Падший ангел

       Такого шторма густые леса Лесатии не знали никогда. Сильный порыв ветра, прилетевший с севера, прошёлся по верхушкам многолетних сосен и прогнул их чуть ли не на половину собственного роста, уложив друг на друга. Следом за ним последовал такой невероятной силы громовой раскат, что все люди, услышавшие его, поначалу и вовсе не признали в нём грома, решив, что этот же могучий вихрь повалил стоявший неподалёку старый дом.        А ведь такое вполне могло произойти, так как Лисатия была одним из тех маленьких городов острова Антарес, откуда люди просто толпами спешили перебраться в более крупные города-соседи, а потому заброшенные здания, успевшие появиться за последние два десятилетия, составляли чуть ли не больше трети всего города. Для жителей города, являющихся в большинстве своём многодетными семьями и одинокими пожилыми людьми, было практически ежемесячным явлением, что иногда слишком сильные порывы ветра, любящие заглядывать в горы, где, собственно, и располагалась Лисатия, валили на землю прогнившие со временем строения. Те же кубарем катились вниз, рассыпаясь на мелкие части и оставляя за собой самый настоящий хвост из старых досок и оставленных прежними хозяевами некоторых вещей быта.        Однако этот раскат был гораздо страшнее и громче, чем привычное для всех падение дома — грохот, обычно, издавали сами доски, делая его похожим на мелкий камнепад. Тут же было ощущение, словно один такой камешек увеличился в разы, достигнув размера огромного, высотой с четырёх сорокалетних мужчин булыжника, который в немалом количестве можно было наблюдать у подножья гор, упал тяжёлым грузом с небес прямо на обречённое на гибель жилище.        Через какое-то время страшный грохот повторился, но уже сопровождаемый проливным дождём. Этот дождь чуть ли не граничил с градом — с такой тяжестью падали на землю частые дождевые капли, звонко отскакивая от неё в сторону, как резиновые мячики.        Следом за ним последовала яркая вспышка молнии. Затем ещё одна, и ещё… Это не были те молнии, которые появлялись только где-то два или три раза в минуту. Нет, это было тем самым явлением, что люди называли «гневом громовержца» — когда люди особенно сильно задевали царя богов, тот в ярости метал на землю свои стрелы-молнии, поражая ими провинившихся и не щадя никого из них. Вот и сейчас ослепляющие глаза своим блеском зигзаги разрезали ночное небо один-за-одним, почти не останавливаясь даже на одну секунду, так что становилось совсем светло, как днём. Лишь иногда, подобно тому, как извивается маленький огонёк свечи под порывом ветерка, на мгновение исчезая в своём фитиле, молнии исчезали, образовывая в маленьком пространстве между елями и соснами страшные искажённые тени.        В эту ночь лесистая Лисатия превратилась в самую настоящую обитель мёртвых без единой живой души, с завывающими громом призраками и ужасающими чудовищами. Выходить в такую пору из дому даже для взрослого человека было безумием. Но, кажется, и сумасшедший побоялся бы выйти в этот страшный мир, побоявшись, что поселившиеся здесь духи заберут его неспокойную душу себе.        Однако если бы в это время всего один житель этого места удосужился хотя бы взглянуть на улицу из своего окна, то он бы увидел бежавшую по лесной дороге девочку лет десяти. Она бежала, спотыкаясь из-за скользящей мокрой земли, вновь вставая и продолжая свой бег, жмуря красные от слёз глаза, которые, к слову, были вовсе не из-за ужасного шторма. Не сложно догадаться, что это крошечное создание было сиротой, так как всякий родитель, даже самый ужасный, не отпустил бы своё дитя в такую непогоду на улицу. Но не каждый одинокий и никому ненужный ребёнок нашёл бы в себе силы на такой безрассудный поступок, как выйти на улицу сейчас. Нет — у этой девочки была причина, даже цель бежать по страшному лесу, сдерживая дрожь и страх при виде призраков, что тянули к ней свои уродливые лапы, продолжая свой путь, сжав зубы, дабы не дать всхлипам вырваться из её груди. — П-пожалуйста… пожалуйста, дождись меня! — шептала она себе под нос, глотая слёзы.        Молнии яркими вспышками ударяли в высокие сосны, которые тут же подхватывал сильный порыв ветра, роняя их на землю рядом с девочкой. Но та и не думала останавливаться, лишь иногда сбавляя скорость только для того, чтобы убрать с глаз налипавшие на лицо мокрые волосы.        Вскоре лес закончился, и девочка выбежала на открытую местность. Свет от молний тут же осветили могильные плиты и надгробия. Они же и выдавали кладбище. Это было одно из первых кладбищ, появившихся на юго-западе Антареса в начале 1800-тых годов. Об этом говорило отсутствие у могильных плит оградок, крестов и величественных памятников. Таблички об усопших были заржавевшие, а некоторые и вовсе давно отпали, и теперь лежали на земле, порастая травой. Кладбище было таким старым, что большинство могилок поросло мхом, а некоторые и вовсе были расколоты пополам.        Так как граждан Лесатии было не так уж и много, покоились здесь только те старцы, что прожили в городе до самого последнего дня своей жизни и не хотели оставить свой прах в полюбившихся краях или те, кто не могли позволить себе роскошные похороны. Да и то обязательно следовало упомянуть о месте своего захоронения в завещании, иначе старец рисковал остаться в своём жилище навсегда… К одной такой могилке и подбежала наша девочка. Его надгробие отличалось от других тем, что оно, как раз-таки, не было похоже на нечто, оставшееся непонятно для кого ещё два столетия назад. Нет — по этой могиле было видно, что за ней ухаживали. Даже можно было разглядеть лежавшие неподалёку засохшие алые розы, что, видимо, успел сдуть с могильной плиты ветер. — Прости, бабушка… Сегодня я не принесла тебе твоих любимых цветов…        Этот камень был для юной особы гораздо большее, чем оставленное за пеленой ушедших дней воспоминание. Но и даже такие неуважительные слова мы не можем дать покойнице — девочка никогда не видела свою бабушку, также как и своих родителей. Это был ребёнок, оставшийся совершенно один в целом мире, и только могила неизвестной ей женщины, лишь по слухам местных жителей являющейся её покойной бабушкой, хоть немного разбавляла тьму её одиночества. Однако и этот лучик света, священный алтарь, к которому приходила малышка, и, пожалуй, единственное, что она считала своим, в скором времени заберут у неё. — Я видела, как они ехали по дороге… — шептала девочка, поднимая с земли сдутые розы и с нежностью проводя рукой по засохшим лепесткам. Дождь и время потрепали когда-то нежные бутоны до состояния тряпки, однако еле-уловимый бархатистый запах этих цветов всё ещё можно было уловить, — Мальчики сказали, что они проезжают здесь каждые пять лет… и каждые пять лет увозят с собой сирот…        Возложив цветы на надгробие, малышка упала рядом с ним, уложив голову на холодный камень и дав волю слезам. Прямо за её спиной молнии сыпались на мёртвые плиты, разбивая их пополам и поджигая деревья рядом — краем уха девочка слышала, как шумит огонь, валя деревья на мокрую землю. Но ей было всё равно — отчаянье овладело сознанием малютки, заставляя её тело дрожать, словно в судороге, в то время как красные от слёз глаза застилались сероватой пеленой. — Бабушка, я не хочу! Не хочу к ним! Они нас разлучат! Прошу, забери меня к себе! Я не хочу! Не хочу! Не хочу!        Последние слова были выкрикнуты с невероятной для её хрупкого голосочка силой, после заставив малышку громко раскашляться — столько боли, столько обиды на всё вокруг было в этом крике, что казалось сами небеса пустили трещину в ту злополучную секунду, поражённые такой ненавистью столь маленького существа ко всему тому, что её окружало. И кажется, именно из этого небесного раскола прямо в девочку со свистом серебряной пули полетела золотая молния, попав точно в цель и поразив самое тело бедняжки…

***

       Такого нечеловеческого крика густые леса и высокие горы Лесатии не знали никогда… То был словно не человек — дикий зверь, поверженный в самое сердце самой меткой на всём свете пулей. Чувство, как горячее от выстрела железо молниеносно пронзило тело, разорвало кожный покров, после чего проникло глубоко внутрь, передалось всем жителей окрестностей, поселив в них страх выходить на улицу до самого утра. А приходить на кладбище, откуда и раскатился на всю округу этот вопль, и речи быть не могло — так силён был их страх. После ужасной бури, все люди сидели по своим домам, боясь и носа сунуть на улицу, пока не спадёт туман.        Но всё же, остаться одиноким кладбищу в то утро не пришлось. Лишь только первые лучи солнца показались из-за горизонта, немного рассеяв туман, сошедший с окрестных гор, как к мёртвому месту стали приближаться два силуэта.        Фигура, гордо и без страха шествуя прямо к надгробиям, принадлежала человеку возраста приблизительно сорока — сорока пяти лет. Это был высокий и имеющий худощавое телосложение мужчина, имеющий необычайно длинные для здешних островов светлые волосы, заботливо заплетённые в тонкую косу. Если бы кому-либо приходилось стоять рядом с этим господином на достаточно близком расстоянии, то он бы обязательно отметил про себя, что у его собеседника необычайно чёрные, как уголь, глаза, такие же чёрные синяки под которыми делали их ещё больше.        Вторая фигура, что так боязливо шла за своим предводителем, принадлежала мальчику подросткового возраста. Главной его особенностью было то, что волосы были так же седы, как у старика на предсмертном одре, в то время как у самого подростка было ни одной морщинки на худом лице. — Г-господин! Пожалуйста, давайте вернёмся! Вы разве… не помните, что было этой ночью? — боязливо шептал своему господину мальчик — Если кто-то из местных жителей узнает, что тут кто-то был, поднимется самый настоящий переполох и… — И что тогда? — спокойно посмотрел на него мужчина, пробираясь сквозь лабиринт могил к заветному надгробию, — Не говори глупостей, Тора. Вот мы были, а вот нас и нет. Да и жители здешних гор необычайно глупы и трусливы. Им не будет никакого дела для двух чужаков, что всего-то просто полюбопытствовали и заглянули на кладбище. Да и к тому же… Разве ты забыл, кто мы?        Господин остановился, посмотрев на мальчика. И подросток готов был поклясться — в чёрных глазах его хозяина заплясали самые настоящие дьявольские огоньки азарта, окрасив зрачки в алый цвет крови. — Мы с тобой — хранители самых настоящих таинств этого мира, закрытого от взглядов червей укромного уголка, где и есть самое, что ни на есть, настоящее искусство. Мы были рождены пробираться сквозь пелену забвения, дабы искать тот самый огонь волшебства, называемого счастьем… Наш долг презирать ничего не имеющих, неугодных к ничему людей, и благотворить имеющих, давая им то, что им нужно.        В лице хозяина проскользнуло самое настоящее блаженство. На мгновение он остановился, устремив свой взор ввысь. Голубая лазурь небес была застелена серыми густыми тучами, медленно рассеивающиеся после страшной бури, и лишь в некоторых местах сквозь них проглядывали светлые лучи солнца. — И да станет благословенным тот день, когда Всесильный дал мне власть, чтобы сделать таких людей достойными, а меня самого — подобным ему! И, о уверяю тебя, друг мой… — мужчина одарил подчинённого зловещей улыбкой, — Если кто-то из низших узнает о нашем маленьком секрете, великие силы встанут на мою сторону, после чего тот несчастный смело распрощается с этим миром!.. А в прочем, вот мы и здесь!        Дрожащий от столь ужасной речи мальчик, посмотрел в указанную хозяином сторону. Эта могила, как и предполагалась, была расколота пополам. Однако, в отличие от своих предшественниц — тоже расколовшихся могилок и еле-еле державшихся, чтобы не развалиться на две части в разные стороны, это надгробие стояло прямо. Молния будто бы разрезала её на половины, однако сама трещина никак не повлияла на положение могилы, словно этот раскол и был так для неё задуман.       Внезапно до господина и его подопечного донеслось еле слышное человеческое мычание, словно кто-то только что очнулся после долгого сна. Вскрикнув от неожиданности, мальчик тут же спрятался за ближайшим надгробием, а вот хозяин смело обошёл могилу с целью найти источник мычания.        Оказавшись по ту её сторону, виду мужчины предстало маленькое существо, напоминающее по своему телосложению ребёнка, а точнее девочку. В некоторых местах тела проступали вены и сосуды, тем самым делая её бледную кожу практически прозрачной. Когда-то русые волосы теперь стояли дыбом, а одна из прядей малютки была совершенно белой. Сама же девочка почти не шевелилась, и лишь изредка подымающаяся грудь и тоненькое мычание, вырывавшееся из её синих уст, давали понять, что она живая. — Оно… ещё живое? — переспросил мальчик, осторожно выглядывая из-за могилы и разглядывая тельце. — Да, мой друг… — тихо ответил ему господин, присаживаясь рядом с девочкой и убирая прядь русых волос с её бледного лица, — Я тебе даже больше скажу: это ребёнок. Ребёнок, переживший удар молнии! Самый настоящий подарок Всевышнего! Такая особа очень сможет помочь нашим делам… Только представь, сколько всего можно будет сделать с её крепким телосложением… Не отставай!