Монохромный ватанам

Прим.: Отношение несоизмеримых величин — это золотое сечение, или отношение диагонали к стороне в правильном пятиугольнике. Первое доказательство существования иррациональных чисел, а точнее доказательство существования несоизмеримых отрезков. Нарды вернулись в свои новые дома на великой срединной равнине, так ни о чем с Костями не договорившись. Погода здесь большую часть года стояла переменчивая, ветреная и неурожайная. Несмотря на это, люди, обосновавшиеся тут за многие лета до основания Вюрфельшпиля, научились возделывать рожь и сохранять плоды тяжелых трудов своих. Они ходили в леса по грибы и ягоды, а те племена, коим посчастливилось обжиться у узких рек, познакомились с костлявой речной рыбой. За поколения нарды узнали, как отличить дурман-траву от бругмансии, опёнка от навозника и могли бы делиться этой мудростью с миром, если бы не странные заветы их первого Вождя, обрекшие нардов на неприятие и отвержение нового, но о них я поведаю тебе, Человек, чуть позже — ведь наши герои хотят нам что-то сказать. Илая и Леонарда встречали встревоженно, обступили со всех сторон, донимая вопросами. Младший из посланцев шутил, что отморозил собственное достоинство в неприветливых горных дворцах, а старший угрюмо сопел, молчание храня. Жены вышли к воротившимся мужьям и заключили их в свои объятия. — Что, ну что они? — томила Калидора, хватая илаевы окоченевшие руки, заглядывая в лицо мокрыми коровьими глазами. — Что порешили? Женщины, помоложе хозяйки, подбросили сучьев в кострище, что-то лепеча про себя и то и дело озираясь на порог, где показались мужчины, сбрасывая с себя скудную поклажу. Одна, завидя молодого вождя, тут же потупилась, давя радостную улыбку. — Они не протянули нам руки, — Илай очень нехотя, но сказал правду, хотя нужные слова не шли. Леонард закончил за него. — Погнали нас муталатами оттудова! Каковы мудрецы! — Не было этого, Лео, не слагай песню на свой лад. Они просто… Не хотят вести с нами дела. Их можно понять. — скорбно кончил Ур и был тут же прерван запальчивым юношей. — «Понять»?! Понять ли, тятька?! — нард вскочил, подвесками звеня, и бросился к костру, встал против него, разведя руками. — Да коли бы они нас потрудились понять, они бы не оставили нас выживать в полях, питаясь черти чем, наблюдая, как хуже, но реже мрут наши дети от неведомых болезней! А мы, получается, им должны? — Я ничего про долг и совесть не говорил, Леонард. — строго произнес старший. — Но поступок Насира… Не был ли он преждевременен? Хотел бы я знать, но сколько бы не просил объясниться, он, держась за обещание, так ничего и не… — Ты говорил мне не сомневаться в отце, тятя, так вот об этих вещах гадать не приходится! Ты винишь великого Ура за дар свободы от бездушия, от хвалы и хулы «преждеродившихся»! Он нас не просто так спустил с горы — он нас уберег от хлада и лжи, а ложь — о, ложь там проникла в каждую стену, просочилась во все щели, и она гниет прелым, тошным смрадом. — Старая Аяна!.. — раздался крик запыхавшегося молодого нарда, материализовавшегося под покатой крышей. — Она-!.. Я уже упоминал, что нарды знают толк в листьях и кореньях. Неудивительно тогда будет для тебя, Человек, узнать, что нарды очень рано начали практиковать раскуривание предварительно истолоченных в порошок лекарственных растений в определенные часы, чтобы услышать «голос Матери-Горы». За этим занятием ловили как женщин, так и мужчин, а экстаз от вдыхания отдельных трав был временами столь мощный, что нарды действительно начинали предсказывать будущее. Или, по крайней мере, трактовать голоса в своей голове так, что слушатели диву давались и начинали задумываться. Возможно, так работает низменное желание принять желаемое или пугающее за действительность. А может и правда то, что отдельные представители нардской культуры имели чувствительность к дыханию Фатума. Леонард выскочил из землянки и бросился, спотыкаясь и падая, к главному костру, где раскачивалась вперед и назад старая прорицательница по имени Аяна, Кость из поколения Арона и Насира. Аяна и раньше погружалась в мощный транс, который мог заставить ее причитать, рассказывать стихи по памяти или плясать, но никогда прежде не случалось, чтобы тело ее билось в неконтролируемых конвульсиях, а пальцы рвали комьями мокрую почву. Юные шаманки, ее последовательницы, сели в круг и ритмично хлопали в ладоши каждый раз, когда Аяна ударялась затылком о землю, приговаривая: — Падают кости — чёт на нечет! Нечет будет нам не в счёт! — Бабушка Аяна! — юный вождь упал на колени перед шаманкой, схватил ее за трясущиеся плечи и взмолился: — Бабушка Аяна, ответь, что ты видишь?! Но Аяна лишь мотала головой, закатив глаза до кровавых белков, сопротивляясь зову молодого нарда. Весь ее лоб был покрыт золой и грязью, лицо в бурых подтеках, а вокруг рта — светлый налет. Зрелище напугало всех, кто подбежал следом за наследником Насира, женщины от страха прятались мужчинам в подмышки, а мужики, даже самые грозные из них, отводили взгляды. Аяна никогда не впадала в полное, беспросветное беспамятство. Если такое происходит, значит видение, поразившее ее, действительно жестоко. Вдруг старуха заголосила не своим голосом, запрокинув голову назад: — Нечет! Выпадет нечет! Последняя Кость возглавит парад оживших мертвецов! В одеждах, белых, как солнце, черных, как угли, пойдут они по кровавой земле, кутаясь в дым, дыша гарью, пеплом издыхая!.. Нечетом чету не быть! Теперь Предупреждение достигло не только жителей Черной скалы, но и тех, кто от нее отрекся. Каждый из услышавших знал — можно начинать бояться. Леонард повернулся к Горе-Матери, стыдливо попрятавшей голову в белых покровах мягких облаков. Да быть ведь не может, да?.. *** Шаха усадили рядом с разумным геахтом, вернее, не так — он был насильно усажен своим «похитителем» по правую сторону. Прямо в ноги отроку бросили побитую глиняную плошку, из которой Кости кормят домашний скот. Она прокатила полный круг по своей оси и приземлилась дном кверху, собрав всю пыль бортиками с грязного пола. Мальчик сглотнул подступившую к горлу тошноту. Чтобы отвлечься и не опустошить последние остатки завтрака прямо перед несмышлеными, черноокий обратился к тому геахту, который затащил его сюда. Это отверженное создание подняло плошку Шаха и начало утрамбовывать туда вонючую кашу. Отравить хочет? А потом сожрать? — Ты — мальчик или девочка? — нагло обратился к геахту малыш, скрестив руки на груди. — А какая тебе разница, пришлый? — огрызнулись в ответ. — Большая! — воскликнул маленький Кость. — Я должен понимать, с кем я разговариваю! Вот я, к твоему сведению, мальчик. — Я тебя поздравляю. Хочешь, спляшем от радости? — оскалился бесполый подросток. — Тебе бы поменьше языком работать, мешаешь мне думать. — О чем? Вы же безмозглые! — А может это ты — бестолковая мелочь, угодившая прямо в капкан? Еще и болтаешь без умолку. Как тебя предки терпят? Раздалось громкое поддерживающее угуканье и уханье со стороны других геахтов, растиравших босые пятки замаранными руками. Они тупо улыбались, а некоторые ржали, покачиваясь из стороны в сторону. Двое мелких сосредоточенно ковырялись в носу. — Слушай, ты!.. Как там тебя!.. — вспылил Шах, вскочив с пола. Он наставил на похитителя кулачки, готовый, в случае чего, вступить в честный бой. Силы, правда, неравны. — Нилуфар. — наконец геахт поднял голову и посмотрел на Шаха. В этом взгляде — стужа и ненависть. А еще — ликование. Но чему он радуется? Так выглядят дети в ожидании праздника или звери, предвкушающие расправу. — Нилуфар — имя мое. Шах, словно завороженный, повторил имя по слогам. Слово из древней песни, раскат грома и падение подстреленной орлицы — в этом звуке было много непроизносимого чувства, с которым каждый хотя бы раз в своей жизни встречался. Истинное значение семи букв не лежит на поверхности. Мальчик подумал, что среди его знакомых не было никого, нареченного столь же благозвучно, как этого геахта. — А меня… — прошелестел гость, но был тут же оборван на полуслове: — Не интересно, да и, в общем-то, не очень нужно. — Нилуфар взял новую плошку и набил ее с горкой тем месивом, от которого кровь стынет в жилах. Набил и передал маленькому геахту, ростом чуть повыше Шаха, а тот радостно ее вырвал у старшего из рук и накинулся на пищу, как оголодавший щеночек. Носом прямо в тарелку… Гадство. Нилуфар взял следующую посудину и повторил отточенное до автоматизма действие. — А это тебе, Олли, не вырони только. То, как беловласый геахт обижал Шаха, контрастировало с тем, как он обращался к своим «сородичам». Неестественный, «недоломавшийся» голос теплел, становился мягче, а все пространство вокруг будто бы сгущалось, замыкалось на несклепистой и длинноногой особе этого странного изгоя. К нему тянулись — и сам Кость почувствовал, что ему не хочется быть в стороне. Наоборот, он жаждал, чтобы Нилуфар и на него обратил свое внимание. — Я — Шах! — крикнул ребенок, и все обернулись. Вот, теперь порядок. Сорванец боялся собственной тени, ведь в ней было слишком много тишины. Тишина вызывает горечь и стыд в сердцах бравых и резвых. Поэтому рядом с Шахом всегда было громко — кроме одного единственного года, когда мой Хозяин замолк на всю Весну, невыразимой скорби полон до краев, но то будет исключением из общего правила. — «Шах»…? — проскрипел Нилуфар и поднялся, чтобы быть наравне с пришельцем. Дерзкий и шумный мальчик-Кость тоже стоял, широко разведя ноги — чтобы не было заметно, как трясутся в возбуждении его крохотные коленочки. — Ну и имя. Кого-то любят мама с папой? Мрачное лицо геахта в миг исказилось новой ухмылкой, полной презрения и насмешки. Шах вздрогнул. Он почуял задним местом, что от того, что он сейчас скажет, будет зависеть, как больно ему прилетит. — Между п-прочим!.. — расхрабрился отрок. — Между прочим, да! Любят! Папа Карн, мама Шэрла и большая сестренка Шана, конечно, тоже! А еще Хром и Хорра, и все остальные забияки с подножья — меня все любят! Нилуфар отдал последнюю миску самому крайнему геахтенышу и медленно пошел вперед, прямо на Шаха. Мальчик начал отступать назад, пока подросток-Изгой приближался, кряхтя противным гортанным смехом, похожим на кашель. Глаза Нилуфара пугали. Презрение в них напоминало поверхностное натяжение воды в кривом кувшине. Сосуд кренится к земле, и капля за каплей питает иссушенную землю чистой ненавистью. Зелена трава вокруг него не растет, камни земные чернеют, а вольные птицы, испив той водицы, складывают крылья прямо у остова и навсегда забывают, как летать. — Ты запомни вот что, «Шах», — прошипел Нилуфар, но так, чтобы слышали все. Это было нетрудно — геахты подчинялись старшему беспрекословно, и когда говорил он, смолкали. — Любимым здесь не рады. Любимые не знают о нас и не заходят в эти места. А знаешь, почему? Шах поморщился, когда вместе с самым безрадостным смехом в его лицо ударил кислый запашок прогорклого молока. Нилуфар наклонился еще ближе и клацнул кривыми зубами прямо перед носиком загнанного в угол ребенка. — Потому что люди выбирают, кого любить, а кого ненавидеть. В мире должно быть, по их разумению, и то, и другое. А для последних нужен свой застенок, подальше от нежных ушек мудрецов, в чьих устах всегда — любовь, но даже ей ведется учет. Как бы что ни вышло, вдруг кому-то из счастливых на этом жалком куске базальта не достанется… Любви. Вот и получается, что для того, чтобы всем счастливым повезло, кого-то пришлось подвинуть. Здесь не так много места для нас всех. *** Дни старейшины Арона Лэра были сочтены. Каждая душа на Черной скале знала об этом. Обсис, посему, постановил: раз в день одной Кости будет позволено посетить умирающего, попросить прощения, поблагодарить за наставления и проводить в последний путь, окропив окоченевшую кисть горячими слезами. Снова бросили ядра предков. Очередь гостей выстроилась случайным образом. Сначала чёт, затем нечет, по числу зариков на коже. В этом, как успел подобострастно высказаться один из младших старейшин, и выражается подлинная суть вюрфельшпильского равенства. Всем управляет Шамшу, бог солнца и удачи, и лишь в его власти решать, кто успеет поклониться великому мудрецу, а кто — нет. Айштады-целители предсказывали, что Старейшине осталось не более десяти ночей. Однако им верили едва ли больше, чем бессвязному бреду самого Арона, чья хворь охватила его ноги и шейные позвонки. Снедаемый невыносимой болью, он мучительно стонал о глиптических призраках своего прошлого: узорах на камне, которые он гравировал в далекой молодости, пытаясь обуздать свою обиду к матери. Теперь она, а еще другие тени, обступили его скорбный одр и царапали за грудь, но то были конвульсии, однако старик уже не мог отличить реальность от безумия. В тот день Анхер Нарец дорабатывал теорию: он исчертил углем почти все слюдяные листы в его распоряжении, пытаясь представить свою амбицию как можно более подробно, чтобы Обсис не подверг ни единому сомнению анхерову решимость полностью перевернуть прежние устои. Он понимал, что будет непросто переубедить узколобых стариков. Необходимо было быть готовым к последующим за выступлением ссорам и жарким диспутам. Однако вера в то, что успех неизбежен при должном старании, лишь наполняла сердце Нареца страстным желанием проявить себя. Кто-то вошел. Шаги эхом разлетелись по келье, и айштад медленно повернулся к вошедшему. Узнав знакомое лицо, приставил два пальца к запястью, но вместо поклона лишь коротко кивнул, показывая, что здесь и сейчас он крайне занят. — Твой черед, Нарец, — айштад Марек Нир снова работал посланцем за бесплатно, и без особого удовольствия. — Сегодня ты кланяешься Великому Старейшине, так возрадуйся — Шамшу благоволит тебе и позволяет попрощаться с Великим до заката. — Я очень занят, у меня завтра вообще-то… — вдруг до Анхера кое-что дошло. Мужчина замер, все еще со стилом в дерганых от нетерпения руках, и задумался. Если есть малейший шанс донести до Лэра «теорию» и получить его одобрение, то тогда не придется проходить через публичное унижение на совете Обсиса. Одно Слово умирающего станет Законом для всех Костей, и тогда Анхер обретет безграничную свободу для творчества. Глаза сверкнули осознанием невероятных возможностей, и Нир, который уже собрался уходить, был невежливо окликнут. — Стой! Подожди, нет, я пойду! Сейчас же отправлюсь, работа подождет! Это… Это же величайшая скорбь для всего нашего народа… Как могу я… Сейчас-сейчас, — Анхер засуетился, в спешке раскладывая инструменты по своим местам. Марек в нетерпении застучал ногтями по обсидиановой стене, ведь он ненавидел, когда его заставляли ждать. Наконец, убедившись, что ничего не забыл убрать, Нарец поравнялся с посланцем и они вдвоем, пребывая в мрачном молчании, направились прямо к Жерлу, неподалеку от которого располагалась опочивальня Великого Старейшины. У узкого и низкого коридора, ведущего прямо к одру, стояли двое искусников, сложив руки в замок на животе. Взгляды их потуплены, губы поджаты. Замерли, словно статуи, даже не было заметно, что они дышат. Одного из них звали, кажется, Моставель, и он был самым юным Костью в Обсисе. Сейчас он служил «слугой» обездвиженного старика и ему же выпала честь управлять похоронным обрядом. Было видно, что мальчишка сам не рад такой чести. — Анхер Нарец прибыл, — тихо произнес мужчина с каштановыми волосами, ощущая нарастающее волнение между ребер. — Я пройду? «Слуги» не ответили. Айштад тревожно посмотрел на своего спутника, но тот поспешил закивать головой. Можно проходить. Тогда молодой вюрфельшпилец, согнувшись в пояс, прошел по коридору в келью, где стоял стылый холод и неуютный полумрак. Анхер с огромным любопытством огляделся вокруг. Когда глаза привыкли к недостатку света, взору открылись стены, полностью покрытые настенной гравировкой. Это были сцены из жизни Вюрфельшпиля, образы из древних легенд, а прямо под окном, на противоположной стене… — Нарец содрогнулся от охватившего его члены неясного чувства. У тонкого оконца с обеих сторон танцевали, гравировали и гуляли сам Арон Лэр с его праэсертимом Насиром Уром и, в паре мест, с дочерью Арона, Шэрлой. В одном из углов кельи двое Костей придерживали маленькую девочку за плечи, а на лице той навеки застыла довольная и безмятежная улыбка. Автор этих росписей дергался постели, как будто боролся с невидимыми путами, тянущими его вниз. Первой мыслью Анхера было отвернуться, убраться прочь отсюда, чтобы не видеть старость и немощь так близко. Он боялся такой судьбы, но знал, что она неизбежна. Еще никто на этой земле не задержался. Даже долгожители-Кости, — и те обратятся в камень. И всё равно — наблюдать чужой уход было занятием не для слабонервных. Нарец зажмурился и сделал пару шагов вперед. Потом еще пару. А вдруг кристаллизация — заразна? Да нет, это глупости. Это его неспокойный разум пытается огородить Анхера от того, что заставляет кровь стыть в жилах. — Насир… Нарец медленно приблизился к постели, царапая ногтем большого пальца костяшку указательного в попытке успокоиться. Всё это время Старейшина покрасневшими и мокрыми глазами неотрывно смотрел на него. Кажется, произошло недопонимание. — Мудрейший из мудрых, простите за дерзость, — Анхер упал на колени перед постелью и схватил окаменевшую ладонь. — Но я — не Насир. — Я ни с чем не спутаю… Глаза моего Насира… Ты пришел ко мне… Ты пришел, и мы уйдем вместе?.. Анхер не понимал, что ему делать или говорить. Арон не узнавал его. Он видел кого-то другого: видимо, хворь совсем покончила с его прежде пытливым и сильным умом. — Расскажи мне, Насир, какие у Шамшу дивные гранатовые сады… — прохрипел Старейшина, по его впалым щекам потекли кровавые капли, оставляя за собой ровные алые следы. — Как там хорошо и тепло… Правда ли небо сапфира синее…? А роса подобна хрусталю, так же свежа и прозрачна, как рассказывали предки…? Анхер сжал ладонь Старейшины сильнее. Он понял, что не может и думать о своей мечте в этот темный час. Это мгновение — не о нем. Оно принадлежит Арону и его праэсертиму. — Я боюсь засыпать… — крови стало так много, что она начала заливаться старцу в обвисшие уши. Нарец, преодолев страх, коснулся пальцами острой скулы и осторожно вытер грязную влагу, а потом изобразил подобие уверенной улыбки. — Я буду рядом, это не страшно. Когда ты проснешься, ты увидишь небо, гранаты, солнце и меня. Будет тепло. Хорошо будет, Арон, и спокойно. Арон опустил тяжелые веки и подумал о небе. Мир стих. Стало темно. *** На площади собрались Кости, от мала до велика. Они встали огромным, живым кольцом, обступили хрупкую фигуру юноши-искусника, жадно пожирая его глазами и ушами. Они ждали вестей, хотя вести для всех были давно известны. Шэрла пыталась протиснуться вперед, но ей не давали. Карн как мог отодвигал мужчин за плечи, но пару теснили к краю толчеи. — Великий Старейшина Арон Лэр... Айштад набрал в легкие побольше воздуха. — … ушел. Так для всех нас наступил конец долгой и славной гранатовой эпохи, и началось последнее лето вюрфельшпильского народа.