушении приподнимает бровь. А потом, день за днем, все идет своим чередом. Ты — самый счастливый на свете, потому что вы с Эгбертом целуетесь, ходите по улице за ручку, вместе занимаетесь домашними делами, смотрите фильмы часами, и это все так нежно, так трогательно, так идеально, что ты не представляешь, как будешь жить без него. С Джоном прекрасно все: спорить, молчать, обниматься или даже сидеть по разные стороны стола в кафе, пока он бесконечно докапывается до твоих несчастных ног своими. Спустя почти неделю тебе комфортно проводить с ним время даже в разных комнатах, когда он ест, а ты пытаешься дать своим конечностям немного отдыха, потому что тебе не выпала карта быть а) талантливым игроком в волейбол и б) просто собакой, которая носится по городу с открытым ртом и запрыгивает передними лапами на хозяина. Ты можешь представить, каково это — жить с ним. И это хорошо, очень хорошо. Вопреки твоим ожиданиям, вы не занимаетесь сексом на второй, третий и даже четвертый день. Очевидно, поцелуи и поглаживания становятся все более вызывающими, но не переходят даже во взаимную дрочку, и ты неохотно смиряешься. Это не главное, да и мысль о том, чтобы оказаться перед кем-то обнаженным, откровенно пугает. У вас еще полно времени, торопиться некуда. ЭБ: каркат, ты моногамен? КГ: ЧТО. ЭБ: ну, в плане, ты любишь только одного человека? у тебя нет, типа… симпатии сразу к нескольким людям? КГ: ЭГБЕРТ, Я ЗНАЮ, ЧТО ТАКОЕ МОНОГАМИЯ. Я ПРОСТО В ШОКЕ, ЧТО *ТЫ* ЗНАЕШЬ. КГ: Я ДЕСЯТЬ МИНУТ ОБЪЯСНЯЛ ТЕБЕ, ЧТО ТАКОЕ ГЕНДЕРНАЯ ДИСФОРИЯ, ЗНАЕШЬ, У МЕНЯ СИЛЬНО ЗАНИЖЕНЫ ОЖИДАНИЯ В ТВОЕЙ ОБРАЗОВАННОСТИ КАСАЕМО ТЕРМИНОЛОГИИ. ЭБ: ха-ха, грубо. ЭБ: не уходи от ответа. КГ: Я НЕ УХОЖУ! КГ: Я МОНОГАМЕН. ЭТО БОЛЕЕ ЧЕМ ОЧЕВИДНО, И Я УВЕРЕН В ЭТОМ НА СТО ПРОЦЕНТОВ. КГ: ЛАДНО, ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТЬ, НА СЛУЧАЙ ЕСЛИ В МИРЕ ЕСТЬ ВТОРОЙ ДЖОН ЭГБЕРТ, И ОН ТАКОЙ ЖЕ БЕСЮЧИЙ, КАК И ТЫ. КГ: НЕТ, ВСЕ РАВНО СТО. Я ТАК ИЛИ ИНАЧЕ ВЫБЕРУ ОДНОГО, И ИМ БУДЕШЬ ТЫ. КГ: ЧТО ЗА ВОПРОС? А ТЫ НЕТ? ЭБ: тоже да. просто роуз сказала, что это нужно обсудить в начале отношений. ЭБ: вот я и обсуждаю. КГ: ТЫ УВЕРЕН? КГ: НЕ ПОЙМИ НЕПРАВИЛЬНО, НО В ТОМ, ЧТО ТЫ ГЕТЕРО, ТЫ БЫЛ УВЕРЕН ПОЧТИ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ, И ЧТО В ИТОГЕ? ЭБ: я уверен. если я правда влюблен, я не могу смотреть ни на кого больше. мне даже порно воспринимать тяжело. КГ: СЕРЬЕЗНО? ЭБ: серьезно. и мне не нравится формат полигамии, я бы так не смог. КГ: ХМ. КГ: Я, ТЫ, НИКОЛАС КЕЙДЖ. ВСЕ ЕЩЕ КАЖЕТСЯ НЕВОЗМОЖНЫМ? ЭБ: о нет. ЭБ: каркат! ты уже заставил меня пересмотреть свою ориентацию! тебе не хватит? ЭБ: м-м-м. хотя, знаешь, вряд ли ник согласится. у нас с ним не будет ничего кроме чисто платонических чувств. ЭБ: единственное, что способно толкнуть меня на грех — твое милое личико. и нику придется смириться. КГ: ЭТО САМЫЙ СТРАННЫЙ СПОСОБ ЗАСТАВИТЬ МЕНЯ ЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ ТАКИМ. КГ: ВЛЮБЛЕННЫМ. ЭБ: хе-хе-хе! ЭБ: <3 КГ: <3 Тебе ведь не обязательно купаться, если вы пришли на пляж, и Эгберт все утро, раннее, надо сказать, утро, начиная с восьми ебаных часов мельтешил и разве что хвостом не махал от радостной перспективы затащить свой зад в ледяную воду Мичигана, попинать носом пластиковые бутылки, распороть ногу о какую-нибудь корягу, посверкать телесами перед кучей осуждающих незнакомцев и по итогу адски обгореть? То, что ты здесь, совсем ничего не значит. Ты можешь посидеть на берегу и посмотреть на Эгберта (как следует посмотреть, блять, он ебучий Аполлон, он такой красивый, что у тебя наверняка потекут слюнки). А раздеваться перед ним… Ну, позже, очевидно. В более интимный момент. В темноте, чтобы он не видел никаких уродств, ничего подобного. Ты еще активнее прячешься под тень дерева и скрещиваешь руки. — Я могу научить тебя плавать, — обещает он, видимо, заранее решив, что твоя неприязнь к воде связана с этим. — Или мы можем не заходить глубоко. — Эгберт, отстань! Научи меня лучше, что сделать, чтобы ты отъебался! — ворчишь ты, впрочем, слегка двигаясь с надувного матраса (Эгберту пять, без шуток) и позволяя ему шлепнуться рядом. Джон хихикает и целует тебя в висок, будто вы не в окружении разновозрастных мамаш, которые вот-вот откусят вам головы за пропаганду всего самого не святого. — Серьезно, я просто посижу на берегу. Нам все равно нужно следить за вещами, и… Как же тут хорошо. Ты в принципе не можешь назвать себя фанатом жары и солнца, а уж тем более грязных песчаных берегов, заполненных людьми, хреновой музыкой и криками детей, но сегодня вы дошли почти до конца пляжа, где совсем немного незнакомцев, мало песка и много зелени, оставили позади зонты и шезлонги, чтобы вволю нацеловаться, и хотя, как ты уже успел заметить, это не свело поток счастливых американских семей к нулю, их определенно стало меньше. Наверное, недостаточно, чтобы запустить ладонь Эгберту в шорты, но достаточно, чтобы ты мог почти наслаждаться происходящим. Прохладный ветер, шум воды, этот придурок рядом… Совсем не душный потный курорт, скорее утро у реки вдали от города. Правда у озера и в сорока минутах от дома, но… — Каркат, так нечестно! Ты меня обманул! — ноет Эгберт. Вот блять, нет, ну нет, вот это нечестно! Он не имеет права влиять на тебя так! — Ты даже надел плавки, с чего бы тебе не идти со мной? Ты не можешь лишать меня веселья и брызг! Ты осторожно поворачиваешь голову, чтобы с упавшим сердцем осознать, что в глазах Эгберта плещется искреннее огорчение, серьезно, даже не обида, а просто… разочарование. И ты такой мудак, мудачнейший мудак в мире, всем мудакам мудак, но просто… Ты поджимаешь губы и сжимаешь его руку в своей. Джон показушно ее стряхивает. Ты упорно ловишь его ладонь вновь. — Джон, я… — я что? Я трус? Я рассказал тебе про свой член, но не смог рассказать про… это? — Я бы не обижался, если бы ты не согласился изначально! — заявляет он, горе-манипулятор. — И сразу сказал, что в этом такого страшного! Это из-за внешности? Веса? Каркат, ты же знаешь, что у тебя с ним все нормально, и я понимаю, тебе некомфортно, я даже не серьезно обижаюсь, но, блин! Тебе ведь надо когда-нибудь на… Ты поджимаешь губы еще сильнее, чувствуя, как дышать становится тяжелее, приподнимаешь край футболки и позволяешь ладони Джона лечь на твою спину. Смотреть на него невыносимо страшно. Эгберт недоуменно поглаживает тебя по позвонкам вверх-вниз. Ты сжимаешь руки в кулаки. — Джон, я собирался сказать, правда! Просто… Я не знаю! Просто ты был таким убедительным, что я подумал, что тебе, наверное, не будет важно, но я не планировал впервые раздеваться перед кем-то в людном месте, и меня дразнили в школе, и я думал, ты не станешь давить! Типа, что тебе хватит объяснения про нелюбовь к купанию, особенно учитывая то, что это правда! Мне реально не нравится мочить зад! — поясняешь ты скомканно. Почему ты не сказал об этом в переписке? Даже, блять, про член упомянул, а это!.. — Джон? Эгберт, ну скажи что-нибудь, блять, я извиняюсь, серьезно, мне очень жаль, что я не сказал раньше! Джон отмирает и смотрит на тебя пораженно. Ты хочешь плакать. Почему это должно было произойти так? Почему все в твоей жизни так талантливо идет по пизде? — Каркат… — тихо говорит он и крепко обнимает тебя за талию. — Я не… О боже, мне так жаль. Это… Шрам? Что случи… Нет, прости, ты хочешь рассказать, что случилось? Или это врожденное? Ты хочешь, но не здесь и не сейчас, о чем ты и сообщаешь Эгберту, выглядящему ужасно виноватым. Целуя его в лоб на глазах у какого-то особо недовольного урода, ты бережно поглаживаешь его по макушке и стараешься успокоить бешеное биение сердца. — Я хочу зайти в воду до куда загнутся джинсы и посраться с тобой, потому что ты будешь брызгаться, а мне не нравится ходить водно-пятнистым, — говоришь ты. — Но дома мы разберемся, ладно? Я просто, эм… Наверное, думал, что секс у нас будет в приоритете всех остальных раздевальных ивентов, так что этого всего не произойдет. И к твоему счастью, Джон прыскает и целует тебя в подбородок. Ты в ответ злобно прикусываешь кончик его носа. А затем Джон снимает шорты и футболку, обливает тебя холодной водой с головы до ног, а заодно обеспечивает сумасшедшим количеством дроч-контента, потому что он совершенно идеален, в меру подкачен, у него прекрасный пресс, едва смуглый оттенок кожи, божественно сильные руки, которыми он подхватывает визжащего тебя как невесту и заносит так глубоко, что вода почти касается твоего зада, и… Ладно, что уж. И твой взгляд невольно притягивает внушительная выпуклость под совершенно нелепыми ядрено-зелеными плавками. Тебе очень повезло, потому что он — твой, а ему — очень нет. Фортуна! Лотерея! Спустя четыре, четыре, мать их, часа на улице, в течение которых Эгберт вдоволь нанырялся, будто он не волейболист, а пловец, сводил тебя в забегаловку в твоем же городе, протащил по всем детским площадкам на пути и совершенно достал тебя своими извиняющимся встревоженными глазами, вы лежите на кровати, сытые и отмытые, и Джон почесывает тебя у ушка так бережно, что хочется урчать. Ты не урчишь, но смотришь на него нежно-нежно, потому что он в ответ смотрит на тебя откровенно влюблёнными глазами, и это так очевидно, что тебе почти не страшно стянуть футболку. Почти. Почти совсем. Немного. — Ты, эм… Расскажешь мне? — спрашивает Джон наконец, и тебе приходится перестать млеть под его ласками и чуть заторможенно кивнуть. Почти совсем не страшно. Эгберт гладит тебя по щеке. — Спасибо. Я понимаю, что это сложно для тебя, и я рад, что ты доверяешь мне достаточно сильно. Я могу сделать что-то, чтобы помочь? Фраза звучит настолько вылизанной, что ты неловко морщишь нос, но в груди теплится осознание — он наверняка читал статьи в интернете, говорил со своей двинутой по психологии подружкой, делал что-то, чтобы знать, как вести себя правильно, и это так… так по-джоновски. Заботиться о тебе, подбирать слова… — Я не знаю, как мне лучше… Ладно. Окей, — ты приподнимаешься и резко, как пластырь с кожи, дергаешь с себя футболку. Ощущение прохлады только лишний раз проходится по твоим воспаленным нервам ледяной рукой, но ты собираешь всю свою смелость, выпрямляешься и позволяешь Джону смотреть. — Эм. Это… Я понимаю, что спина волнует тебя больше, но… — ты морщишься и легонько сжимаешь рукой мягкий чуть выступающий живот. — Я выгляжу вот так. Плохо. В свою защиту, это не из-за питания, вес уходит только если не есть вообще, но!.. Джон прерывает тебя коротким прикосновением губ к губам, и ты слегка дергаешься от щекотки, когда кожи над пупком касаются чужие пальцы. Тебя гладят бережно, не выводят узоры, от которых ты бы пищал и смеялся, а широко проводят ладонью, и от неловкости хочется поморщиться. — Каркат, ты выглядишь замечательно, и я не могу врать, что меня не расстраивает то, как хреново ты о себе думаешь. Что тебе такого говорили, что тебя беспокоит даже нормальный вес? Что-то в вопросе «что тебе говорили?» задевает нутро так сильно, что на глаза наворачиваются слезы, и ты резко поворачиваешься к Джону спиной. — Это… — начинаешь едва уловимо дрожащим голосом, — ожог. Точнее, не ожог, а место пересадки кожи, но она прижилась хуевато. Ну, прижилась-то нормально, не сползает, спасибо и на том, но… криво заросла. Сам видишь. Отец… плеснул на меня кипящим бульоном, потому что я ругался с матерью, — говоришь ты. Крупные капли слез копятся меж ресниц, делая картинку мутной. Ты слышишь, как Джон протяжно выдыхает и оглаживает неровную крокодилью кожу пальцами. Приходится спрятать лицо в ладонях. Говорить об этом вслух ужасно больно, и хотя ты правда думал, что давно все пережил, сердце стягивает так, словно кипящую воду вылили на него. Это ощущение невозможно забыть. — Ты был маленьким? — спрашивает Джон, мягко прижимая тебя к себе. Ты всхлипываешь и трясешь головой. — Это было… Пять лет назад. Мне было четырнадцать. — Пиздец, — выдыхает Джон, и ты разворачиваешься, чтобы свернуться в его объятиях калачиком, потому что просто взять и успокоиться уже никак не выйдет. Он гладит тебя по спине, бесконечно проходясь всей ладонью по натянутой коже, покрытой вмешанными в ровную поверхность рубцами, а ты тщетно пытаешься успокоиться, но кроет безумно: отец, все высказывающий за что-то, даже когда ты опираешься на стол и кричишь, а затем тут же начинаешь реветь, потому что слишком больно, слишком страшно, слишком неясно, и никого рядом, никого, кто может и хочет помочь, а затем, как у раненого оленя, быстрые дрожащие шаги в ванную и попытка схватиться за кран, чтобы сунуться под спасительную воду. Адски горячую, очевидно — мать ставила чайник. Папа слишком пьян, чтобы вызвать скорую. Вода в душе слишком неохотно меняет температуру. Мама обижена, слишком обижена, чтобы хотеть помочь. Твой собственный телефон где-то у них. Неужели вообще возможно так долго плакать? Ебля со страховкой и остальным — отдельная история. Мучительные дни в больнице. Джон прижимает тебя к себе так крепко, будто ты можешь убежать, шепчет какие-то нежности тебе в лоб и, о боже, кажется, тоже плачет. Ты немного надеялся потрахаться, раз уж намечался стриптиз, но эта сопливая драма уж очень мимо нужного настроения, так что ты просто целуешь Джона в нижнюю губу много-много раз и замираешь, переводя дыхание. Вот он, принимающий тебя со всей хуйней, гуглящий правильную постановку вопроса в нервной ситуации, оглаживающий странную на ощупь кожу так, будто она самая обычная… — Каркат, мое солнце, мой маленький, мой хороший, ты мой красивый, мой замечательный, — бормочет он бездумно, и ты прячешь нос в изгибе его шеи и незаметно вытираешь влажное лицо о чужую футболку. Вот так. — Это не… Это было давно. Оно почти не болит. Кожу для пересадки брали с рук, там все зажило почти совсем без следа, только если приглядываться, но это ни о чем, хуйня, правда, на солнце нельзя показывать… Было. Сейчас уже можно, наверное, но я все равно быстро обгораю. И с ног, там плохо. Рубцы. Слишком глубоко хуйнули, наверное, не знаю, — сбивчиво объясняешь ты. Джон прижимается губами к твоему лбу, а затем и к виску. — Джон, ты меня любишь? — Люблю, господи, Каркат, если бы ты знал, как сильно я тебя люблю, ты бы помер, ты просто… Я не знаю. Я тебя люблю. Очень люблю. Очень-очень-очень люблю, и ты такой сильный, ты так много пережил, но стал таким хорошим человеком, лучшим человеком… Ты снова плачешь. Ты толстый, изуродованный и ментально нестабильный. Джон — великолепный, притягивающий и невозможно дружелюбный. Знать бы, чем ты его заслужил. Джон чуть отстраняется, чтобы заглянуть в твои покрасневшие глаза, целует сначала в один, а потом в другой, и прячет дрожащего тебя под одеяло, чтобы крепко обнять уже так. Ты потихоньку успокаиваешься. Джон набирает в легкие воздуха. — Каркат, может… Может, ты расскажешь про них еще? Про родителей? И про тех, кто дразнил? Чтобы мы больше не говорили об этом, если ты не захочешь. Ты снова рвано вдыхаешь, но Джон держит тебя в руках так безопасно и терпеливо, что… да. Да, ты можешь это сделать. Он лезет в рюкзак у кровати, достает коробочку бумажных платков и убеждается, что ты вытер слезы и высморкался, прежде чем поудобнее устроить тебя рядом и приготовиться слушать. Ты всхлипываешь и рассказываешь. Это тяжело: никому не понравится рассказывать про побои, ссоры, неудачные отношения, ненависть к себе внутри и снаружи и школьную травлю, но Джон такой… такой Джон. Он держит тебя за руку, не перебивает и гладит по щеке, позволяя утыкаться в его ладонь, когда становится совсем плохо, сцеловывает или собирает салфеткой твои слезы, поудобнее укутывает в одеяло, когда оно сползает, и слушает тихо-тихо, охуевая, видимо, молча. Ты показываешь ему старые шрамы от лезвия под тканью боксеров по бокам, потому что только там их могли не заметить. Джон целует тебя так отчаянно, словно ты вот-вот куда-то денешься. Он обещает никогда не причинить тебе боли, и ты необдуманно веришь. ЭБ: каркат, только честно, у тебя есть от меня секреты? КГ: ЧЕСТНО — НЕТ. НЕТ НИЧЕГО, ЧТО Я БЫ НАРОЧНО СКРЫВАЛ. КГ: НО ЕСТЬ ВЕЩИ, О КОТОРЫХ ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, ПОТОМУ ЧТО О НИХ НЕ ЗАХОДИЛА РЕЧЬ, А ЭТО НЕ ТО, ЧТО Я ХОЧУ ВБРОСИТЬ КАК «О, КСТАТИ». КГ: Я В КУРСЕ, ЧТО ОТНОШЕНИЯ НЕ ПОЛУЧИТСЯ ПОСТРОИТЬ НА ПИЗДЕЖЕ, А Я ХОЧУ ИХ СТРОИТЬ. КГ: А У ТЕБЯ? ЭБ: нет. ЭБ: я даже не уверен, что что-то неосознанно скрываю. типа, я обычный среднестатистический парень. мне вроде как не о чем недоговаривать? ЭБ: но… ЭБ: ты расскажешь мне о том, чего я не знаю, но должен был бы знать? в конце концов? КГ: РАССКАЖУ, НАГЛАЯ МОРДА. ЛИШЬ БЫ ВЫПЫТАТЬ ВСЕ МОИ ТАЙНЫ. ЭБ: ха-ха, ну, да. ЭБ: я просто хочу, чтобы не было никаких белых пятен. и чтобы ты достаточно мне доверял. КГ: ЭГБЕРТ, Я ЗНАЮ. НО ЭТО. КГ: БЛЯТЬ, ЭТО ТРУДНО. КГ: Я ЧАСТО ДОВЕРЯЮ ЛЮДЯМ БОЛЬШЕ, ЧЕМ СТОИЛО БЫ, НО… НО НЕ ПОЛНОСТЬЮ, НЕ ЗНАЮ. КГ: НЕ ПО-НАСТОЯЩЕМУ. КГ: НО ЕСТЬ ИСКЛЮЧЕНИЯ. КАНАЙЯ, СОЛЛУКС. КГ: ТЫ. КГ: Я ЗНАЮ ИЛИ ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ УБЕЖДАЮ СЕБЯ, ЧТО ТЫ НИКОГДА НЕ СДЕЛАЕШЬ НИЧЕГО НЕПРАВИЛЬНОГО. КГ: НЕТ, НИЧЕГО НЕПОПРАВИМОГО, ВОТ, ЧТО Я ИМЕЛ В ВИДУ. ЭБ: я знаю. это забавно, потому что. ЭБ: я никогда не думал, что ценнейшей в мире вещью для меня будет чье-то доверие, но это дает так много. ЭБ: оно как минимум дает мне тебя. это очень много. КГ: О-О, МЕНЯ МНОГО? КГ: ЭТО НАМЕК? ЭБ: нет! каркат! ЭБ: о мой бог. КГ: ᗡ:<В ЭБ: какой длинный смайлик. Ты обнимаешь Джона всем телом, потому что с его приезда минула уже неделя, и это так… Страшно. Это страшно. Все, чего ты хочешь — жить с ним всегда. Всегда иметь его в зоне прямого доступа, ежедневно готовить ему и отвлекаться от подработки — написания статей на заказ, — потому что Эгберт решил устроить вам пятиминутку поцелуев. Без него будет… без него будет тяжело. Ты, впрочем, отмахиваешься от этих мыслей, потому что осталось еще полторы, целых полторы недели, и трешься щекой о чужое плечо. Джон целует тебя в висок. — Это не из-за фильма! — заявляет он спустя сорок минут. — Это… Потому что ты очень горячий, а Дакота Джонсон была моей сексуальной мечтой, типа, с четырнадцати! Тебя пробирает на смех так сильно, словно вовсе не ты только что сжимал пальцы ног от прикосновений чужого влажного языка к твоему животу. Перед просмотром фильма Джон ответственно заявил тебе, что ни в какой вселенной он не собирается трахаться под «Пятьдесят оттенков серого», а теперь ты нерешительно опускаешь ладонь на чужой пах (о боже, блять, ты всегда представлял своего первого парня в джинсах, поэтому то, как ясно член Эгберта прощупывается под пижамой, весьма огорошивает), и Джон одобряюще мычит, что вполне конкретно обозначает факт секса под «Пятьдесят оттенков». Он замирает у самой резинки твоих треников, очерчивает ее край кончиком носа, сводя тебя с ума одним фактом — он волнующе близко к твоему члену, а затем возвращается обратно к твоим губам. Учитывая то, что это ты тут, вообще-то, девственник, немного странно будет начать вести, но нерешительность Джона слишком очевидна, поэтому ты затягиваешь его в поцелуй, успокаивающе оглаживаешь восхитительный обнаженный торс и чуть подаешься тазом вверх, чтобы потереться о Джона собой. Эгберт ахает и прикусывает губу. Ты довольно жмуришься. Два слоя ткани, конечно, влияют на ощущения не то чтобы положительно, но вам пока хватает даже осознания происходящего: близость, влюбленность, стыдливость и желание не торопят получить больше, а медленно распаляют, и… Ты тихо скулишь, прижимая Джона ближе к себе, когда он неловко улыбается, чуть опускается на руках и устраивает свое колено между твоих. О боже. Ты обнимаешь ногами его бедро, он — твое, и хотя тебе приходится выгибаться вверх, чтобы тереться о него с достаточной силой, это все равно великолепно. Горячо, смущающе, приятно… Джон закрывает ноутбук и внезапно отсаживается. Паникой тебя накрывает даже не сразу — сначала подступает разочарование и фрустрация, потому что какого хрена, но затем кровь приливает обратно в мозг, и ты пугаешься. Что ты сделал не так? Это все же слишком? Ему не нравится? — Джон, ты?.. — тебя затыкает россыпь прикосновений губ к шее, и желание болтать испаряется вместе с тихим довольным мычанием. Это так приятно и необычно, что тебя выключает, как по щелчку тумблера. — Тс-с, — шипит Эгберт и щекотно обводит пальцем изгиб твоей тазовой косточки. — Все хорошо. Я просто хочу, чтобы, эм… Ты на меня сел? Ты, очевидно, садишься, но не на него, а просто ровно, потому что не можешь сдержать удивления. В первый же раз? Такое? Слышь, Джон, а не жирно ли тебе?!. — Н-на лицо? Эгберт, это!.. — Господи, нет! — в глазах Джона мелькает ужас. — На бедра! Каркат, какого хрена? — он неловко смеется, а ты жутко краснеешь. — Ты, просто, блин… — Заткнись! Заткнись нахрен! Выражайся, блять, понятнее! — рычишь ты, смущенный почти до слез, и поспешно меняешься с Джоном местами — теперь он сидит у спинки кровати, а ты неловко опускаешься на его крепкие колени, прижимаешься животом к животу и заигрывающе двигаешь тазом. Джон жарко выдыхает. — Ты ебнутый, я тяжелый. — Совсем нет, и вообще, ты опираешься на кровать коленями, я еле тебя чувству… ох… Ты довольно лыбишься, все так же потираясь о его член своим, и чуть склоняешь голову, чтобы Джон мог уткнуться в твою шею и горячо ее расцеловать. Приятно наконец-то перестать болтать (потому что любой разговор неизбежно ведет к твоему позору) и заняться делом. Кроме того… Кроме того, Джону совсем не мерзко трогать твое переломанное всеми способами тело, проходиться своей мягкой кожей по твоей огрубевшей и бугристой, бережно ощупывать растянутости и кривые выемки, пересчитывать позвонки и игриво щекотать поясницу кончиками пальцев. Ты довольно жмуришься, а затем ладони Джона вдруг соскальзывают с поясницы ниже и удобно ложатся на зад, который, вообще-то, если Эгберт не заметил, существенно задействован в деле. Ох. Джона, впрочем, совсем не смущает то, что ты двигаешься. Его руки все еще слегка сжимают твои ягодицы, и ты скулишь от ощущений, неловкости и вообще всего. От одежды мгновенно хочется избавиться. — Джон, можно я тебя… рукой? — просишь ты в чужое ухо, царапаешь шею Джона клычками и тут же зализываешь это место. Эгберт судорожно облизывается, — ты так близко, что слышишь звук движения его языка по мокрому рту, — и кивает. Теперь нужно просто решиться засунуть руку ему в штаны. Ты решаешься. Твой собственный член дергается, когда ты оглаживаешь твердый горячий ствол через тонкую ткань боксеров, и тот факт, что это твоя рука, и твой Эгберт, и его дрожащий от прикосновений член, боже, большой член… Терять больше нечего, поэтому ты отодвигаешь резинку белья и оглаживаешь выступающую из-под нее головку. Эгберт, затаивший дыхание, стонет, и ты дурацки пугаешься звука. Предупредил бы хоть! Убедившись, что глаза Джона закрыты, ты поспешно запускаешь ладонь себе в трусы и пытаешься успокоить болезненное возбуждение длинными прикосновениями от основания к концу. С собой ты можешь сделать это одним движением большого пальца, а вот в случае Эгберта… Ты обхватываешь его ладонью и аккуратно ведешь ею вверх-вниз буквально раз, а затем достаешь руку, широко облизываешь и повторяешь вновь, тихонько мыча в ответ на откровенные стоны Эгберта. Хочется увидеть его и посмотреть на все, что ты чувствуешь пальцами: вздутые вены, аккуратное углубление на самом конце, наверняка превращающее член Джона в ебаное совершенство, слегка изогнутый ствол средней толщины и подтянутые упругие яички. Боже. А каково оно будет, если ты возьмешь его в рот? Стон вырывается сам по себе, откровенность взамен на откровенность, и ты осознаешь что понадобится буквально минута. Стоит слегка расслабить ладонь, как весь член Джона дергается в твоей руке, и это лучший комплимент. Ты гладишь его, пока Эгберт впивается пальцами в твою задницу и жадно вылизывает чувствительные ушки и шею, дразнишь, щекочешь, а затем начинаешь дрочить по-нормальному, и в этот момент, о боже, одна из рук Эгберта заменяет твою у тебя в штанах. Ты задушенно стонешь и прячешь нос в его плече. Джон не говорит ничего, лишь успокаивающе тебя целуя, но его движения волшебные, аккуратные и правильные, не такие, какие делал бы ты, но те, что обычно делает он, и этот дурацкий обмен опытом заводит до безумия. Повторяя его имя, ты прижимаешься своим пахом к его через ткань штанов, ускоряешь ласки, осторожничаешь чуть меньше, и каждое действие чужой руки отзывается в теле таким острым жаром, что ты сходишь с ума. Немного, еще немного. Он первый кончает в твою ладонь с задушенным «Каркат!», и это становится для тебя спусковым крючком. Джон автоматическими движениями выдаивает тебя до капли, пока ты делаешь то же. Как же охуенно, так охуенно, глаза закатываются, голос срывается, все части тела напрягаются и тут же бесконтрольно расслабляются, пока по телу бежит дрожь, а Эгберт все двигает ладонью, заставляя тебя снова и снова жалобно скулить вместе с ощущением жара по всему телу. Это невозможно. Это так фантастически хорошо. Это… Это очень мерзко, потому что стоит тебе неловко вытянуть липкую руку из штанов Джона, тот хватает ее своей, ничуть не менее липкой, и, господи, Эгберт, что вообще происходит у тебя в голове, думаешь ты, послушно переплетая ваши пальцы. Вы целуетесь, а затем еще и еще раз, Джон обнимает тебя, бережно гладит по плечам и покрытым рубцами лопаткам, а ты тянешься в тумбочку за салфетками. Лишь бы Эгберт не спросил, зачем они там, хотя ассоциация подрочить в кровати-убрать за собой выстраивается совсем без труда… Вы не засыпаете сразу, потому что это тупо и как-то слишком уныло — бухнуться спать после какой-то дрочки, так что у Анастейши появляется неплохой шанс реабилитироваться в эгбертовых глазах. Проебывает ли она его? Да. Потому что спустя жалкие полчаса ладонь Джона как бы невзначай исследует внутреннюю сторону твоего бедра, и вскоре вам совсем не до трагичных сюжетных поворотов. ЭБ: рокси просит твою фотку. можно мне скинуть ей что-нибудь, и если да, то что? КГ: ЗАЧЕМ ЕЙ. ЭБ: да просто любопытно, наверное. я много о тебе говорю :В ЭБ: кроме того, типа, учитывая то, что я никогда не смотрел на парней раньше, неудивительно, что всех интересует, кто это изменил. ЭБ: эй? ты тут еще? КГ: У МЕНЯ НЕТ НОРМАЛЬНЫХ ФОТО И, СОБСТВЕННО, НОРМАЛЬНОЙ ВНЕШНОСТИ. КГ: ЧТО ТЫ ХОЧЕШЬ СКИНУТЬ? ЭБ: не знаю, то, что ты разрешишь. ЭБ: приятель, если ты так в себе не уверен, я могу просто отказать, но. ЭБ: :( ЭБ: у тебя так много милых селфи! ЭБ: я обожаю, типа, примерно все. то, где ты с канайей, где ты жмуришься на солнце, где ты ЭБ: короче, я просто скину. ЭБ: *5 вложений* ЭБ: последнее стоит у меня на обоях, потому что, чувак, ты такой красивый, что мне сердце щемит. ЭБ: у тебя там такая еле заметная улыбка, но глаза горят и вообще, не знаю. ты. КГ: ГОСПОДИ, ТЫ ПОДЛИЗА. КГ: ОЧЕВИДНО, ТЫ СЧИТАЕШЬ МЕНЯ ПРИЕМЛЕМЫМ. ЭТО ДОВОЛЬНО ТИПИЧНОЕ ПОВЕДЕНИЕ В ОТНОШЕНИЯХ. КГ: НО У РОКСИ, ТВОЕЙ БЫВШЕЙ, НАПОМНЮ, НЕТ НИ ОДНОГО ПОВОДА СЧИТАТЬ ТАК ЖЕ. КГ: ОНА ПРОСТО РАССМЕЕТСЯ НАДО МНОЙ И РЕШИТ, ЧТО ТЫ ОЧЕНЬ ОПУСТИЛСЯ. КГ: ПОТОМУ ЧТО НАЧАЛ С НЕЕ, А ЗАКОНЧИЛ МНОЙ. КГ: ИЛИ ДАЖЕ НЕ ЗАКОНЧИЛ. ЭБ: она никогда не стала бы так делать, это раз, у нее нет ни одного повода, потому что ты ужасно красивый, это два, и даже если бы что-то подобное и случилось, я бы был очень рассержен и обижен, потому что никто не имеет права высказывать непрошенное личное мнение о чужой внешности, это три. ЭБ: особенно зная, что я думаю об этой внешности. ЭБ: но я понял, приятель. просто скажу, что ты просишь не делать этого. ЭБ: это нормально! я спрашивал, чтобы получить ответ. КГ: АГА. КГ: ЛАДНО, ОТПРАВЬ ЕЙ ТО, КОТОРОЕ БОЛЬШЕ НРАВИТСЯ. КГ: И ПЕРЕШЛИ РЕАКЦИЮ. ЭБ: ты серьезно? КГ: ДА. КГ: ТЫ ПРАВ, МНЕ НЕТ ДЕЛА ДО ТОГО, ЧТО ОНА СКАЖЕТ. ЗАДАЛА ВОПРОС — ПОЛУЧИЛА ОТВЕТ. КОНЕЦ. И ПУСТЬ ДУМАЕТ, ЧТО ХОЧЕТ. КГ: МНЕ ВАЖНО СВОЕ И ТВОЕ МНЕНИЕ, БОЛЬШЕ НИЧЬЕ. КГ: ЛАДНО, И КАНАЙИ, НО ЭТО ПОТОМУ, ЧТО ОНА АБСОЛЮТНО ОБЪЕКТИВНА. ЭБ: спасибо. ЭБ: ты не представляешь, как много это для меня значит. очень много. ЭБ: я правда хочу тобой хвастаться. КГ: <3 ЭБ: <3 ХГ: првет каркот ХГ: *привет ХГ: если ждон тебя обидкт пообещай срзау рассмотреть меня в списке кандидатов на рльь твоего прартнера ХГ: *обидит ХГ: *сразу КГ: НЕ ПРОДОЛЖАЙ. ХГ: *партнкра ХГ: *партера ХГ: лол партера это же тоже кошка хихи ХГ: а стоп *пантера ХГ: че я делала КГ: МОЛЮ, НЕ ПРОДОЛЖАЙ. ХГ: ок какие еще требования ХГ: горчвя штучка ;) Ты как раз допиваешь банку колы без сахара, когда Джон резко обрывает болтовню о том, у кого в Голливуде еще есть шанс реанимировать свою актерскую карьеру, а кто совсем пропал, и недоуменно выгибаешь бровь. Почему Эгберт замолчал? Что-то не так? Бля, это же не проблема твоей еды? Или?.. — Ты че? Джон хмурится. Сердце падает в пятки. — Ты сегодня ел? Да блять! — Господи, Эгберт, — ты закатываешь глаза и откидываешь голову, чтобы вылить в рот последние капли. — Я ел салат днем, а сейчас не голоден. Мы с тобой не сиамские, мать их, близнецы, чтобы ты трясся о наполненности моего желудка. — Я твой парень, а отношения, вроде, подразумевают заботу, и есть один раз в день — это херня, — заявляет Джон уверенно. Ты складываешь руки на груди. — Ты голодный. Как я могу это игнорировать? — С хера ли я голодный?! Ты в меня периодически переселяешься? Эгберт, я абсолютно сытый, просто… бля, ты слышал хоть раз про разгрузочные дни? В последнее время с тобой я ем все подряд, мне нужно компенсировать это хоть раз! — Компенсировать чем? Пустотой желудка? — Да! Почему он, блять, не понимает? — Каркат, я живу с тобой. Сегодня ты три раза пил кофе, съел миску салата и вот теперь пьешь колу! И сколько это калорий? Две? — Эгберт, ты с ума сошел? Не учи меня жизни, блять, мне двадцать лет и из них десять я прожил чуть ли не сам по себе! Мне не нужно… — Мне без разницы, — он встает и шагает к двери кухни. Ты ужасно боишься, что он уйдет. Джон кладет ладонь на ручку двери, и происходит даже худшее. — Каркат, я не выпущу тебя, пока ты не поешь нормально. Я не собираюсь смотреть на то, как ты голодаешь. И… И тебя накрывает такой бешеной обидой! Эгберт не выпустит? Да кто он такой! Это даже не его, блять, дом! Какое право он… Он же знает, что тема еды для тебя почти запретная, знает, как ты не любишь смотреть в зеркало, знает, как тебя беспокоит собственный внешний вид и как важно быть… быть привлекательным для него! Ты сжимаешь руки в кулаки и молчишь, пытаясь не расплакаться, только до ноющего напряжения стискиваешь зубы. — Джон, блять, ты вообще думаешь головой? — говоришь ты позорно дрожащим голосом. — Я сказал тебе, что не голоден, чего ты от меня?.. — Ты не можешь быть не голоден! — мгновенно возникает он. — Ты не ел весь день. Если ты не голоден, это не значит, что твоему организму не нужна еда! Каркат, я жду. Он просто беспокоится, он просто пытается помочь, он просто не понимает, он делает то, что сделал бы с любым… Тупой конченый еблан! Хуйло! Да какого вообще?!. — Эгберт!!! Открой! Мать ее! Дверь! На каких основаниях ты решил, что можешь меня контролировать?! — Я просто!.. — Завали ебало!!! Я не хотел, блять, с тобой ссориться, но, — ты шмыгаешь носом, и Эгберт мгновенно устремляется к тебе, но ты выставляешь руки вперед, а сам подаешься назад. — Не трогай меня! Ты ведешь себя, как еблан! Единственное, чего я хочу — немного свободы впервые за девятнадцать лет, и что?! Ты решаешь поиграть в мамочку! Это что, блять, игра в кнут-пряник?! Влюби в себя Карката, а потом пользуйся его травмами в свое удовольствие?! Я последний раз повторяю, я не собираюсь тебе!.. Я не буду!.. Отойди от меня нахрен!!! И стоит тебе осознать, что ты по-настоящему ревешь, во всем теле остается один инстинкт — бежать прочь. Ты бежишь. Отталкиваешь Джона, хлопаешь кухонной дверью на радость владельцу квартиры, наверное, и выбегаешь в подъезд, чтобы оказаться на улице как можно быстрее. Ты, очевидно, слышишь шум за собой, но перескакиваешь ступеньки, прыгаешь через перила, а уже за дверьми ныряешь в ближайший проход между домами, чтобы просто не пересечься с Эгбертом. Это так больно, так… Почему ты решил, что он не такой? Что он не будет давить, не будет пытаться тебя исправить? Почему так завысил ожидания? Ты шмыгаешь носом и растираешь слезы по лицу ладонями. Ебланище, тупой глупый урод, чтоб его!.. Нет, нет, не чтоб. Ты поджимаешь ноги и потерянно хмуришься. КГ: ЕСЛИ ДЖОН БУДЕТ СПРАШИВАТЬ, ГДЕ Я, ТО ТЫ НЕ В КУРСЕ, НО НАВЕРНЯКА В ПОРЯДКЕ. МА: Я Поняла МА: Стоит Ли Мне Надеяться На Пояснение Ситуации КГ: ПОЗЖЕ. МА: Хорошо МА: Будешь Ли Ты В Порядке КГ: ДА. МА: Хорошо Вот и все, плакали твои отношения мечты, думаешь ты, лелея растерзанное нутро. Это как нажимать на синяк: он так нежно тебя целовал (контролирующий урод), говорил, что ты красивее всех на свете (сыпал соль на рану с садистским упорством), бережно оглаживал твои уродства (я не выпущу тебя, пока не поешь). Он был таким нежным, таким заботливым все это время. Ты сидишь в каком-то очень непритязательном дворе еще полчаса, почти упиваясь страданиями — точно, не могло ведь все быть так хорошо, очевидно, ничего нового, пока телефон не пиликает снова. Волоски на руках встают дыбом. ЭБ: каркат, пожалуйста, прости меня. ЭБ: я очень виноват. ЭБ: умоляю, я сделаю что угодно, только будь жив и в порядке. ЭБ: каркат, пожалуйста. ЭБ: я могу не заслуживать прощения, но просто одну букву, чтобы я знал, что ты цел. пожалуйста. ЭБ: я очень сильно тебя люблю. ЭБ: я тебя люблю. ЭБ: каркат, я тебя люблю. Убедившись, что рядом нет никого, кто наедет на тебя за это, ты ставишь ноги на скамейку и сворачиваешься в клубок. Любит, ага. Видел ты, как он… Но. Но это ведь не идет вразрез с его словами. То, что он дебил и не знает, как правильно поступить, не значит, что он тебя не любит. На глаза снова наворачиваются слезы. КГ: ТЫ ЕБАНАЯ ИСТЕРИЧКА. Ты отключаешь звук на телефоне и вытираешь слезы рукавом. Нужно… пройтись. Да, пройтись. Домой ты возвращаешься уже совсем вечером. Поток людей, бегущих с работы, к тому времени совсем иссекает, и все, кто есть на улице — парочки, бегуны и люди с собаками. Ты не вписываешься. Тебе плевать. Зол ли ты? Да, одна мысль о том, что Эгберт посчитал нормальным действовать так доводит до ручки и одновременно режет без ножа. Он такой уебан, просто безмозглый уебанище, хоть сразу бросай, потому что зная про то, что тебе говорили в школе и дома, про то, что единственными методами убеждения в твоей семье всегда были принуждение и ультиматумы, он сделал то, что сделал, не давал выбора, вариантов, не советовал, а требовал… Но. Но вы договаривались обсуждать спорные моменты и ссоры и не бежать от первых же проблем. Именно поэтому ты нажимаешь на кнопку вызова лифта и нервно чешешь одну ногу другой. Когда ты отпираешь дверь вечно валяющимися в кармане ключами, в обозримой части квартиры темно и пусто, но Джон мгновенно возникает в дверях кухни. Накатившее на тебя облегчение говорит очень о многом: ты жадно изучаешь его утомленную фигуру, уставшие встревоженные глаза, кажется, покрасневшие, и облизываешь сухие губы. Когда Джон осторожно подходит ближе, ты коротко прижимаешься к его груди, но отстраняешься в ту же секунду и уходишь от его попытки поцеловать тебя в лоб. Джон выглядит ужасно печальным. — Каркат, мне… — Молчать. Я все еще зол и не собираюсь говорить с тобой сейчас, потому что ничего хорошего я сказать не могу, — тебе плохо от того, какой страх мелькает в чужом лице, — но завтра мы обсудим это и то, что еще один такой выебон — и никаких, блять компромиссов, я сам посажу тебя на ближайший самолет. — Обещаю, — говорит Джон, будто правда верит в то, что ты от него откажешься. В это не веришь даже ты. Одного взгляда в его потерянное лицо хватает, чтобы ты вспомнил все: как злился на него в начале знакомства, как присматривался и как неловко прижимал телефон к себе во время разговоров в попытке быть ближе. Джон — твой единственный, он твое все, и это не больная привязанность, хотя черт его знает. Это просто то, как сложилась жизнь. Он — твой, а ты — его. И ты готов настолько на многое, лишь бы это не кончалось, потому что… Потому что ты не ебанутый, чтобы потерять такое. Потерять его. — Я… Посплю на диване? — Не неси чушь, — рычишь ты и направляешься к кухне. Джон неловко следует за тобой. — Мы не расстались, просто погавкались, хера с два я проебу ночь с тобой из-за такой хуйни. Сдрысни и дай мне поесть. Ты, вроде как, этого добивался. Последнее, очевидно, совсем не обязательно, но… Блять, ему не обязательно было говорить тебе все то, что он говорил! Потерпит, епта! Ты на нервах почти за минуту проглатываешь целую тарелку макарон с сыром, заливаешь их стаканом сока и идешь в спальню, чтобы переодеться и побыстрее лечь спать. Есть лишь один способ избавиться от жрущей тебя изнутри злости — крепкий сон. Да хоть какой-нибудь сон. Вот бы еще уснуть. Джон выглядит таким расстроенным, что сердце сжимается, но ты лишь сильнее хмуришься и меняешь свитер на футболку, а джинсы на треники. До приезда Эгберта ты спал сильно более голым, но к чему не привыкнешь… В темноте позднего вечера ты пододвигаешься к Джону ближе и сам подстраиваешься под его руки, а он гладит тебя так бережно, словно ты самое ценное, что есть на свете, и это всем аргументам аргумент. ЭБ: о боже. ЭБ: я щас помру. КГ: ЧТО. КГ: ЧТО ТАКОЕ. ЭБ: знал бы ты, что мне приснилось. КГ: ЧТО? КГ: РАССКАЖИ, Я ТРЕБУЮ, БЛЯТЬ. КГ: ЭГБЕРТ. КГ: РАССКАЗЫВАЙ. КГ: ЭГБЕРТ. ЭБ: да сейчас! ЭБ: блин, я не так много помню на самом деле, но там точно был ты, и мы с тобой, хз, кажется, были в твоей школе? ЭБ: и по-моему я почему-то решил, что хорошим решением будет пойти в школу голым, но увидел тебя в одежде и засмущался. ЭБ: но ты зажал меня в какое-то кресло, уж не знаю, как мы там оказались, и моя нагота пришлась как раз кстати :В КГ: О ГОСПОДИ. КГ: КАКОЙ КОШМАР. КГ: ПОЧЕМУ ТЕБЕ СНИТСЯ ТАКАЯ ЧУШЬ И ГРЯЗЬ? В МОИХ СНАХ ОБЫЧНО ТВОРИТСЯ КАКАЯ-ТО ДРАМА. ТИПА, МЫ ОКАЗЫВАЕМСЯ ЗАПЕРТЫ В ТЕМНОМ ПОДЪЕЗДЕ И ТЩЕТНО ПЫТАЕМСЯ ВЫБРАТЬСЯ, ПОТОМУ ЧТО ПРОХОДЫ ВСЕ ВРЕМЯ МЕНЯЮТСЯ. КГ: И ТАМ МЫ РАЗВЕ ЧТО ДЕРЖИМСЯ ЗА РУЧКУ. ЭБ: хе-хе-хе. ЭБ: завидуешь? КГ: ДА. КГ: ЭТО БУКВАЛЬНО СЕАНС ПРОСМОТРА ПОРНО С НАМИ В ГЛАВНЫХ РОЛЯХ. ДОВОЛЬНО ГОРЯЧО. ЭБ: :D ЭБ: мне еще недавно снилось, что мы поссорились, и ты плакал. я таким мудаком себя чувствовал, когда проснулся. ЭБ: дай мне по шапке, если ты однажды будешь плакать из-за меня, хорошо? КГ: ЭГБЕРТ, С ХРЕНА ЛИ МНЕ ИЗ-ЗА ТЕБЯ ПЛАКАТЬ? КГ: ТЫ БУКВАЛЬНО ОТНОСИШЬСЯ КО МНЕ НЕЖНЕЕ, ЧЕМ КТО УГОДНО. ТЫ НИКОГДА НЕ ЗАСТАВИШЬ МЕНЯ ПЛАКАТЬ. НЕ МОЖЕТ БЫТЬ. ЭБ: я сделаю все, чтобы никогда не причинить тебе боли, хорошо? КГ: ЗАБЕЙ, ДЕБИЛИЩЕ. КГ: Я ТЕБЕ ДОВЕРЯЮ, КОНЕЧНО, НО ТЕБЕ НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО БЫТЬ ТАКИМ. КГ: ТРЯСУЩИМСЯ ОБО ВСЕМ. КГ: Я НЕ ХРУСТАЛЬНЫЙ, ЭГБЕРТ. ЭБ: и это совсем не мешает мне хотеть вести себя с тобой, как с урной праха моей бабули. ЭБ: очень бережно. КГ: ЭГБЕРТ, БЛЯТЬ. Когда ты просыпаешься утром, сквозь слипающиеся глаза ты видишь, как Джон, который вот-вот мягко смотрел на тебя, легонько поглаживая по щеке, мгновенно затихает и притворяется спящим, и не сразу даже вспоминаешь, почему. Это похоже на пощечину, потому что все, чего тебе хочется — прижаться к нему и не обсуждать никакие ссоры. С другой стороны, ты определенно не зол, и это великолепно. Ты немного мешкаешь, а затем осторожно убираешь волосы Джона с его лица, заправляешь за ушко и обводишь его скулу кончиком пальца. Эгберт приоткрывает глаза. Ты не перестаешь. — Доброе… утро, — аккуратно, будто прощупывая почву говорит Джон. Ты угукаешь. Он, видимо, напуганный отсутствием твоего энтузиазма, затихает. Какие мы стали осторожные, ну надо же. Ты неохотно садишься, а затем и вовсе встаешь и сообщаешь: — Я встаю, — будто это не было очевидно. — Буду на кухне, когда почищу зубы. И, собственно, следуешь своим словам. Ты не знаешь, каким взглядом провожает тебя Джон и провожает ли вообще, но через десять минут он тоже появляется на кухне, и единственное, что нарушает тишину — звон ложки о стенки кружки с кофе. Тем не менее, странным образом ты почти не чувствуешь неловкости. Наверное, звание жертвы играет тебе на руку. Ты вздыхаешь. — Эгберт, если честно… — Каркат, можно я скажу? — начинаете вы одновременно, словно твой вздох был сигналом к началу разбора полетов. Ты бормочешь «говори» и садишься за стол напротив Джона, пытающегося вскипятить молоко с хлопьями взглядом. — Мне очень жаль за то, как я вел себя вчера, за то, что пытался давить и за то, в какое состояние тебя привел. Я… Наверное, я все же не привык к взаимодействию, которое требует исключительно… не знаю, мягкого подхода. Мне всегда казалось, что есть случаи, когда логично будет надавить. Я обещаю, что сделаю все, чтобы это не повторилось. Все-все. Ты, помешкав, накрываешь его ладонь на столе своей, и он нерешительно улыбается. — Но, Каркат. Я не уверен, как ты это воспримешь, но единственное, по поводу чего я не изменил свое мнение — это твое питание. Есть одну тарелку салата из овощей в день — недостаточно, хоть что ты делай, и я обещаю не давить на тебя, но не обещаю начать одобрять подобное. Я волнуюсь за тебя и не без повода, но хочу искать компромисс, чтобы мы оба были спокойны. Вот так, — он легонько гладит твою ладонь большим пальцем. — Каркат, ты — то единственное, что я ни за что не могу потерять, и мне страшно думать о том, что я мог или могу быть близок. Пожалуйста, прости меня. Ты чешешь его ладонь ноготками. — Эгберт, я уже говорил, что если упущу тебя, буду дебилом просто богоуровня, а до него не добирался еще никто на свете. Не очень-то хочется быть первым, — заявляешь ты. — Прости, что вчера распсиховался, я… Наверное, я мог постараться удержать себя в руках, но в итоге просто сразу воспринял все в штыки. И прости, если я говорил тебе что-то херовое, меня переебало так, что я даже не помню, что там было, но я в любом случае просто хотел задеть тебя побольнее, а не имел это в виду. И… Ты прав по поводу еды, ладно? Да, метод убеждения ты выбрал наихуевейший, потому что насмотрелся своих дурацких фильмов про сильных мужиков, но чисто по сути своей, нихуя не есть — это правда сомнительный способ обрести спокойствие по поводу себя. Я просто… Джон, я и так не роскошный. Единственное, что я могу без пластики — похудеть, и меня… Очевидно, меня раздражает, что это не может просто взять и произойти, особенно учитывая то, что ты здесь, и ты такой красивый, и смотришь на меня обнаженного, и!.. Я знаю, что ты постоянно рассказываешь, что я и так тебе нравлюсь, но девятнадцать лет жизни меня изначально записывали в категорию «не очень», так что как я могу заставить себя поверить? Голос срывается, и, ну блять, нет, ты не хочешь плакать, но оно происходит само, поэтому ты отчаянно хмуришься, лишь бы на самом деле не разреветься в голос. Джон издает тихое «о-оу» и встает со стула, чтобы обнять тебя, неудобно согнувшись. Ты жмешься к нему в ответ. — Не плачь, котенок, хорошо? — успокаивающе бормочет он. — Есть тысяча вариантов! Как насчет того чтобы ты занялся спортом, м? Это успокоит тебе нервы по поводу количества калорий и поможет больше нравиться себе. Разве нет? Или мы могли бы… Да, пожалуй, да. Ты встаешь, чтобы обнять Джона как следует, а затем вы слепо двигаетесь по сознаниям друг друга — аккуратно предлагаете способы решения проблемы, ищете нужные успокаивающие слова и выбираете из миллиона вариантов правильные выражения любви и заботы, чтобы вернуть себя в нужное русло. Слово за слово, тебе легчает. И Джону тоже — ты видишь, как расслабляются его плечи и лицо, чувствуешь смягчение его хватки, и ощущение почти эйфории накатывает на тебя. Первый пиздец позади, причем успешно, вы доказали себе и друг другу, что можете разобраться с подобным, а значит, у вас есть шанс. Настоящий шанс. Обоснованный. Ты находишь губы Джона своими и прижимаешься к ним поспешно, жадно, но Эгберт отвечает тем же, и понимать его на каком-то подсознательном уровне тебе ужасно нравится. КГ: О БОЖЕ БЛЯТЬ. КГ: ЗНАЕШЬ, ЧТО СНИЛОСЬ МНЕ? ЭБ: что? КГ: ТЫ, ОТКЛАДЫВАЮЩИЙ ЯЙЦА, ПОТОМУ ЧТО ОКАЗАЛОСЬ, ЧТО МУЖЧИНЫ ТОЖЕ МОГУТ БЕРЕМЕНЕТЬ. КГ: ЭТО КАРМА ЗА ТО, ЧТО Я ПРОСТО ХОТЕЛ ПОРНУШНЫЙ СОН, ДА? КГ: Я ДАЖЕ НЕ УВИДЕЛ, КАКИМ ОБРАЗОМ ЭТО ПРОИЗОШЛО. ТЫ ПРОСТО ПОЗВОНИЛ МНЕ И СКАЗАЛ, ЧТО ЗАЛЕТЕЛ. КГ: ПОТОМ БЫЛО ЕЩЕ ЧТО-ТО, ЧТО Я НЕ ПОМНЮ, НО В ИТОГЕ Я СИЖУ И ДЕРЖУ ТЕБЯ ЗА РУКУ, ПОКА ТЫ ТРЯСЕШЬСЯ И РОЖАЕШЬ ЕБАНЫЕ ТЕННИСНЫЕ МЯЧИКИ В ТАЗИК. КГ: БЛЯТЬ, У МЕНЯ ТРАВМА. ЭБ: ХАХАХАХАХАХАХА чувак, что? ЭБ: теперь завидую я! ЭБ: о боже. ЭБ: значит ли это, что ты в меня кончил? это проецирование своих мечт на сны? :В КГ: ЗАВАЛИ ЕБАЛО, Я ЖДУ, ПОКА ЭТА КАРТИНКА В МОЕЙ БАШКЕ ПОБЛЕКНЕТ. КГ: ГОСПОДЬ. ЭБ: ха-ха-ха, я правда считаю, что это не так плохо, как могло бы быть. ЭБ: типа, знаешь. дети. ЭБ: наверное, из яиц вылупятся милые птенчики, которые будут щебетать, а мы будем закладывать им в клювики червячков и гладить по перышкам. КГ: АГА. ИЛИ ЭТО РЕПТИЛИИ, КОТОРЫЕ ОТКУСЯТ ТЕБЕ ПАЛЕЦ. ЭБ: не, я же мама. это птенчики. ЭБ: а вот если бы рожал ты. КГ: КАКОЙ КОШМАР. Восемнадцать дней. Восемнадцать лучших дней в твоей жизни, восемнадцать дней счастья и спокойствия, восемнадцать дней заботы, восемнадцать дней бесконечного тактильного контакта, и Джон Эгберт улетает после-послезавтра. Это мучительно. Ты прижимаешься к нему теснее, и Эгберт обнимает тебя в ответ. Невозможно знать наверняка, но ты почему-то чувствуешь, что он тоже думает об этом. Мучительно. Последние полчаса вы листаете ТикТок на телефоне Джона и обсуждаете каждое дурацкое видео, и ты чувствуешь себя совершенно удовлетворенным этим времяпрепровождением, когда экран вдруг зависает. Ой, бля. Ты знаешь, что это значит. Раздается звук вызова, и на экране появляется… ебло Страйдера. Вы с Эгбертом пересекаетесь взглядами, но когда ты пытаешься встать и дать ему шанс поговорить с этим уродом наедине, Джон лишь прижимает тебя ближе. Ты обнимаешь его за грудь обеими руками и пялишься в экран, потому что, что ж, тебе дали карт-бланш на копошение в чужом белье, и ты не собираешься его проебывать. Лицо Страйдера на экране не вызывает у тебя счастья. — Привет, Дейв! — радостно объявляет Джон, утыкаясь в камеру чуть ли не носом. Ты вскидываешь взгляд — в кадре видно только кусок твоих волос, так что бояться нечего. — Как жизнь? — Знаешь, это не я мотнулся к своему геебойфренду почти на месяц. Где Крикун? Устал от тебя? — ты крепче сжимаешь Эгберта руками, намекая, что не устал вот вообще и будешь совсем не против, если он сдаст билет и не возьмет новый, но Джон лишь смеется и отодвигает камеру. Ты мгновенно делаешь свое обычное недовольное лицо, чтобы не дать Страйдеру шанса поумиляться. Успеваешь. — Фу, чувак, ну вы и… Хэзэ даже, как назвать. «Попугаи Неразлучники» явно не передаст полной гаммы эмоций… Джон целует тебя в губы, и ты охотно отвечаешь, причем чем активнее Дейв изображает процесс выворачивания желудка, тем с большим энтузиазмом ты засовываешь язык Джону в рот. В довершение Эгберт облизывает твои губы, и на экране высвечивается «звонок завершен». Вы ржете почти до слез. Вы обмениваетесь еще парой ленивых поцелуев, а затем ты аккуратно выпутываешься из объятий Джона, чтобы уйти на кухню и все же дать своему парню минуту общения с его ебаной макакой. Не то чтобы Страйдер заслужил, но… Ладно, он заслужил. Хотя бы потому, что именно благодаря его подписке на Джона аккаунт эктобиолога высветился тебе в рекомендованных и именно его болтовня про некоего Эгдерпа сподвигла тебя узнать, что же это за фрукт такой. Кроме того, Дейв и в целом был не… Ну, наверное, не худшим на свете. Последние года этак полтора вы батрачили на Каптора вдвоем (да, просто чистили сервер в Дискорде от мудоебов, но сервер был Соллукса! ленивый мудак) и попортили друг другу немало крови, но… Было хорошо иметь приятеля, с которым не придется общаться каждый день, но который вроде как понимает тебя на каком-то подсознательном уровне. Не так как Эгберт, чуткий и заботливый, а как… Человек, проходивший через хуйню. Тот, кто знает, о чем ты говоришь. Хотя он все равно часто был козлом и помогал тебе с Джоном гораздо меньше, чем мог бы, так что пошел он. Ты слышишь, как Джон сообщает Страйдеру, видимо, все же решившемуся перезвонить, что вы потрахались на каждой поверхности в кадре, и фыркаешь под нос. Не на каждой, всего лишь… Ну, на двух третьих поверхностей. А что вы должны были делать по его мнению? Время не резиновое! Кроме того, Эгберт сам виноват, что родился таким горячим, что стоит ему лишь намекнуть, что он в настроении (а он всегда в настроении), и ты таешь, как шоколад. И то, что он слишком хорош в дрочке, фингеринге, фроттаже, минете и буквально всем, что ты только можешь представить, тоже не твоя проблема! Ты опираешься на стол, вспоминаешь все, что происходило на нем, и расплываешься в довольной улыбке. Отсоси, Страйдер. Джон приходит к тебе через двадцать минут, и к тому времени ты успеваешь сотню раз нервно заглянуть в холодильник, будто там может появиться что-то новое. Мысль о том, что каждое мгновение приближает разлуку, убивает, и даже утешения из жанра «квартира наконец-то однозначно твоя» не помогают — тебе плевать, что быт станет на пять процентов удобнее, отсутствие Эгберта так или иначе делает все бессмысленным. Именно поэтому лишь завидев его, ты лезешь обниматься, и Джон деловито подхватывает тебя под бедра, заставляет обвить его талию ногами, а шею руками, и повиснуть, как ленивец на ветке. Джон открывает холодильник и тоскливо вздыхает. Ты утешительно целуешь его в подбородок. Плавали, знаем. — Может, закажем что-нибудь? — предлагаешь ты. Джон соглашается и идет за телефоном так, словно ты — просто рюкзак, а не шестьдесят килограмм веса. Ты не против, потому что он все еще тебя приобнимает, и это главное. Ты не хочешь, чтобы он уезжал. Никогда. ЭБ: кстати, по поводу детей. ЭБ: как ты к ним относишься? КГ: ЭГБЕРТ, ЧТО ЗА ВОПРОС? КГ: НОРМАЛЬНО, ХЗ. КГ: А КАК ДОЛЖЕН? ЭБ: ну, в плане, ты не думал о том, хочешь ли ребенка? КГ: НЕТ, НЕ ЗНАЮ. КГ: ТИПА, НЕ ХОЧУ ВЫЕБЫВАТЬСЯ, НО С МОИМ СПИСКОМ ТРАВМ Я ДОБРОВОЛЬНО ОСВОБОДИЛ КАКОГО-ТО НЕСЧАСТНОГО ОТ УЧАСТИ БЫТЬ МОИМ РЕБЕНКОМ. КГ: ЕМУ СТОИТ БЫТЬ БЛАГОДАРНЫМ. КГ: А ТЫ? ЭБ: ну, я всю жизнь думал, что буду, типа, главой семьи, поэтому я, вроде как, очень хотел детей. ЭБ: теперь даже не знаю. ЭБ: но ты безусловно значишь для меня больше чем теоретические дети, это однозначно, и я не собираюсь как-то шатать наши отношения ради этого, так что даже не волнуйся об этом. КГ: ??????? КГ: ЭГБЕРТ, Я БУКВАЛЬНО СКАЗАЛ, ЧТО НЕ МОГУ СКАЗАТЬ НИ «ДА», НИ «НЕТ». КГ: ПОЧЕМУ ТЫ ВОСПРИНИМАЕШЬ ЭТО КАК «НЕТ». ЭБ: что? ЭБ: я не воспринимаю это как нет! ЭБ: просто, эм. мы оба мальчики. КГ: И СУРРОГАТНОЕ МАТЕРИНСТВО, КОНЕЧНО, НИ О ЧЕМ ТЕБЕ НЕ ГОВОРИТ. КГ: КАК И УСЫНОВЛЕНИЕ. ЭБ: о. ну, я не думал об этом, хе-хе, ты прав. ЭБ: но он же не будет нашим родным ребенком. КГ: СУРРОГАТНОЕ МАТЕРИНСТВО БУКВАЛЬНО ПОДРАЗУМЕВАЕТ ТО, ЧТО ТВОЯ СПЕРМА ПРЕВРАТИТСЯ В РЕБЕНКА. КГ: ДА, БУДЕТ ЗАДЕЙСТВОВАН ЛИШЬ ОДИН, НО ЧИСТО ТЕОРЕТИЧЕСКИ ЕСЛИ СКРЕСТИТЬ МОЮ СПЕРМУ И ОДНУ ИЗ ТВОИХ РОДСТВЕННИЦ. КГ: НЕ ТО ЧТОБЫ Я ПРЯМ УЖ ПРЕДЛАГАЛ. КГ: И ВООБЩЕ, ДО ТЕХ ПОР ПОКА РОДНОЙ И НЕ РОДНОЙ РЕБЕНОК ДЛЯ ТЕБЯ РАЗЛИЧАЮТСЯ, ТЕБЕ НЕЛЬЗЯ ЗАВОДИТЬ ДЕТЕЙ, ЧТОБ ТЫ ЗНАЛ. ЭТО ОЧЕВИДНО ДАЖЕ МНЕ. ЭБ: ты даже не хочешь детей. КГ: ГОСПОДИ, ЭГБЕРТ, ЛАДНО, СВОЕГО ТЫ ДОБИЛСЯ. КГ: Я БЫЛ БЫ РАД ВЫРАСТИТЬ СЧАСТЛИВОГО РЕБЕНКА, ОСОБЕННО ЕСЛИ ЭТО КТО-ТО, КОГО ОСТАВИЛИ РОДИТЕЛИ, НО Я ОБЪЕКТИВНО ПОНИМАЮ, ЧТО СЕЙЧАС ЭТО НЕВОЗМОЖНО ЧИСТО ФИЗИЧЕСКИ, ПОТОМУ ЧТО Я И САМ ХУЙНЯ НА ХУЙНЕ. КГ: ДАЖЕ ИГНОРИРУЯ ВОЗРАСТ И ФИНАНСОВОЕ ПОЛОЖЕНИЕ. КГ: НО ЕСЛИ МЫ БУДЕМ СТАРШЕ, БОГАЧЕ, УСТОЙЧИВЕЕ И МЕНТАЛЬНО ЗДОРОВЕЕ, Я НЕ ВИЖУ ПРИЧИН, ПОЧЕМУ БЫ НЕТ. ЭБ: ты серьезно? ЭБ: ты хорошо подумал? КГ: НЕТ? ПОТОМУ ЧТО МЫ НЕ СОБИРАЕМСЯ ИДТИ В ДЕТДОМ ЗАВТРА? КГ: ЭТО ТО, ЧТО Я ДУМАЮ СЕЙЧАС, И Я НЕ ОБЕЩАЮ, ЧТО ОНО НЕ ИЗМЕНИТСЯ, НО ДА, СЕЙЧАС МНЕ НЕ ПРЕТИТ ИДЕЯ ВЫРАЩИВАТЬ РЕБЕНКА С ТОБОЙ. ЭБ: вау. ЭБ: я реально рад это услышать, чтоб ты знал. ЭБ: даже если вопрос не стоит ребром, я просто рад, что если он вдруг всплывет, мы сможем найти компромисс. КГ: НАДЕЮСЬ, ТЫ БУДЕШЬ ОТКЛАДЫВАТЬ ЯЙЦА. ЭБ: ха-ха-ха, я тоже! Становится тяжелее с каждым днем В ночь перед вылетом Джона ты сдаешься и даже не пытаешься делать вид, что в порядке. Джон качает головой и все гладит тебя по спине, будто это может помочь. Ты знаешь, что он не может остаться. Ты знаешь, что он хотел бы. Ты даже знаешь, что он пытался узнать, может ли сдвинуть работу и подготовку к учебе, но тщетно. Ты ужасно влюбен, и это больно. Ночь тревожная, а утро тихое — Джон старается, конечно, храбриться, но вы касаетесь друг друга почти все время, обнимаетесь, целуетесь, гуляете за руку и искренне стараетесь не отдаляться друг от друга ни на сантиметр. Любая разлука ощущается пыткой. Джон широко-широко тебе улыбается, и это немного помогает — его улыбка очень целебная, мягкая, будто детский пластырь на рану, так что дышать становится чуть легче. Ровно до тех пор, пока вы не садитесь в машину Канайи и не отправляетесь в аэропорт. Ты сжимаешь руку Джона в своей до боли, но заставляешь себя говорить, а не молчать — ценность каждого слова повышается в сто раз, потому что это слово, сказанное Джону вживую, то, чего не будет еще долгое время, и ты лелеешь его всей своей сущностью. Канайя, лучшая на свете, не лезет с разговорами и позволяет вам упиваться своим горем по полной. Трижды «ура». Это та парковка, где вы стояли и неловко говорили про погоду три недели назад, те двери, через которые вы прошли, держась за руки и тот холл, по которому ты спешил встречать Джона. Как же ты не ценил эти моменты и как много бы отдал, чтобы перепрожить их. Были ли эти три недели неудачными? Нет, вы успели сделать все и даже больше, побывать везде, потрахаться не один, не два и не пять раз, посмотреть штук двадцать фильмов, и этого все равно недостаточно. Даже если бы вы слетали на Луну и там обвенчались, этого было бы мало. Кошмарно мало. Чем сильнее время клонится к моменту отбытия, тем тяжелее дышать и тем больше щиплет в носу. Ты крепко держишь Джона за руки и жмешься лбом к его лбу, стараясь восстановить дыхание, пока все нутро ревет раненым зверем — ты так легко пристрастился к ласке, так быстро повелся на нежность и заботу, что бросить это теперь, пусть и не навсегда… — Когда мы сможем встретиться в следующий раз? — спрашиваешь ты, пока Джон целомудренно зацеловывает все твое лицо. Косятся на вас неодобрительно, но тебе космически похуй. Джон задумчиво мычит. — В конце октября? Я не уверен, смогу ли вырваться из города, но… Каркат, кого я обманываю? Даже если мне запретят законом, я все равно рвану к тебе, — улыбается он, и ты едва не скулишь от волны эмоций. — Пожалуйста, не расстраивайся. Мы будем болтать сутками, ты от меня даже устанешь, обещаю. — На себя посмотри, — ворчишь ты, потому что Джон и правда успокаивает скорее себя, чем тебя, и это заметно. Тебе без разницы, потому что это все равно достаточно ярко говорит о его чувствах. — Да я дождаться не могу, когда ты свалишь и освободишь мою кровать! Джон отстраняется и смеется, и смотря на то, как его лицо вытягивается после взгляда на табло с рейсами, ты понимаешь, что тянуть больше нельзя. Ты хватаешь Джона за руки и глубоко вдыхаешь. — Эгберт, это были лучшие три недели в моей жизни, и я окончательно уверился в том, что готов на все, если это ты. С тобой хорошо реально все: говорить, молчать, гулять, спать, обедать вместе или в разных комнатах, встречаться с Кан, да даже просто жить, и я очень хочу, чтобы в конце концов это стало навсегда. В плане, наша жизнь вместе. Я не пожалел о наших отношениях ни секунды, и… — голос дрожит, а на глаза наворачиваются слезы. Блять. — Я очень тебя люблю, ладно? Пожалуйста, напиши, когда долетишь, и в зале ожидания пиши, и в самолете, и вообще. А еще… — ты снимаешь одно из сотни своих колец, красивое, одно из любимых, с символом рака, и вкладываешь его в чужую ладонь. — Чтобы осталось напоминание. — Ты нервно посмеиваешься. — И не надейся, что сможешь вернуть мне его как обручальное! Придется уж потратиться! Джон смотрит на тебя влажными мягкими глазами и громко шмыгает носом. По твоим щекам текут слезы, но это нормально, определенно нормально — расставание с таким человеком не может быть легким. Джон целует тебя еще раз, нежно-нежно, как в первый раз, щекотно чешет за ушком и улыбается. Ты всхлипываешь. — Не уходи, — просишь ты тихо и жалко, когда Джон в последний раз обнимает тебя, но он лишь качает головой. Ты знаешь, что он не может, поэтому не повторяешь просьбу — хватает и того, какими больными глазами Джон смотрит на тебя. Это невыносимо, а твоя спина, между прочим, — огромный кусок содранной с тебя же кожи, так что ты знаешь, о чем говоришь. — Я тоже тебя люблю, Каркат. Больше всех на свете. Пожалуйста, заботься о себе, хорошо? — просит он негромко. Ты киваешь. Вот и все. Джон делает шаг в сторону. — Ну… Пока? — говорит он с дурацкой (идеальной) улыбкой. Ты неловко машешь ему рукой, стараясь совладать с дрожащим голосом. — Ага. Надеюсь, самолет упадет. Джон смеется и поворачивается к тебе спиной, направляясь в сторону паспортного контроля, и ты совсем не можешь сдерживать слезы, пока он уходит, потому что никакие убеждения не помо… — Нет, слушай, какого хрена мы разнылись?! — вдруг заявляет Эгберт громко-громко. На вас оборачиваются, но Джон разворачивается и идет к тебе решительным шагом, словно вы и не в публичном месте вовсе. — Это всего лишь на пару месяцев, а потом мы опять встретимся, и нам даже необязательно ждать так долго, ты же не в Сибири живешь, мы можем видеться хоть по выходным, плевать, что это дорого и заебно, я не собираюсь ждать полгода, чтобы увидеться со своим парнем, и, в конце концов, я вообще хочу взять тебя замуж и жить вместе, так что дебильное расстояние нихрена нам не помеха! Все, — он целует тебя в губы коротко, но крепко, и отстраняется с глупым чмоком, — не прощаюсь. Кто-то присвистывает, хлопает даже, а ты смотришь на то, как фигура лучшего в твоей жизни мужчины отдаляется, и внезапно орешь: — Аккуратнее, у него с собой огромный член! Вдалеке Эгберт уссывается от смеха, и если его не пропустят на паспортном контроле, это совсем не твоя вина. Кто, в конце концов, просил его отращивать такой восторг? ЭБ: приземлились. КГ: И ОСТАНОВИЛИСЬ? ЭБ: да. ЭБ: ты уже дома? КГ: ОЧЕВИДНО. УБИРАЮ БАРДАК, ВСЯ ХУЙНЯ. КГ: ТЫ ЗАБЫЛ ДВЕ СВОИХ ФУТБОЛКИ И ОДЕКОЛОН. ЭБ: не-а. КГ: ? ЭТО БУКВАЛЬНО ТВОИ ШМОТКИ. ЭБ: да. но я их не забыл. КГ: О. КГ: ЧТО Ж, ТОГДА Я ТОЖЕ «НЕ ЗАБЫЛ» В ТВОЕМ ЧЕМОДАНЕ СВОЮ ФУТБОЛКУ. КГ: И ЕЩЕ КОЕ-ЧТО. КГ: УВИДИШЬ. ЭБ: серьезно? как ты умудрился? ЭБ: я тебя люблю, помнишь, да? КГ: <3, УРОД. ЭБ: <3 <3 <3 КГ: ЗНАЕШЬ ЧТО ЕЩЕ Я «НЕ ЗАБЫЛ»? ЭБ: что? КГ: *фотография* ЭБ: что. КГ: АГА. ЭБ: врешь. КГ: БРОНЬ БИЛЕТОВ МИЛУОКИ-ВАШИНГТОН. КОНЕЦ ОКТЯБРЯ. КГ: И МНЕ ПЛЕВАТЬ, НАСКОЛЬКО ТЫ ЗАБИТ РАБОТОЙ ИЛИ УЧЕБОЙ. Я БУДУ СИДЕТЬ У ТЕБЯ НА КОЛЕНКАХ ПОКА ТЫ УЧИШЬ СВОЮ ДЕБИЛЬНУЮ БИОЛОГИЮ. КГ: ПОСЫЛ ПОНЯТЕН? ЭБ: каркат. ЭБ: каркат, почему ты мой? чем я это заслужил? КГ: ХЗ, ТИПА, ПРИМЕРНО ВСЕМ. ЭБ: я так тебя люблю. КГ: Я ТЕБЯ ТОЖЕ. ЭБ: алло. ЭБ: где моя оценка каждого дня от одного до десяти? КГ: БЛЯЯЯЯЯЯЯ.