Второй

Еще в бытность свою рыцарем-джедаем Энакин Скайуокер плевать хотел со шпиля башни сената на кодекс ордена. Контроль, покой, отсутствие привязанностей, принятие смерти, как нового пути — для него это было пустыми словами, ничем не подтвержденными. Он, конечно, слушал учителей, внимал лекциям Йоды, но не верил торжественным речам. Его называли избранным, но Сила всегда была для него больше инструментом, чем волей пространства, затапливающей вселенную. Наверное, еще поэтому он так долго продержался на светлой стороне, хоть и отрицал важность догм храма. И только упав, какая ирония, приняв титул Лорда, Энакин понял, что такое быть настоящим джедаем. Темная сторона была сильнее, но ее нельзя было просто черпать, словно из ручья, пусть небольшого, но стабильного. Темная сторона больше напоминала ледник. Мир, полный бескрайнего льда, твердого, словно алмаз и столь же концентрированно-ценного. И хоть она и предлагала могущество, требовала определенного подхода. Ситхи славились своими выходками, яростью граничащей с безумием, страстями способными снести все на своем пути, они были порывисты, эмоциональны, гневливы. Но ничего не берется из ниоткуда. И если джедаи черпали из ручья, пусть небольшого, пусть пресного и безвкусного, но стабильного, то ситхам нужно было постараться, чтобы силу, что предлагает темная сторона, вкусить. Древний, словно вселенная, недвижимый лед, чтобы превратить в концентрированный раствор, нужно было растопить. И ничего не подходило для этого лучше, чем эмоции. Яркие, жаркие, бешенные. Пламя их топило столь вожделенную концентрированную силу, испитая капля которой стоила многих горстей воды обычного ручья. И в этом таилась опасность. В малых дозах яд-лекарство. К яду можно привыкнуть, выработать устойчивость, с каждым разом принимая все большие дозы. Или быть счастливчиком-уникумом, невосприимчивым изначально. Но большинство упавших, неподготовленных, тех кто свалился в растопленное озерцо концентрированной силы, выгорали изнутри, сожженные тем ядовитым пламенем, что так опрометчиво и жадно захлебываясь, пили. Тело и разум не выдерживали. Энакину повезло. Частично из-за того количества мидихлориан в его крови от которого когда-то зашкалило тестер Храма, его «пропускная способность» была выше, как и сопротивляемость, частично от того, что Энакин Скайуокер никогда не был хорошим джедаем и с темной стороны изредка, по каплям, но черпал, он не погиб… но с тех пор к догмам Храма относился серьезно, учась держать себя в узде. Теперь это было жизненно необходимо. Срывы, конечно, случались. С каждым годом все меньше, большая часть его зловещей репутации, сложившейся в первые годы теперь поддерживалась и без излишних вспышек. Но была у такого жесткого контроля и иная сторона. Чувствуя лишь ледяное спокойствие, что перемежалось вспышками гнева, яростного возбуждения битвы или клокочущей ненависти, Вейдер начал забывать, какими бывают иные чувства. Особенно при общении с одаренными. С которыми Вейдер теперь встречался только в бою да на тренировках Инквизитория или Гвардии. Первые были больше серыми, словно съедаемые плесенью, а вторые… вторые точно не рвались фонить рядом с ним так, как это делал племянник Клары Тид. Парнишка был одаренным, слабым, необученным, да и смысла в этом не было, тем более в его возрасте такой низкий потенциал уже было невозможно вырастить во что-то стоящее, но… он был светлым. Отчетливо, без примесей как многие необученные, светлым. И сиял, неярко и тепло. Джедаи так не сияли. Разве что в раннем детстве, когда их только привозили в Храм, некоторые еще смотрели на мир не через призму своей исключительности, не через стекло догм и запретов, и свет вокруг них был теплым. А из взрослых джедаев что-то похожее на подобное тепло окружало только некоторых целителей рангом не ниже мастера, в руки которым он попадал частенько. И то… оно все же было иным. По крайней мере не вызывало привыкания. Иначе Энакин не сбегал бы из залов целителей при первых же признаках выздоровления. В этом случае сбегать не хотелось. Хотя при рациональном рассуждении Вейдер не понимал — почему? В бытность свою генералом-джедаем Энакин сполна хлебнул обожания, так что подобное быстро надоело и стало докучать, после же до краев окунулся во всеобщий страх. Но восхищение Люка, его благодарность и даже некоторая опаска не вызывали в нем ни глухого раздражения ни гордого самодовольства, как в самом начале карьеры после пары громких побед. Это давно уже Вейдеру было чуждо, но заставляли чувствовать иное. Тепло. Люк восхищался искренне, без подоплеки, не зная кто он за пределами симуляционной. Действительно вдумчиво впитывал все, что Вейдер ему говорил, понимал его — не только в плане полета, в котором мальчишка был все же гением, но о технике тоже. Это было восхищение человека, который знал, чем именно он восхищается. Не слепое обожание, нет… Люк видел в нем пилота и механика, такого же, как он сам. Это было ценно. И Вейдер не был бы ситхом, если бы не хотел еще. Не будь Люк Тид, Вейдер бы пригласил мальчишку с собой… Следующая мысль обожгла. Не будь Люк любимым племянником так уважаемой им госпожи Клары, Вейдера бы не остановил даже маловероятный отказ или испуг, здесь он бы не погнушался никакими методами. Его вообще мало что могло остановить кроме собственноручно очерченных границ. Но все, что Вейдер мог себе позволить — это касаться аккуратно спины Люка, впитывая тепло и стараясь не потерять нить разговора. Читать эмоции при физическом контакте, пусть даже через слои кожи перчатки и ткани формы было куда легче. Возмущение Люка по поводу его приятелей-механиков, краткий момент замешательства, когда тот подбирал слова вместо ругательств, хотя Вейдер бы послушал, уроженцы Набу всегда так забавно ругались. Когда-то давно, в пылу семейной ссоры, если Падме начинала называть его медово-ласково, становилось сразу понятно, что его как-то непотребно, по набуанским меркам, обозвали. Воспоминания, да и искренний восторг Люка от полета… Вейдер усмехнулся и хрипло рассмеялся. Горло обожгло, но это было такой малостью по сравнению с теплом полыхнувшим рядом. Люк не умел закрываться совершенно. Читать его эмоции было легко и приятно, но захватывающе, как и летать. Коммуникатор ожил совершенно не вовремя, и, вернувшись на ИЗР, Вейдер корил себя за то, что не оставил парнишке никакого контакта. То, что тот не попросит сам, было понятно и так. Люка хорошо вымуштровали на Набу, хоть он и вел себя довольно просто, в нем не было ни грана бесцеремонности, коей когда-то славился сам Вейдер. Это было странно сравнивать себя с потомственным аристократом, но почему-то Вейдер именно этим и занимался. Что-то было в мальчишке, что он искал в нем схожие с собой черты, которых просто не могло быть. Слишком сильно различалось их детство и юность. Единственное в чем они сходились — это полет. И механика, конечно. Вейдер никогда не сиял, как очаг. Его свет, даже когда еще не смешивался периодически со тьмой, был бескомпромиссным сиянием больничных ламп, потом он стал чем-то вроде освещения архивов, мягким, сероватым, скрывающим секреты. Энакину Скайуокеру — бывшему рабу и одиночке, что привык справляться со всем сам и надеяться только на себя, неоткуда было научиться тому, что влекло его сейчас в сиянии Люка — что так давно искрами проскакивало в Падме, отчего когда-то он ее почти боготворил. Не то что он мог бы подумать в подобном ключе и о Люке, в конце-концов тот был младше его самого на пол жизни, но тенденция, однако, прослеживалась. Неужели он все же постарел, раз ему внезапно вновь стал притягателен уют, приходящий с пониманием от человека рядом. Вот уж неожиданность. Еще немного и он начнет рассуждать, как Палпатин в последние годы водящий за нос всю аристократию Империи своими недолгими романами с юными прелестницами. Какой кошмар. Вейдер хрипло рассмеялся, смех тут же перешел в надсадный кашель, а мужчина пожалел, что снял шлем еще в гостиной, а не в спальне, где атмосфера была подогнана под его потребности. В последнее время, с одной стороны благодаря доступу к передовым достижениям военной медицины, а с другой — все более глубокому погружению в ледяные воды темной стороны, он все меньше чувствовал боль. И, к сожалению, не только ее. Чувствительность уменьшалась ко всему. Он и раньше, там, где плоть была обуглена чуть ли не до кости, мало что ощущал, скорее даже фантомно чувствовал отголоски тепла или давления. Синтетические мышцы и поверх них нарощеная рубцовая ткань мало способствовали нормальному осязанию, но в последние годы даже здоровая ладонь начала терять чувствительность. Теперь иногда он даже не мог понять, что где-то получил травму, пока не снял доспех, осматривая себя сам, или под сканером меддроида. Вейдер предпочитал последнее, мало удовольствия было в том, чтобы смотреть на себя обнаженного в зеркало. Рубцы, синтетические мышцы и металл, перекореженная плоть. Мало привлекательного… Разве что внутренние органы все еще давали о себе знать, как в самом начале. Дыхательные пути от малейшей нагрузки обжигало наждачным трением воздуха, который начинал казаться раскаленным. Желудок не принимал ничего кроме специальных смесей, на любую попытку принять в пищу что-то иное, отзываясь гневной режущей болью. Одно хорошо, на воду, правда, строго определенной температуры, тело реагировало как раньше — никак. Хоть что-то хорошее. Влажный воздух в спальне позволил ему стянуть опостылевший доспех. Слава Силе, что теперь он может носить что-то кроме той сипящей громады. Вейдер бросил взгляд на валяющийся на разворошенной постели падд. Час назад на него пришли результаты экзаменов в академии и нужно было бы ознакомиться, но предстоящий выбор будил глухое раздражение в мыслях. Тем более Вейдер уже знал, что после его правок едва ли кто-то пройдет на уровне Черной Эскадрильи. И снова мысли вернулись к данному им обещанию. Вейдер устало опустился на кровать, болезненно дернул затекшими плечами и притянул к себе падд. Если Люк не знал его контактов, хотя бы потому что даже не знал где искать, то у Вейдера таких проблем не было. Да.