Беглянка из Ивагакуре

Нарин

      — Как-то в детстве, когда отец в кои-то веки ушел на миссию, мы втроем, я, ты и мама, целыми днями ели сладости, играли в настольные игры и слушали музыку. Помнишь? Я тогда еще подумала: вот бы так было всегда, вот бы он умер, и мы могли бы быть счастливы. Я поделилась с тобой этими мыслями ночью, когда мама уже спала. А ты сказала: Нарин, что ты такое говоришь? Так нельзя, он же наш отец. Я ничего тогда не ответила, но честно… я очень разозлилась на тебя. Знаешь почему? Потому что вдруг поняла, что мне никогда не стать такой, как ты. Он так издевался над тобой, а ты даже не желала ему смерти. А я желала, потому что я хуже, чем ты. И теперь я понимаю, что злилась я на саму себя. Мне тоже всегда хотелось быть такой же сильной и доброй, как ты. Ведь только по-настоящему сильный и добрый человек не обозлится и никогда даже в мыслях не пожелает зла обидчику. И да… я все равно рада, что ты его убила.       Нарин с горечью усмехнулась. Она держала Кин за руку, а по щекам ее текли слезы.       — Я пообещала себе, — продолжала она, — что во что бы то ни стало спасу тебя, что верну тебя обратно. Но когда вернула, даже не подумала о том, что делать дальше. Я просто оставила тебя в Конохе и понадеялась, что остальные справятся, что Итачи-сан поможет тебе. Катори-сан сказала, что ему удалось вернуть твое сердце, и я благодарна ему за это. Такая любовь… тебе очень повезло, сестра.       Нарин сглотнула тяжелый ком в горле и глубоко вздохнула, чтобы сдержать слезы.       — Но что мне делать теперь, Хэруко? — С надрывом вопросила она. — Я не хочу оставаться одна, я не хочу жить без тебя…       Девушка не стала больше сдерживаться и дала волю слезам. Она наклонилась к Кин и положила свою голову ей на плечо. Нарин проплакала так несколько долгих минут, пока не почувствовала, что барьер, который она выстроила, опасно заколебался. Девушка настороженно встала и вытерла слезы с лица. Она медленно и осторожно двинулась к выходу из хижины.       Вокруг хижины почти вплотную простирался густой лес, примерно за сто метров вокруг Нарин поставила печати, которые защищали это место от незваных гостей. Но сейчас пришел тот, кого она позвала. Когда Нарин вышла на небольшую лужайку, то с облегчением выдохнула при виде Тадаши Камизуру.       — Ты как всегда в своем репертуаре, — сардонически заявил тот. — Не думаешь, что это слишком?       Нарин сняла одну из печатей и позволила Тадаши войти, а после запечатала проход обратно.       — У тебя что, паранойя? — Подозрительно осведомился Тадаши.       Нарин стояла перед ним и просто смотрела со всем отчаянием. Она сама не знала, зачем позвала его. Но он был ее единственным другом и товарищем по команде. К кому еще она могла бы обратиться?       — Я рада, что ты пришел, Тада, — тихо и сквозь слезы прошептала она с горькой улыбкой, используя ласковое прозвище, которое сама дала ему давным-давно.       Тадаши, кажется, совсем растерялся. Он никогда не видел, чтобы Нарин плакала. Наверное, он все эти годы, еще с Академии, думал, что она вообще на это неспособна.       — Что случилось? Ты в порядке? — С волнением спросил он и подошел ближе.       Вместо ответа Нарин взяла его за руку и повела к хижине. Тадаши Камизуру был членом самого прославленного клана Ивы после Кавасаки. Он был соклановцем Цучикаге, хоть и не являлся его прямым родственником. Несмотря на это, их клан не был таким высокомерным, как Кавасаки. Камизуру были честными и славными воинами, выходцы из их клана были Цучикаге в нескольких поколениях.       Важнее всего было и то, что Тадаши, кажется, был влюблен в Нарин. Он оставался верным другом и надежным товарищем, который не раз спасал ей жизнь. Она могла доверять только ему.       — Она еще жива, — констатировал он, когда подошел к Кин.       Тадаши с ужасом смотрел на синюшно-бледное окровавленное тело и будто не верил своим глазам.       — Да, — печально подтвердила Нарин. — Но в ней мало жизни, пульс совсем медленный, можно и не заметить. В суматохе никто не понял, что она пока жива… Это что-то вроде комы. Но надолго ли?       — Что происходит, Нарин? — Растерянно спросил Тадаши и повернулся к ней. — Твоя сестра была в Конохе, а после ты быстро сорвалась и умчалась с их посланником. Я вообще ничего не понял… Теперь я получаю от тебя записку с призывным кротом, в которой сказано… как там было… «приходи в нашу хижину, у меня проблемы». «Наша хижина» за сотни километров от Ивы! Думаешь, так просто взять и уйти так далеко…       — Прости меня, — перебила Нарин. — Я знаю, это непросто. И я бы поняла, если бы ты не пришел…       — Как же я мог не прийти? — Тадаши сконфуженно почесал затылок и, кажется, стушевался. — Мы с тобой в одной лодке. С тех пор, как мой кузен Дейдара стал отступником, уж я точно понял, каково тебе было…       Нарин улыбнулась ему со всем теплом, на которое была способна. Между тем Тадаши прошел к диванчику напротив койки, на которой покоилась Кин, и устало и медленно сел.       — Расскажи мне все, — решительно попросил он и сложил руки в замок, выжидающе глядя на Нарин.       И она рассказала ему обо всем, о чем не могла рассказать раньше. Даже о тайной печати Кавасаки, о свитке Первого главы, о том, как пошла искать сестру и о том, как мучительно она умирала в госпитале Конохи.       — Я боюсь, что он может прийти за ней, — в страхе прошептала Нарин, сидя рядом с Тадаши. — Она еще жива, а значит, он с ней не закончил.       — Ты говоришь о Мадаре Учихе? — С волнением в голосе спросил Тадаши, и Нарин кивнула. — Ты поэтому забрала ее из Конохи?       — Да. Туда пришел лидер Акацуки, я испугалась, что они могли забрать ее. В ней ведь кеккей тота, они бы захотели сами избавиться от тела… А потом я обнаружила, что она жива. В Конохе разгорелась серьезная битва, и я под шумок вывезла ее на повозке из деревни. А потом… Акацуки разрушили ее до основания.       — Ты что, угнала чью-то повозку? — Скептично воскликнул Тадаши и тут же получил подзатыльник.       — Тебя что, только это беспокоит? — Раздраженно огрызнулась Нарин. — Я должна была увезти ее в надежное место.       — Ну-у, скажем так, это не самое надежное место, — иронично заметил Тадаши и обвел помещение взглядом. — Если Мадара ищет ее, то здесь… он ее непременно найдёт.       — Вариантов нет, — жестко ответила Нарин. — Когда он придет, я встречу его и дам бой.       — Что ж, тогда я встречу его вместе с тобой…       — Нет, — тут же оборвала его Нарин. — Ты нужен мне для связи с внешним миром. Что там происходит? Когда Акацуки нанесут следующий удар? Такое дерзкое нападение на деревню шиноби — это знак, что они идут в наступление.       — А что будешь делать ты? Сидеть здесь? — Недовольно вопросил Тадаши.       — Да, — просто ответила девушка. — Я буду ждать его. И я заставлю его сказать, как помочь Хэруко.       — А если ей уже нельзя помочь?       Нарин тяжело вздохнула и запрокинула голову на спинку дивана.       — Тогда я сама ликвидирую ее тело, чтобы эта сила не досталась никому.       Две недели Нарин оставалась в убежище рядом с почти бездыханным телом сестры. Иногда ей казалось, будто Кин шевелит пальцем или дышит чуть громче, но это просто был обман зрения и слуха. Она лежала как неподвижное каменное изваяние, и ничего не выдавало в ней признаков жизни, кроме еле уловимого пульса, который Нарин судорожно измеряла по ее запястью почти каждый час.       За две недели Тадаши приходил дважды. В первый раз он принес много вкусной еды и теплую одежду. Им снова удалось поговорить, и друг немного утешил Нарин и сгладил ее тяжелые будни. А во второй раз он принес плохие новости.       — Вчера был Совет Пяти Каге, — начал он с каким-то опустошением. — Там все прошло не очень гладко. Тоби, или Мадара, если угодно, заявился туда и объявил войну альянсу.       Нарин обреченно опустила голову. Она ждала чего-то подобного. Это должно было случится, иначе зачем Акацуки все это делали?       — За эти две недели он так и не пришел, Нарин, — осторожно заметил Тадаши после небольшой паузы. — Мне кажется… ты должна отпустить Хэруко.       Девушка резко вскинула голову и с вызовом посмотрела на друга.       — Она еще жива, — процедила она сквозь зубы. — Думай, о чем говоришь.       — Да, жива. Две недели без еды и воды, просто лежит, как овощ, и даже не двигается. У нее там уже пролежни! — Не выдержал Тадаши.       — Предлагаешь убить ее? — Резко осведомилась Нарин.       — Она все равно что мертва, — сконфуженно отозвался Тадаши.       — А ты знаешь, что будет, если я это сделаю? Или ты забыл историю нашего клана? Ну-ка, подумай!       Сначала ее друг непонимающе смотрел на нее и был явно расстроен, но через несколько секунд его лицо прояснилось в неприятной догадке.       — Ты получишь кеккей тота, — в ужасе прошептал он, а после некоторых раздумий добавил: — С другой стороны, это же неплохо… Война на пороге, твои силы помогли бы…       — Лучше замолчи, Тадаши, — злобно отмахнулась Нарин. — Я не убью сестру ради силы.       Они замолчали. Нарин смотрела на свою сестру, которая была похожа на восковую куклу. Девушка омыла ее и переодела в чистую одежду, но каждый день она думала: а есть ли смысл? Может, это и правда конец?       — Что там в Конохе? — Успокоившись, осведомилась Нарин и села на диван.       Камизуру не торопился садиться. Он переминался с ноги на ногу и, похоже, все еще был немного взвинчен.       — Все нормально, — недовольно буркнул он. — У них есть обладатель мокутона, он почти отстроил все заново. Всех погибших в той битве воскресил сам Пейн.       — Воскресил? — Недоуменно переспросила Нарин и снова посмотрела на Кин. Что если его дзюцу как-то повлияло и на нее?       — Если тебя интересует Учиха Итачи, то тут ничего путного сказать не могу. Известно, что он сопровождал Шимура Данзо на Совет Пяти Каге вместе со своим братом. И вроде даже сражался там с Тоби. Данзо пропал после Совета, а Учихи вернулись в Коноху. На этом все.       Нарин коротко кивнула. Все две недели она думала о том, чтобы сообщить Итачи о Кин. Он ведь наверняка страшно страдает. Конечно, положение ее сестры сейчас не самое лучшее, но это лучше чем смерть. И все же Нарин боялась отправлять призывного крота в Коноху, боялась, что Кин снова заберут, ведь она все еще числится преступницей, боялась, что ее добьет кто-то из шпионов Ивы или Конохи, боялась, что Тоби снова похитит ее. Тогда ей в голову пришла идея, пусть и не самая дельная:       — Тадаши, раз Тоби объявил войну, значит не за горами мобилизация всех сил. Когда альянс соберется, сделай для меня кое-что…       Друг внимательно посмотрел на Нарин и с готовностью кивнул       — Найди Учиху Итачи и расскажи ему обо всем. Но только ему и никому больше, понял? Возможно… мне понадобится его помощь.       Тадаши снова кивнул, и они замолчали. Он подошел к дивану и присел рядом с Нарин, после чего неуверенно приобнял ее за плечи. Девушка смущенно поежилась, но не отстранилась. На самом деле, ей всегда было приятно его общество, а сейчас эта близость стала единственным спасением от горя и уныния.       — Послушай, — Тадаши прервал тишину. — Я приду через пару дней, ладно? Точнее, я постараюсь. Но если нет, знай: меня мобилизовали на войну.       Через два дня Тадаши не пришел, как обещал. Видимо, началась война, и он, как и тысячи других шиноби, был призван защищать этот мир. Нарин тоже должна была там быть и чувствовала пустоту в душе из-за того, что не могла присоединиться к своим товарищам.       Сестра каким-то чудом все еще была жива. Покормить или напоить ее было невозможно, как бы Нарин ни пыталась. Но что-то удерживало ее страдающее тело в этом мире. Девушка с иронией подумала, что если бы у нее был шаринган, то она бы посмотрела, как обстоят дела с чакрой, или даже проникла бы в мысли Кин. Если бы Итачи пришел, то, возможно, он бы смог ответить хотя бы на часть вопросов… Усталый разум Нарин уже не мог адекватно анализировать информацию. Девушка почти не спала и плохо питалась. В таком состоянии боец из нее никудышный, но она знала, что ни за что не отступит. И даже если это ее последние дни жизни, она рада, что провела их со своей сестрой, с которой так мало проводила времени раньше.       Эти горестные мысли были прерваны грубым толчком, от которого задрожали стены. Тогда Нарин решительно и храбро встала и пошла наружу. Он пришел убить Хэруко.

Хэруко

      Сначала была темнота. Глухая, душная и липкая темнота, в которой не было видно даже собственных рук. Но боль уже отступила, Кин больше не чувствовала эти муки. В этой темноте она слышала один и тот же голос, который определенно принадлежал Тоби. И он говорил:       — Это еще не конец, Хэруко. Твои муки на этом не закончились.       Если так, то почему ей больше не было больно? Кин не знала, сколько она провела времени в этой темноте. Она могла бы находиться там несколько секунд или несколько дней: трудно сказать. Эта невесомость была вне времени.       Тоби продолжал пытать ее разум своим голосом, но отчего-то Кин не чувствовала тревоги и смятения. В какой-то момент темнота начала отступать, и вместо нее плавно и медленно приходил свет. Сначала он был бледным и еле уловимым, но со временем становился ярче.       Вдруг резкий и внезапный рывок потянул ее вперед, словно кто-то невидимый схватил ее за воротник и дернул на себя. В одну неуловимую секунду она оказалась в слепяще-белой пустоте и зажмурила глаза.       — Где я? — Ее голос был таким живым и звонким и он отдавался эхом в пустом пространстве.       Ответ последовал практически сразу:       — Ты нигде.       Глубокий, проникающий голос раздавался отовсюду. Кин озиралась по сторонам, но вокруг ничего не было.       — Кто ты? — Спросила она снова в полной растерянности.       Ответа не последовало, но вместо него в пустоте возникла точка, которая постепенно приближалась к ней. Эта точка плавно и медленно материализовалась в невесомую фигуру, которая словно плыла в этом пустом пространстве. Через неопределенное время фигура приобрела более четкие очертания, и Кин увидела полупрозрачный фантом пожилого мужчины. Он был в длинном старомодном кимоно поверх широких штанов хакама. Длинные гладкие волосы каштанового цвета обрамляли простое и немного усталое лицо, а такая же длинная борода придавала ему какой-то величавости. Мудрые глаза смотрели прямо на Кин, и внезапно мужчина мягко и понимающе улыбнулся ей.       — Я ждал тебя, Хэруко-чан, — торжественно произнес он своим глубоким, звучным голосом.       — Кто вы? — Снова спросила Кин, оцепеневшая от столь внезапного появления.       — Мое имя Кацухито Кавасаки, — размеренно ответил незнакомец, и Кин удивленно ахнула. — Ты, верно, знаешь, кто я такой?       Она как завороженная смотрела на этого человека, и ей было трудно вымолвить хоть слово. Вместо этого девушка медленно и заторможенно кивнула.       — Должно быть, тебе интересно, почему ты здесь, — с дружелюбной улыбкой продолжил Кавасаки. — Я покажу тебе.       Кин даже не успела открыть рот, как вдруг оказалась у подножия скалы, и сумерки уже накрыли небо. Здесь раздавались звуки ожесточенной борьбы и лязг металла, вокруг кружили шиноби в кровавом сражении. В этой суматохе Кин не могла толком разобрать, что происходит, как вдруг низкий и громкий возглас прорвался сквозь шум яростных голосов и ударов:       — Остановитесь!       Кин, вместе с остальными шиноби, подняла голову к невысокому выступу в скале, где стоял Кацухито Кавасаки. Он был моложе, чем пришел к ней в видении, его волосы и борода были значительно короче, а фигура более прямая и крепкая.       Первый Глава спрыгнул вниз и прошел чуть вперед, в самую гущу сражения. Шиноби стояли вокруг и смотрели на него с недовольством, пытаясь отдышаться, но все же приказ не нарушали. Кацухито неспешно оглядел своих соклановцев, и в его глазах отражалось настоящее отчаяние и даже боль.       — Прошу вас, мои братья и сестры, будьте благоразумны. Мы с вами одной крови, к чему жестокость?       Он умудрялся сочетать в своем призыве ноты мольбы с какой-то властностью, и Кавасаки, казалось, даже не смели прервать его. Как только Кин приготовилась слушать его речь, пространство резко изменилось.       Теперь она стояла в маленьком, скудно обставленном помещении, где был лишь скромный футон и старомодный письменный стол. Единственная свеча стояла на этом столе и отбрасывала слабые блики по крохотной комнатке. Первый Глава сидел там и что-то сосредоточенно чертил, его руки дрожали, а на лбу выступила испарина. Кин подошла ближе и увидела несколько потертых свитков, исписанных какими-то символами и фигурами. По всей видимости, это были символы фуиндзюцу. Кацухито готовился запечатать силу Кавасаки.       В следующую секунду Кин уже стояла посреди густого леса и какое-то время пыталась привыкнуть к темноте. Когда взгляд сфокусировался, она увидела спину высокого мужчины и подошла ближе. Тогда возле его ног она заметила то, отчего у нее похолодели внутренности: там лежал Кацухито и держался двумя руками за окровавленное горло.       — Мне жаль, ото-сан, — хрипло проговорил его убийца. — Я не могу позволить тебе лишить наш клан силы.       Его отец что-то еле слышно шептал, даже хрипел, и Кин вместе с незнакомцем опустилась на колени, чтобы разобрать слова.       — Уже… поздно… — услышала она. — Я запечатал… кеккей тота…       — Нет! — Взревел его сын и вскочил на ноги. — Глупый старик! Что ты наделал?       Тем временем Кацухито Кавасаки испустил последний выход. Кин снова оказалась в пустом пространстве.       Какое-то время она и Первый Глава молчали. Кин постепенно отходила от видений, старалась обдумать увиденное, но в голове ее был вакуум.       — Мне говорили, — в ступоре начала она, — что это было добровольно… Что вы… передали сыну свиток и добровольно отдали свою жизнь.       — Да, я знаю, — спокойно отозвался Кацухито. — Но в этом и состоит вся загвоздка.       Мужчина не продолжал свою мысль, а выжидающе смотрел на Кин.       — О чем вы?       Кавасаки мягко улыбнулся и опустил глаза.       — В свитке не сказано о добровольности. Суть была в том, чтобы убить ради силы. Но все мои последователи упускали из виду самое главное. Как и мой сын. Видишь ли, кое-что я решил оставить в секрете.       Кин продолжала в недоумении таращиться на этого загадочного человека. Между тем, он вдруг двинулся вперед и поманил за собой Кин.       — А есть разница? — Спросила Кин, пока они оба шли в пустоте неизвестно куда. — В смысле… добровольно или нет?       — Конечно, — просто ответил Кацухито. — Но дело не только в этом. Тот, кто отдает свою жизнь, должен дать согласие, а тот, кто убивает, должен чувствовать ответственность, а не жажду силы. Я надеялся, что так и будет. Но я ошибался…       Вдруг Первый Глава остановился и повернулся к Кин всем телом. Он снова улыбнулся, но как-то загадочно.       — Пока не появилась ты, — мягко произнес он. — Ты, Кавасаки Хэруко.       — Я? — В изумлении вопросила Кин. — Во мне нет ничего особенного…       — Отнюдь, — спокойно возразил Глава и продолжил движение. — Когда ты решилась убить своего дядю, ты не думала о силе, ты о ней даже не знала. Это запустило механизм, который я заложил в печать.       — Это так, — согласилась Кин. — Но вы же знаете, что было дальше? Ради силы я… пошла на ужасный поступок…       — Это неважно, твоя печать уже была взломана. К тому же здесь речь идет уже не о тебе.       Кин вконец запуталась. Она слегка тряхнула головой, чтобы собраться с мыслями, и ее немного раздражало, что Кацухито говорил коротко и загадками. Неужели нельзя объяснить все сразу?       — Простите, но я вас не понимаю, — немного раздраженно отозвалась Кин, на что Глава лишь мягко улыбнулся.       — Речь идет о том, в чем заключена высшая сила, но чего у силы нет, — непринужденно произнес он, после чего снова остановился и повернулся к Кин.       Она хмуро смотрела на мужчину, дожидаясь ответа, а он просто легонько улыбался, словно насмехался над ней.       — Любовь, — он сказал это твердо и уверенно, но с какой-то особой нежностью. — В любви заключена сила, но в силе любви нет.       И снова Кацухито продолжил идти, и Кин начинала надоедать эта странная прогулка.       — Да, Хэруко-чан, именно любовь лежит в основе моей печати. Твоя любовь к сестре и матери подтолкнула тебя к убийству, с этого все и началось. А после… твоей отец Дэичи закрепил результат.       — Он хотел меня убить, — скептично вмешалась Кин, на что Глава лишь усмехнулся.       — Вовсе нет, — уверенно заявил он. — Он этого не хотел, и это самое главное. А после он отдал свою жизнь, чтобы сохранить твою. Это приумножило твою силу.       Кин снова была растеряна. Получается, Глава ждал, что его потомки не будут хотеть убивать? Это как-то нелогично.       — Любовь Учихи Итачи сделала тебя еще сильнее, — продолжил Кацухито. — И хоть он и не представитель нашего клана, сила его любви также повлияла на мою задумку. Но куда сильнее оказалась любовь твоей сестры, благодаря которой ты все еще жива.       Кин в изумлении смотрела на Первого Главу, но уже начинала что-то осознавать, хоть и не до конца.       — Она поклялась бороться за тебя до последнего вздоха, а это, будет тебе известно, очень не свойственно представителям нашего клана. В духе Кавасаки было бы добить твое слабое, полумертвое тело и получить силу. Но это не про твою сестру. Ее сила воли и духа удерживает тебя в мире живых по моему замыслу.       — И в чем состоит ваш замысел? — Нетерпеливо спросила Кин, пока они продолжали идти.       Кацухито вновь остановился и с любопытством огляделся, как будто там было на что смотреть. Он понимающе улыбнулся и кивнул самому себе.       — Вот мы и пришли, — заключил он и посмотрел на Кин с хитрым прищуром. — Нас заждались, и я не смею тебя задерживать.       — Подождите, — настойчиво возразила Кин, — вы так толком ничего и не объяснили. Вы сказали, что в основе вашей печати лежит любовь и что это любовь спасла меня и сделала сильнее. Но это не объясняет…       — Ты получишь ответы на все свои вопросы, Хэруко, — сдержанно прервал ее Первый Глава. — А пока… нам пора прощаться. И знай: моя вера всегда будет рядом с тобой.       Кин растерянно смотрела на него и не находила подходящих слов. Что она могла бы сказать легендарному основоположнику ее клана? Девушка даже не была уверена в реальности происходящего. Впрочем, Кацухито Кавасаки не стал дожидаться ее ответа и направился в обратную от Кин сторону размеренным шагом. И только тогда она вспоминала, что их кто-то ждал.       Девушка стала беспокойно озираться по сторонам в поисках ожидавших, пока не услышала до боли знакомый голос, полный нежности:       — А вот и ты.       Кин оцепенела от волнения и не могла найти в себе сил повернуться к источнику голоса.       — Надо поговорить, Хэруко.       — Папа, — прошептала она еле слышно.