All The Pretty Stars

Январь и февраль прошли спокойно. Не считая, конечно, того, что Макгонагалл теперь требовала от них превратить мышь в табакерку, что пока что ни у кого не увенчалось успехом. По крайней мере, на Астрономии они отошли от звёзд, и Сириус мог больше не вздрагивать несколько раз за урок, слыша своё имя с регулярной частотой. Профессор Бинс продолжал говорить о Восстаниях Гоблинов, и Сириус готов был поклясться, что каждый урок он рассказывал абсолютно одинаковые истории, заменяя одной идиотское гоблинское имя на другое. Флитвик отстал от них, как только все на курсе освоили Вингардиум Левиоса, и теперь рассказывал о заклятиях для общего развития, да иногда заставлял их использовать магию левитации для весьма странных целей. Однажды по кабинету весь урок летали ананасы. На Защите от Тёмных Искусств замаячила тема, которая немного настораживала Сириуса. Скорее, его беспокоила реакция Римуса. Оборотни. Ничего серьёзно и особо интересного, краткие описания, даже без жутких историй обошлись пока что. Первый курс, всё же. Интересно, надолго ли хватит их благородства? Римус на этих уроках сидел мрачнее некуда, и Сириусу закрадывались мысли поговорить с ним. Сказать: «Слушай, я итак знаю твою тайну, можешь мне ничего не рассказывать, понимаешь? Просто поговорим о том, что ты чувствуешь!» И после этого Сириусу придётся сидеть в Больничном крыле со сломанным носом в третий раз за год, и второй раз от рук Римуса. В конце января Люпин опять исчез на целую ночь, и Сириус никак не мог уснуть, пока на соседней кровати ворочался Джеймс. За парочку бессонных ночей он успел заметить, что Джеймс всегда спал очень беспокойно. И иногда беспрерывный шум со стороны его кровати помогал Сириусу не уснуть. Полная луна ярко светила сквозь окно их комнаты. Римус сейчас смотрел на ту же луну. Наверняка, он не спал. Сириус всё ещё не был уверен в том, зачем ему появляться дома каждый чёртов раз. Разве это не было опасно и всё такое? Всё собиралось в целостную картинку за исключением этого. И это раздражало Сириуса. Он никак не мог понять, что происходило. Римус возвращался, и ничего не происходило. Ни Джеймс, ни Питер не спрашивали Римуса ни о чём, а голова Сириуса готова была просто взорваться от количества мыслей. Бесконечные вопросы и ровно ни одного ответа. Ближе к четырнадцатому февраля все вокруг просто свихнулись. Сложно было пройти по коридору и не наткнуться на группки старшекурсников и старшекурсниц, которые могли говорить только об одном: кто, с кем, когда и где. Ну, не об одном, но это всё равно имело один единственный контекст. Когда за ужином об этом заговорила Мэри Макдональд, Сириус готов был взвыть. Питер и Марлин смотрели на неё, не отрывая глаз. Что-то там о том, что Алиса — третьекурсница, которая всегда так по-доброму им улыбалась, — собиралась пойти куда-то там в Хогсмиде с Фрэнком, и да кого это вообще волновало? Досадный вздох слева от него, и Сириус с удивлением обнаружил Лили Эванс, которая лишь качала головой, казалось, даже не слушая. — Какие глупости, — и, Мерлин, в глубине души Сириус был с ней чертовски согласен. — Не веришь в любовь, Эванс? — глаза Джеймс сверкнули. — Есть более важные вещи, — отрезала девочка, задрав подбородок. — Да ну, — протянул он с сомнением. — Как будто ты бы отказалась, если бы тебя кто-то пригласил. — Если бы это был ты, то уж точно, — она допила остатки тыквенного сока из своего стакана и встала. — Потому что ты до невозможности заносчив. Джеймс нахмурился, глядя ей вслед. Она всё ещё помнила первый день и сцену в поезде, и Сириусу стало совестно. По сути, это была его вина. По сути, Джеймс ничего не сделал, чтобы заслужить такое отношение. Да и Лили была милой... если забывать о том, что она общалась, при том совершенно спокойно, со Снейпом. — Вызов принят, — воскликнул Джеймс ей в спину, на что Лили, к своей чести, не среагировала. — Серьёзно, Джеймс, — лицо Римуса светилось сочувствием, словно там так и было огромными буквами написано: «Безнадёжно». Он не был неправ. Но Сириусу стало жаль друга. — Да ладно, кому это вообще интересно? — спросил он, взмахивая руками и протягивая одну из них за арахисовой пастой. — Девчонки — это полная чушь. Джеймс внимательно смотрел на него, пока Сириус старательно игнорировал это, намазывая ножом пасту на хлеб. В этом не было ничего такого, в этом не было ничего, что могло бы заставить его так смотреть. Но краем глаза Сириус заметил, что Римус смотрит точно так же. — Хорошо, что? Что вы такого интересного нашли в... — Это, — протянул Римус, ткнув пальцем в кусок хлеба. — Это называется арахисовая паста. — Ты же ужинаешь! — воскликнул он. — А ты совсем как моя мать, — огрызнулся Сириус. Конечно, он не имел это в виду. Будь здесь Вальбурга, она бы не стала с ним разговаривать, она бы вообще не стала что-то говорить. Честно говоря, будь здесь Вальбурга, Сириус и не рискнул бы выкинуть что-то такое. Разве что, ради Регулуса. Чтобы развеселить маленького грустного братца. Он боялся вновь возвращаться домой. И сейчас, откусывая кусок тоста под осуждающим взглядом Римуса, Сириус понимал это, сильнее, чем обычно. Потому что это была не пара недель в этот раз. В этот раз его ждали два месяца в проклятом доме. С Регулусом, который с ним не разговаривал. «Может, ещё заговорит», — мелькнула в голове слабая надежда. Регулус всегда был тем, кто легко прощает. И он всегда прощал их мать. В отличие от Сириуса. Сириус никогда не забывал того, что она делала. — Я всего лишь говорил о том, что ты ешь солёное мясо и сладкую пасту одновременно, — поправился Римус, а Сириус лишь растерянно кивнул. Да, хотелось сказать ему, извини, что назвал тебя таким же, как моя мать, жестоким чудовищем. Но Сириус не сказал. Ему нужна поблажка на то, чтобы быть хорошим другом, по крайней мере, сегодня. — Скоро матч, — произнёс Джеймс, меняя тему. — Когтевран против Слизерина. — Ага, — вяло отозвался Сириус. — Без шансов, — добавил Римус. Дни тянулись, а мысли Сириуса были полны тревог. Находилось то, что беспокоило его больше регулярных исчезновений Люпина на полнолуния, больше, чем то, что он единственный из всех никак не мог вытянуть из своей волшебной палочки белые искры люмоса. Ничего не помогало, как бы Сириус не представлял, закрывая глаза, самый яркий и тёплый свет, после произнесённых слов, палочка оставалась неизменна. Сириус со злостью швырнул тетрадь с собственными записями на пол. Даром, что было раннее утро и все мирно спали в своих кроватях, пока он корчился над одним единственным заклинанием. Целый год. Целый чёртов год на то, чтобы освоить люмос, и никаких результатов. Сириуса поражала собственная бездарность. Даже Питер уже давно справился с этим, но не он. За окном бушевал дождь. Мерзкий и отвратительный февральский дождь. Сириус не мог придумать ничего хуже. К счастью, февраль заканчивался, а значит заканчивался и очередной месяц, когда он не получил ни единого письма из дома. Родители писали Джеймсу чуть ли не каждую неделю. Они присылали ему шоколадных лягушек и драже Берти Боттс. Родители писали и Римус, не сказать, что он был в восторге от писем, всегда открывал их с опаской, словно ожидая плохих вестей. Родители писали Питеру. Точнее, только мать. Сириус как-то спросил его об отце, но прежде чем тот успел ответить, Джеймс перевёл тему. — Он ушёл, — объяснил он потом Сириусу. — Уже давно. Питер не знал его. Сириус начал смотреть иначе на то, как Питер относился к своей матери. Это чем-то было похоже на отношение Регулуса. Когда вы остаётесь вдвоём, это безусловно сближает, не важно жив тот, кто вас бросил, находясь перед самыми глазами, или ушёл, совсем ушёл. Питер писал матери ответ на каждое письмо, всегда с большой теплотой отзывался о печенье, которое получал от неё временами. И Сириус старался не завидовать, вспоминая, что мать запретила ему писать брату. Регулус, наверняка, с особой осторожностью хранил бы письма, если бы он только мог их получить. Но Вальбурга никогда не позволила бы. В начале марта у Римуса был день рождения. Сириусу пришлось едва ли не выпытывать у друга эту дату, но тот сдался лишь в конце февраля, когда нервы вновь были на пределе. И после каждого письма из дома лицо Люпина становилось всё более и более мрачным. И после выяснения даты появилась новая проблема. Никто из них не знал, что Римусу дарить. Нет, может, Питер и Джеймс и знали, Сириус не спрашивал. Он не хотел вновь оказаться тем, кто не знал, что делать. Неудачник Сириус Блэк. Его мать согласилась бы. Римус любил шоколад. А ещё Римус любил магловскую музыку. И, кажется, Римус любил магловские книги. Только Сириус ни в чём этом не разбирался. И спросить ему было не у кого. Он часы проводил, раздумывая над подарком, потому что это должно было быть что-то особенное. Потому что это был, чёрт возьми, Римус. Римус, который подарил Сириусу эту идиотскую пластинку. Римус, который показал Сириус волшебство. Между ним и магией есть определённая и явная разница. Магия может причинять боль, Сириус не раз чувствовал на себе эту боль и не раз видел, как страдали от неё другие. Волшебство же было невесомо, оно витало в воздухе, оно заставляло людей улыбаться на Рождество. Оно звучало в тех нотах. Волшебство никогда не навредило бы Сириусу. Особенно волшебство Римуса Люпина. Сириус не мог уснуть, каждый раз возвращаясь к мыслям о том, как сделать этот день хорошим, хотя бы просто хорошим. Он начал читать всё, что смог найти в библиотеке об оборотнях. Но там не было ничего про то, как улучшить их состояние или хоть немного облегчить боль. Всё книги рассматривали их, как монстров, ужасных чудовищ, которых следовало опасаться. Но мать Римуса не могла быть такой ужасной, как писали в книгах. Сириус был уверен, что не могла. На утро после февральского полнолуния Римус не появился на занятиях. Вторник повис тяжёлым грузом над головой Сириуса. Питер без конца жаловался на сдвоенное зельеварение по пути на обед, так что вскоре у него разболелась голова. — Мерлин, никто ещё не умирал от простых уроков, — не выдержал Джеймс, когда они заходили в Большой Зал. Питер что-то ответил, но Сириус так и не услышал продолжения их разговора. Римус, мать его, Люпин сидел на своём привычном месте за столом Гриффиндора. Сидел так, словно ничего не случилось. — Привет, Римус, — когда они подошли, Джеймс отвлёкся от попыток что-то доказать Питеру и радостно улыбнулся. — Как твоя мама? Римус только кивнул и чуть поморщился. И это могло значить, что он не хотел об этом говорить, но Сириус точно знал, как блядский Римус морщился, и это было что-то другое. — Всё в порядке? — уточнил Сириус тихо, так что Джеймс и Питер, вновь занявшиеся беседой друг с другом, не могли услышать. — Потрясающе. Как и всегда. — То есть, отстойно? Он покосился на Сириуса с раздражением. «Давай же, — вертелось на языке. — Я знаю твою тайну, Римус, просто поговори со мной». Но Люпин, конечно, не мог этого услышать, как не мог и сказать Сириусу что-то. — Квиддич, — начал Джеймс, на что получил усталый вздох от Питера. — Ладно, другая идея. Розыгрыш! Мы давно ничего не придумывали. — Да, с самого декабря, но я больше не намерен чистить миллион наград идеальных учеников за примерное поведение, — Питер изобразил рвотные позывы. — Брось, малыш Питти, однажды имя нашего Римуса окажется на одной — хотя скорее на сто одной — из таких наград. Ты должен будешь чистить её с особым почтением и уважением, потому что нет никого лучше нашего Римуса, верно? — Сириус повис на его руке, не прекращая свои восхваления. И тогда Римус не закатил глаза, не усмехнулся, не что-либо ещё. Римус поморщился. Снова. Сириус отпустил его руку. Джеймс продолжал что-то говорить, пока Питер продолжал смеяться. Но в голове у Сириуса вспыхнул страх. Римус был не в порядке. Его лицо было чуть бледнее, чем всегда, он то и дело хмурился и моргал. Руку, на которую опирался Сириус, он отодвинул подальше, а затем и вовсе опустил её на колени. Что-то случилось, пока его не было. Что-то нехорошее. — Точно всё в порядке? — А у тебя? — в тон ему спросил Римус, смотря в глаза. — Хорошо, знаешь, ни одного письма от матушки со словами о том, как я позорю семью, — ответил Сириус. Раз уж ответа на вопрос не дождаться, то можно было попробовать пойти на честную игру. В конце концов, биться об стену на одном и том же месте совсем не имеет смысла. — И у меня всё хорошо, знаешь, ни одного письма о том, что стало хуже. Вот как. Римус отвечал ровно то, что услышал. А ещё он врал, что было абсолютно нечестно, ведь Сириус говорил правду. Пускай отсутствие писем не звучало для него мелочью, но он не лгал о том, что их не было. — Зачем ты уезжаешь домой каждый раз? — не выдержал Сириус. — Я говорил тебе тысячу раз, моя мать больна, — разозлился Римус. — Да, конечно, именно в эти дни. Двадцать девятое февраля. Тридцатое января. Дай угадаю, Тридцать первое декабря, верно? Знаешь, что общего у этих дней, — горячо зашептал он, а затем увидел, как глаза Римуса расширились и в них мелькнул страх. — Не беспокойся. Я никому не скажу. Если ты объяснишь, зачем ты каждый раз появляешься дома? Это опасно, чёрт, Римус. — Что опасно? — переспросил Джеймс. Они переглянулись, и в глазах Люпина страх вдруг смешался с мольбой. Идиот. Он же пообещал, что никому не расскажет. Не было нужды так смотреть, не было нужды просить. Сириус не глупый, он знает, как люди вокруг относятся к этому. Римус, конечно, был ни при чём, да и Джеймс никогда в жизни не осудил бы такое. Но секрет есть секрет. — Ничего, — протянул Сириус, наблюдая за облегчением во взгляде друга. — Всякая чушь. На выходе из Большого Зала Римус схватил его за руку и заглянул в глаза. Сириус чувствовал, как подрагивали чужие пальцы. Он видел это испуганно-затравленное выражение в глубине зрачков. И в этом Сириус невольно узнал себя. Он так же никому не верил, он так же не подпускал людей близко к своим секретам. Он также боялся того, что это могло выплыть наружу. Что если в своём величайшем страхе, страхе того, что могла сделать с ним мать, он был виноват сам? — Ты никому не скажешь, — срывающимся шёпотом произнёс Римус. — Ни Питеру, ни Джеймсу – никому. Сириус видел, как глаза Люпина беспокойно бегали по его лицу, словно пытались углядеть в Сириусе угрозу. Он легко оттолкнул от себя Римуса. — Я бы и не сказал. Я умею хранить секреты. Даже если эти секреты представляли собой большую опасность. Римус отпустил его руку и, ни сказав больше ни слова, направился прочь. Сириус знал, что это значило. Начинался новый период, когда Римус будет избегать его. Только теперь он хотя бы мог знать причину этого поведения. Сириус не сразу сдвинулся с места. В голове вдруг всплыли старые мысли. «Поговори со мной, Римус, — кричали они. — Я знаю твою тайну, тебе не нужно её мне рассказывать». Он знал эту тайну, и всё было в порядке. Но Римус почему-то даже не допускал такой возможности. Почему-то не спросил об этом. Почему-то посчитал, что Сириус мог рассказать кому-то об этом. «Это нечестно», – подумал он, чувствуя непонятную тоску.