Монохромный ватанам

Сейчас спроецирую вам одно сновидение моего создателя, которое я намеренно сохранил, чтобы, время от времени, пересматривать, когда вдруг что-то во мне от человеческого отзовется болезненной жалостью к судьбе этого озлобившегося. Всё, что он получил, было не зазря. Не Шамшу и не боги иных краев подсчитают нам наши грехи. Мы все равны перед Фатумом, и поэтому борьба за лучшее место среди себе подобных так тщетна и бессмысленна. Анхер тогда об этом и не задумывался. Вот, однажды, моему создателю приснился сон. Он, совсем еще юный, в джутовой накидке, бежит следом за гогочущими юношами и девушками, по острым камням и крутым склонам. Настигнув компанию, прыгает и толкает рукой отрока-Кость в широкую спину. Тот оборачивается и смотрит — с благостным высокомерием, легким, почти благожелательным презрением. Анхер замирает, переводя тяжелый дух: его грудная клетка опускается и вздымается, по виску бежит капля пота, одна, другая… — Я дотронулся. — Я почувствовал. — уверенно отвечает отрок нежным, высоким голосом. — Но руки твои грубы и безыскусны, даже когда ты играешь в салочки. Анхер приоткрывает рот и дышит еще глубже. Ему кажется, что пот режет ему глаза. Девы и юноши собираются полукругом, и они разумом так прекрасны, их глаза блестят свежеподнятой мудростью, а губы хранят созидательное молчание. Их пальцы, ухоженные и длинные, переплетаются, когда они цепляются за руки друг друга и стена, отделяющая их от Анхера, становится еще толще, еще выше. — Давай скажем ему, Ариф, что он победил. — ласково обращается к говорящему девушка с идеально гладкими волосами — угольно-черный осколок чистого обсидиана. — С нас не станется. Ариф не поменялся в своем благостном изучающем лице. Анхер понял, что всё еще держит руку перед собой, поскольку та начала ощутимо затекать. — Я бы сказал ему, Фати, но честно ли будет сие? Наш брат заслуживает равного отношения. Друзья, так ли это? — Ариф медленно повернулся к слушателям, разведя руками. Окружающие закивали головами. Их подвески и браслеты зашумели в такт их нестройным движениям. — Вот и я полагаю, что так. Старший отрок наклонился к Анхеру, чтобы получше вглядеться в глаза, уставшие и немного встревоженные. Но и наш герой храбро глаз не смыкал и в сторону не отводил. «Они назвали меня равным. Равные не убегают. Равные гордятся. Я тоже… Однажды буду гордиться». Улыбка к лицу Арифа словно приклеилась. Он ждал, но и его терпение не бесконечно. Наконец, озвучил своё условие: — Я засчитаю твое касание, если ты напишешь мне, куда, как именно и под каким углом ты до меня дотронулся. Вот тебе грифель, вот песок. Приступай. Используй свои слова — ты же Кость, как и мы. — друзья Арифа, как завороженные, начали улыбаться тоже. Но не было в их восковых лицах ни тепла, ни интереса. Они уже всё об Анхере решили для себя. Они знают о нём всё — и его попытки впечатлить их нисколько не увлекают. Даже Фати, приятнейшая из дев на Горе, была безучастно мила. Раньше Анхер мыслил осуждение самым страшным из наказаний, но до сего дня: теперь он понял, что нет на свете ничего страшнее… Анхер робко схватил грифель маленькими пальчиками и опустил взгляд к земле. Все слова были у него в голове: они выстроились в чёткую шеренгу, одно за другим, ожидая указаний. Но стоило кончику лекала коснуться мокрой песчаной массы, как все буквы перемешались. По изначальному умыслу «Я приложил левую ладонь к правому ребру…», а на деле получается «Я ирполиж ловюу лдоаьн к впрмоу рберу…». Теперь уже не пот стекает по лицу. — Это что за абракадабра, друг мой? — рассмеялся Ариф. Последний отголосок сна звучал как звук сломанного о камни грифельного лекала, оглушающе громкий, за которым медленно плетётся тишина. *** Но сон на том не прервался, а лишь сменился на другое, не менее болезненное воспоминание. «Шамшу обязательно увидит…!» Длинные и тощие ножки путаются друг об друга, когда Анхер бежит вверх по склону, к теплицам, не переводя дыхание. Он цепляется о скалы и отталкивается от них, и словно невидимая сила толкает его вперед, эфемерная мечта влечет всё его существо, не отпускает мысли. «Шамшу покажет! Он им покажет!..» Кажется, он поцарапался и поломал ногти, но не может медлить ни секунды. Заветные гранатовые сады уже совсем близко. Ему рассказывали, где проплешина в живой изгороди, через которую можно пробраться к посадкам. «…Что Анхер Нарец…» Ветер раздавал Анхеру пощечины, будто пытаясь поумерить спесь этого гордого отрока, не желающего мириться с наличествующим положением дел. Дышать было уже больно. В горле резало рубанком при каждом вдохе. Не чувствует стопы, еле разгибает колени. Но вот, последний прыжок — и в кусты кувырком. Целеустремленность скоро была вознаграждена — чуть выше темени замер прямоугольный морион, завис в воздухе, как будто заинтересовался вторженцем. Морионы не обладают такими способностями, но Анхеру уже тогда чудилось, что эти куски обсидиана — такие же живые, как и ядра Вюрфельшпильцев, ведь имеют одну и ту же природу. Получается, что и сами Кости, возомнившие себя Мудрецами, когда-то были такими же булыжниками, обернутыми в смуглую кожу. «…тоже — Мудрец». Отрок ловко поймал морион в полете, прижал к себе, и бросился на пустырь, подальше от посторонних глаз. Локтем проверил, в сумке ли скребок. Чтобы гравировать, не нужно обладать навыками письма, и вот Ариф с компанией изумятся, когда об этом узнают! Нужно всего лишь им это доказать. А для этого… Морион заполошно завибрировал в худосочных руках. Все попытки вырваться на волю были пресечены. Раскрутив инструмент пальцами, Нарец со всей обидой, что накопилась в его сердце за многие Зимы, вонзил скребок в обсидиановую грань, чуть не сломав лезвие и не погнув рукоятку. Гравировать требовалось кропотливо и с любовью, чтобы результат был таким же — морион, который заботится о людях, а не «ненавидит» их. Но в ту пору отрок ещё не знал о том, что если делать хорошо — хорошо и получится. Для него «хорошо» означало сильно, жёстко, чётко по лекалу и одновременно исключительно. В его работе не было тепла и страсти, лишь злоба, помноженная на отчаяние. Верно говорили о нем те, кто близко знал и его самого, и его семью: лучше было Нарецу стать геахтом, чем влачить дни дальше с таким отвратительным характером. Гордость не позволяла Анхеру перечить старшим, когда такие жестокие слова он слышал от друзей и знакомых его родителей, а страх парализовал его руки, желавшие дать сдачи ровесникам. И цикл ненависти замкнулся. Его можно было разрушить только одним способом. Морион вдруг затих, вибрация сошла на нет, и морион, если так можно выразиться, «обмяк» в ладонях Анхера, его обновленная гравировка мигала тусклым сиянием. Получилось? Получилось! Осталось принести это доказательство на Подножье и бросить его Арифу — желательно, прямо в лицо. Вдруг автоматон резко взлетел, оттолкнув мальчишку от себя. От такой мощной противосилы отрока впечатало в дерево, по позвоночнику пронесся спазм острой, буравящей боли. Черные мушки полетели перед глазами, а мир поплыл куда-то в сторону. Но разобраться, что происходит, Анхер не успел. Теперь морион подтянул его к себе, игнорируя притяжение земли, и начал поднимать все выше и выше. Гравировка засияла золотом. Морион в атакующей стойке. Атакующей?! Тогда Нарец заорал, болтая в воздухе руками, как треплет крыльями пришпиленная луговая бабочка. А что орал — уже не помнит, да и мне не воспроизвести. Анхер получил по заслугам и мог бы прощаться с жизнью, ведь один толчок силы мориона — и вылетел бы куда-то за пределы Вюрфельшпиля, кубарем вниз с крутого склона горы, к нардам. Нарды бы нашли его останки и отдали бы мертвечину своим псам. — Чтоб тебя, графита кусок! — послышался голос откуда-то снизу, а за ним — хруст, удар камня о камень, битое стекло и… И Нарец падает прямо на мягкую, теплую грудь своего спасителя, незнакомого молодого мужчины с огромными, как лунные диски, черными глазами. Он видел его раньше, но не приближался. Это один из самых талантливых айштадов Обсидиановых Врат, любимый ученик Насира Ура! Но почему он… — Не ушибся? — спросил айштад, и он выглядел таким счастливым, что это просто в голове у юного Анхера не укладывалось. Морион, дорогущий помощник, сломан! Любой другой на месте этого человека бы решил сдать проказника на суд Обсиса, волоча за собой за шиворот. Почему… Почему этот человек все еще не двигается с места? Почему не злится? — Почему вы не злитесь? — выдавил Нарец, ощущая, как предательские, ненавистные слёзы подступают к глазам. — А я должен? — добродушно хмыкнул спаситель, помогая Анхеру выпрямиться. — Но ты, конечно, рисковый парень. Больше не делай, не подумавши. Хорошо? — Карн, что… Что тут произошло?! Ты посмотри на теплицы! Разгром! Старейшины нам устроят!.. — раздался крик, который не сулил ничего хорошего. — Ты… Ты что сделал с морионом?! Сквозь гранатовый сад пробежал айштад рангом старше (судя по узорам на робе), с черными волосами, собранными в длинный хвост. Смотрел так, словно сожрать готов. Спаситель закрыл спиной незадачливого спасённого и рассмеялся. — Я, похоже, оплошал. Кажется, я неверно нанес гравировку на морион вчера, ну и… Я за всё отвечу. Пойдём, Эн. — А это что за… Анхер сжался. Конечно, его заметили. — Пойдём, пойдём. Мальчик зашел собрать гранаты по моей просьбе и доложил о случившемся, не трогай его, он напуган. — добрый айштад взял своего раздраженного «брата» за плечи и повел прочь от Нареца. Этого человека… Точно накажут. Но ведь это Анхер совершил преступление. Надо сказать, надо признаться, ведь так же нельзя, это же…! Что это в руке? На пальцы намотана веревочка, а к ней привязан кулон из искусно выделанной яшмы. Видимо, Анхер схватился за нее от страха и порвал, и не отдал, не заметив. Подбородок щиплет холодом от противной влаги, перед глазами расплывается воспоминание о беззлобной улыбке, а в горле очень горько. Так горько, как давно не было. *** Шах иногда забывал о своих мимолётных переживаниях после сытного ужина, хорошей игры и крепкого сна. Однако образ бледнолицего, беловолосого геахта отказывался расставаться с его, Шаха, богатым воображением. Этот страшный подросток даже посетил сны мальчика, где неприятно скалился и, кряхтя, посмеивался, пока не растворился в сером полумраке. А всё потому, что обыкновенные геахты так себя не вели. Они могли смеяться, но как смеются только родившиеся дети, они могли плакать, но с характерным повизгиванием, они могли ударить или обслюнявить, но не смотреть вот так, с полным пониманием происходящего и даже с лёгким пренебрежением. Ещё Шаха не покидала идея, будто бы этот «умный» геахт мог бы ответить мальчику на давно волновавшие его вопросы: почему существуют «геахты»? Кто их создал? Почему они такие, какие они есть? Почему они не похожи на других Костей? Куда их уводят? Действительно ли они работают в копейах, вместе с морионами, и делают ту работу, от которой просвещенные мудрецы давно отказались? Пару дней Шах промучился в раздумьях. Даже его товарищи по играм и проказам заметили перемену в друге и вводили его в неудобное положение, требуя ответа — что, во имя Шамшу, происходит? Шана тоже порывалась поговорить с братом, но тот убегал раньше, чем девушка успевала подобрать слова. Наконец, после третьего со встречи на горе ужина, кое-что в нашей истории зашевелилось. Шах убрался к себе в спальню и с разбегу плюхнулся на меха. Потолок в его воображении превратился в план города: отрок обладал отличной памятью на места и тропы, поэтому нарисовать в уме карту для него не составило никакого труда. Эта способность сослужит верную службу моему второму хозяину в его завоеваниях, но это, Человек, рассказы из далекого будущего. Пока же Шах слабо себе представлял, зачем ему эти знания, кроме побед в прятках и салочках. Где находятся копи; где расположен его отчий дом; где Обсис; где Обсидиановые врата; где гранатовые сады и гранатовая площадь — всё это соединилось в схему увлекательного приключения. Родителям и сестрице лучше ничего не говорить: только забеспокоятся лишний раз. Надо сказать Хрому, чтобы прикрыл. Ну, наврет слегка, пусть учится, полезно. Забрезжил рассвет. Мальчик собрал небольшую котомку самого необходимого (хурма, половинка граната, молоточек, фляга с водой, коробочка с игрой) и вышел из дома так, словно собрался в Шакум. Никто из домашних, конечно, не догадывался о его дерзкой затее. Шана спала до обеда: опять засиделась до первых птичьих голосов над обрубком мориона, оттачивая гравировку. Шэрла была так занята домашними делами, что до сына ей не было никакого интереса. Карн тоже спал, но он, как и Шана, не любил ранний подъем. Шах, не оборачиваясь, отправился вверх по взгорью, но на главном повороте к Шакуму свернул в сторону — и стремглав бросился по косому склону вниз, к мрачным копям. Утро было по-зимнему темным. Верхушку вулкана обняла туманная шубка, облака лежали так низко, что, казалось, вот-вот упадут. Ноги Шаха, обернутые кожей с пушком, то и дело проскальзывали по обледеневшему обсидиану, когда малыш пытался ускориться. Наконец, он уперся носом в каменную стену одной из скал. Огляделся. Вокруг никого. Тихенько так, спокойненько. Кивнув самому себе, мальчуган принялся за дело. Вытащив из котомки молоточек, начал аккуратно постукивать и следить за тем, как меняется звук. Там, где проход, звук должен перемениться, выдать себя. Двигаясь боком, как крабик на пляже, Шах стучал по стенам в неугасаемой надежде наткнуться хоть на что-то. Потратил час на неподвижный камень. Интуиция кричала: должно быть что-то! Не может быть такого, чтобы копи были неприступны! Наверняка вюрфельшпильцы посещают геахтов не только через главную пещеру! Пройти сквозь нее, понятное дело, невозможно — Шах не должен попасться никому из старших на глаза. Бросок костей определяет судьбу, но надо обладать знанием того, что вероятность можно вычислить. Такое знание у вюрфельшпильцев зовётся «знаком Шамшу» — комбинация определенных событий, чёт на нечет, обязательно даст результат. Шах же называл это «уверенностью». Впрочем, какая разница. Шах сделал ещё шажок вбок и раскрыл рот в немом вскрике. Камень под его крошечными пяточками повернулся, и мальчик рухнул вниз. *** Слабый, приглушенный оконный свет едва ли грел окостеневшие пальцы Арона Лэра, распростертого на прокрустовом ложе его собственной кельи в Обсисе. Потолки сходились пирамидою к одной точке и от этого казались чуть ли не бесконечно уходящими куда-то в облачное ничто. В этом помещении не было ничего, кроме постели. Мрак и тягостность растекались по углам, ползли по полу вместе с могильным холодом и запахом старого, медленно сгнивающего тела. Только стены были живее, чем тот, кто их так искусно и трепетно расписывал. Они дышали, они говорили, они пели и они же скорбели — поэтому в отверженной тиши, на рассвете, Арону не было страшно. Наоборот — значительная часть его слабеющего рассудка ждала встречи с Шамшу. Из свисающей с ложа тонкой руки торчали маленькие и блестящие черные наросты — обсидиановые колышки, признак развития тяжелой болезни, которой подвержены только Кости на излете десятков стозимий. Кристаллизация была неизбежным исходом для долгоживущих жителей Горы-Матери, они возвращались туда, откуда пришли — в камень, их родивший. Потом из тел извлекут ядра с ровными гранями и будут использовать в ритуалах инициации для новых молодых, и таков порядок вещей. — Великий из мудрецов, позволь мне нарушить твой покой… — Арон не стал открывать глаза. Сейчас он держал свой взор в помрачении, ведь решение, принятое накануне, томило его. Лэр хотел поразмыслить обо всём в уединении, но сколько бы не длилось его уединение, всё было мало. Время как-то ускорилось в последние годы. Стало больше людей, больше суеты. Когда был неразумен и молод, то мог год провести у жерла Вулкана-отца и не увидеть ни одного лица, кроме насирового. Но по неразумности своей тратил дни на роспись, а не на рассуждения. Теперь же слишком мало тех, кто от Арона не зависит. Он ведь и хотел этого — опекать братьев и сестер своих как детей своих, зарёкся не попрать нерушимые устои града на горе и не позволить кому-либо еще нарушить хрупкий мир, им написанный. Так отчего же… — Я услышал. Впусти. — с видимым усилием произнес старейшина, век не разомкнув. Ветер передал, как колыхнулись в поклоне толстые ткани длинной робы, и снова — затихло. Время замерло и Лэр почувствовал, как снова проваливается в тяжёлый, неблагостный сон. Когда приподнял слипшиеся жидкие ресницы, то увидел тонкую полосу оранжевого цвета на темной стене пирамидального склепа. Охрой солнце окрасило черты старого знакомого, который терпеливо и безмолвно ожидал пробуждения Арона. Закат поигрался с красивым зеленым самоцветом подвески, вдетой в щеку вошедшего — вся келья в перламутровом отблеске ее. Даже если бы Арон мог пошевелить правой рукой, то не стал бы утруждаться приветствовать тех, кто отрёкся от Вюрфельшпиля. Они не заслуживают ни горсти его уважения. — Зачем потревожили нас, Илай Ур? — не пряча негодование показным дружелюбием вопрошал Лэр. Его хмурый и болезненный вид взывал к жалости, которой он, похоже, заждался. — Спутник мой войдёт, можно? Окоченел небось в коридоре столбы подпирать. — тихо произнес незваный гость и наклонился ближе к старейшине, чтобы тот его лучше слышал — кричать и нарушать священное умиротворение вечернего Обсиса пришлому не хотелось. Однако Илай во что бы то ни стало должен был добиться своего — исполнить последнюю волю Насира Ура, великого лидера, покинувшего бренный мир и устремившегося в заповедные сады Шамшу. Для этого было необходимо, чтобы новый, совсем еще юный лидер молодого народа заключил с угасающим Ароном договор. Времени у старого Кости, предчувствовал Илай, оставалось совсем немного. — Что же… Пускай. — соблаговолил Арон и в его глазах на мгновение-другое блеснул живой интерес к тому, кто переступил порог его опочивальни. Это был совсем еще отрок, зеленоокый, светловласый, на бледных проколотых подвесками скулах — румянец от мороза. К холодам юноша был явно не привыкший. Он, завороженно озираясь, медленно подошел к центру кельи, чуть поодаль от одра. Лишь когда Лэр сипло кашлянул, только тогда юнец перевел взгляд на старца и отдал ему всё свое неустойчивое внимание. — И это — еще один сын Насира? — пренебрежительно констатировал Арон и хмыкнул. Илай тут же подскочил: — «Еще один»? Арон, да будут оставшиеся дни ваши светлы и покойны, о чем вы? Леонард — единственное продолжение мудрейшего Странника! Зачал он его уже в глубокой зрелости, и прошли годы, столетия, пока Лео не… — Избавьте меня от этих подробностей. Занятно — этот белобрысый. Сколько женщин Насир успел поменять, Илай, вот только честно? — усмехнулся Арон и медленно закрыл глаза. Он отчего-то ощутил себя еще более измученно, чем утром ранее. — Да знать не знаю, ведом не ведаю, о чем вы, Старейшина! — воскликнул правая рука Насира и нахохлился. — Сердцем безмолвный Насир был верен только вам. Да так ли это важно сейчас? Куда важнее — последнее насирово Слово. Он просил вас о большом одолжении для нашего народа. — «Нашего»? Не обольщайтесь. Мосты назад вы давно успели сжечь. — Арон желчно посмеялся, пока не воспротивились его старческие слабые связки. — Нет, великий Арон, мы не о Костях сейчас, — Илай для пущей убедительности покачал головой. Его младший собрат последовал примеру и Лэр услышал, как вразнобой зазвенели подвески. — У нашего народа, новорожденного и вскормленного Вюрфельшпилем, есть собственное имя. Отныне и впредь Табула знает нас как нардов, последователей Храброго Ардашира! Нарды? Какое бездарное название. И кто же он, Ардашир этот? Уж не Насир ли? Если так, то он не храбр, он горд и труслив. Впрочем, они, Ур и Лэр, стоили друг друга. — Ну и в чем ваше, нардов, прошение? — устало вопрошал старец, заняв на одре сидячее положение не без помощи Илая, заметившего, что годы сделали с рукой мудреца. Старые члены уже не держали его хрупкие плечи, и те свисали вперед, отчего поза казалась крайне неестественной. Он смотрел из-под белесых бровей долго и тяжело. Усы стекали по его подбородку бурыми нитями, цеплялись за одежду и завивались у концов. Юноша неуверенно взглянул на спутника, почти умоляя одним своим взором поскорее убраться домой из этого недружелюбного места, мёрзлого и устрашающего. Но старший мужчина не уйдет, не окончив начатое. Он потянулся к поясу и выудил из-под него что-то маленькое и блестящее. Когда Арон разглядел, то чуть не забыл, как дышать. Великолепная подвеска из цельного обломка гранатовой породы, обтесанная у концов до ромбовидной формы. Гранаты были и остаются любимыми камнями Арона. Еще в молодости он получил от Насира в подарок ожерелье, покрытое россыпью мелких гранатовых зернышек. Именно его праэсертим принес на Вюрфельшпиль сначала фрукты, а потом и гранатовые изделия из далеких земель, но последними никого, кроме Лэра, не одаривал. Это было обещание, одно из множества. Когда Насир принял решение спуститься с горы и навсегда затеряться среди людей, Арон в сердцах рассек ожерелье об обсидиановую трибуну. Еще свежо было воспоминание: гранаты россыпью покатились по залу заседаний, расплескавшись по полу, как свежепролитая кровь. Будто их чувства вспороли грязным ножом — так ощущалось это предательство. Нарушенное Слово, неуемная гордыня их обоих и недосказанности. И что теперь? Арон почти испуганно воззрился на Илая, но тот не дрогнул и начал озвучивать наконец свою просьбу. — Насир, оставляя мир живых, попросил меня заключить с Вюрфельшпилем союз во что бы то ни стало. Он мне сказал, что чует бурю. Что ветры несут неблагую весть, что опасно нашим народам не знаться друг с другом. Насиров дух надеется, что вы, Арон, перемените своё решение. Если вы примете эту подвеску и наденете её, то это будет дозволением нардам посещать Гору-матерь, снова ей поклониться и, возможно, вернуться в отчий край, откуда мы бежали. Время оставить пререкания и найти снова путь друг к другу, — так рек великий Насир и я лишь приношу вам его Слово. Он нарушил многолетнее молчание, о котором вам поклялся, только будучи одной ногой в чертогах Шамшу. До того вечера он не проронил ни слова. Ни на праздниках, ни на похоронах, ни на войне, ни в мире. Я повторюсь — он вам был верен до самой последней минуты. И Арон дал свой ответ. В тот же час двое нардов покинули пределы Обсиса и больше никогда в него вернулись. Второй раз нардское тело ступит на подножье не скоро — спустя более десяти столетий со дня, о котором я тебе рассказываю, Человек. О, это будет интересный персонаж, но не о нем моя история. И не время еще ее тебе сказывать. *** Как же мерзнут уши, когда поднимаешься по взгорью к Обсидиановым Вратам. Даже длинные, пышные волосы тебя почти не греют. Так думала, верно, Шана, моя создательница, ёжась от холода. Она, презрев ветра и стужу, непоколебимо взбиралась по широким, крутым ступеням, обнимая себя руками и лихорадочно растирая локти в попытке разогнать по жилам стылую кровь. «Шах так рано смылся», — задумалась девушка-айштадка. — «Даже не завтракамши удрал. Это необычно для него. Может, в Шакуме что-то интересное происходит? Но тогда он бы мне все уши прожужжал. Есть что-то, чего я не знаю? Точно, тогда вечером, когда матушка его заткнула…» — Шана, ты припозднилась. — звонкий, как удар металла о металл, голос учителя вырвал искусницу из дум, вернул к мирскому как раз тогда, когда ее нога ступила на последнюю ступеньку и Врата открылись пред нею во всей монументальности. Старший айштад Анхер Нарец уже ждал свою подмастерье и был слегка встревожен. Он и раньше зудел на тему опозданий, но сегодня был как сам не свой. Дева приложила два пальца, указательный и средний, к запястью правой руки и коротко поклонилась. Нарец ответил ей тем же жестом, но без поклона — краткого кивка головой было достаточно в их айштадской иерархии. — Виновата, наставник. Я очень долго сидела сегодня над тем морионом-хранителем, пыталась понять, где я накосячила. Вы ведь мне на ошибку указали, а в чем суть — не объяснили! — девушка надулась и скрестила руки на груди (от холода, а не от обиды). — Ну что, разобралась? — хмыкнул Анхер, поравнявшись с ней и пригласив жестом проследовать к дверям, отлитым в чистом обсидиане. — Да нет, конечно! Я проверила гравировку шесть раз, но она точно та же, что и на чертеже! — вспыхнула девица и опередила учителя на несколько прыжков. — Вы меня разыгрываете! — Значит, посидишь еще ночь. И еще несколько после, если твоя нетерпеливая голова так и не доберется до истины. Сейчас, впрочем, нам совсем не до того. Есть кое-что, чем я хотел с тобой поделиться. — когда Шана по неосторожности скользнула ногой по обледенелой корке и закрутила руками, точно ветреная мельница, Нарец быстро и аккуратно подхватил ее под локоть и потянул на себя. — Простушка, каких свет не видывал. — процедил он раздраженно, а потом отпустил руку ученицы, точно ошпарившись о раскаленный котелок. Шана воззрилась на наставника в величайшем недоумении. Почему он не дал ей шлепнуться? Да чего же проще — это значит, что учитель Анхер не так жесток, как о нем говорят! Она знала это! Он просто хмурится без меры и волнуется по всякой мелочи, а потом на эту же самую мелочь злится. Сия выдающаяся идея заставила старшую дочь семьи Нир улыбнуться до ушей и довольно сщуриться в глупой гримасе. Нарец с презрением свел густые брови вместе и шикнул на свою студентку. Как с ней работать? А работалось с Шаной, Анхер был вынужден признать, хорошо. Она была более смышленой, чем тот пытался ее представить. Схватывала знания не на лету, а на подлете, копировала гравировки в совершенстве и писала превосходной, выверенной клинописью. Шакумиатка, чьи заслуги — не пустословье. Но айштада подкупало другое: у Шаны было чутье на хорошие задумки и ее искренняя поддержка быстро стала для старшего искусника необходимой частью рабочей рутины. Они вошли в келью, освещенную дюжиной «лавовых яблок» — прозрачных сосудов с каменным основанием, в которых плескался небольшой шарик чистой магмы. Над ним была закреплена тонкая лучина, на которую попадали капли от пузырей и поддерживали устойчивое горение. Вокруг лучины с трех сторон закреплены слюдяные пластины, отражающие свет и рассеивающие его по всему пространству кельи. Стульев не было — только столы, много столов. Но кроме Анхера и Шаны никого не было — все эти поверхности были нужны им двоим, ведь каждая отведена под свою задачу. Работа по производству морионов делится на шаги, и Анхер придумал достаточно мудрое решение, чтобы исключить погрешности: каждый из свободных столов занимал только теми инструментами, которые соответствовали текущему этапу творческого процесса. — Мне нужно с тобой проговорить одну мысль, которую Шамшу ниспослал мне не так давно, но от тебя не требуется решение — я приму его сам. — Вам нужно ухо? Я внимаю! — Шана обежала стол и встала напротив учителя, опершись обеими руками о столешницу. Вырез ее платья на груди стал еще внушительнее. Нет, индюк, даже не смотри туда. — Ну, тогда внимай. — Анхер вытащил из сумы длинную и тонкую каменную табличку и положил перед девушкой. Там не было ни одного слова, но были рисунки и примерные наброски размеров. Квадрат с ровными гранями и идеальными углами, чуть меньше обычного мориона и чуть больше сложенных лодочкой ладоней. Шана перебила Нареца, не позволив ему даже начать свое повествование. — Это морион?! Я никогда таких не видела! Анхер кашлянул, грозно нахмурился, и девица присмирела, засмущалась собственному нетерпению. Идеи требуют почтительной тишины, чтобы разродиться. — Верно, это — морион. Но это не тот морион, к которым ты привыкла. Ни ты, ни айштады других келий, ни весь Вюрфельшпиль — никто вовек подобного не видал! Прежде чем ты, невоспитанная девчонка, посмеешь снова вставить слово, я попрошу тебя проявить чуткость. Я вижу, что ты заинтересована не меньше моего, — удовлетворенно и почти мечтательно улыбнулся Анхер, обрадовавшись реакции девушки, которую, как бы скверно не было в том признаваться, ожидал. — и я удовлетворю твое любопытство. Этот морион обладает собственной волей. Шана примерзла к столу. Это… Самая безумная фантазия, которую она когда-либо слышала. Морионы не способны к волеизъявлению, у них не бьется сердце, не хлещет из них кровь, когда делаешь гравировки, они холодны и бесстрастны, как и любые вещи, о чем же тогда глаголит учитель? — О, я понимаю, мысль эта кажется тебе бредом помешанного. Я сам её испугался. Но только представь — морион, способный принимать решения самостоятельно, не нуждающийся в постоянных гравировках! Он бы заменил любого айштада и мог бы отдавать «приказы» своим совершенно недалеким братьям. От нас, от искусников, оставалось бы пожинать плоды величайшей мудрости нашего народа! На последней фразе Анхер прилично повысил голос, и эхо покинуло эти стены, долетело до самых дальних уголков Обсидиановых Врат, потревожив чей-то покой. Шана точно ожила. Ее рот приоткрылся в благоговейном ужасе осознания тех безграничных возможностей, которые бы предложил такой совершенный инструмент. Нет, страх не сменился восторгом — он лишь пророс, отравил душу девушки навязчивым «а что, если?..». Нарец заметил, что Шана молчит и в лице изменилась. Это напрягло и встревожило увлеченного мужчину. Он шагнул ближе к столу. — Что-то не так, Шана? — серьезно спросил он, не пытаясь обидеть или пожурить. — Что-то не так с моей идеей? — Учитель… Она поистине невероятна. Мой разум не смог бы себе подобное позволить. Да нет, никто из айштадов не решился бы о таком поразмыслить. Но… — Но? — теперь уже старший искусник проявил нетерпение. Шана медленно подняла свои большие, цепляющие глаза и храбро спросила наставника: — Не будет ли это опасно? Что если морион, полностью вольный, решит восстать против собственного создателя? Анхер взорвался. Он так и не научился принимать критику, даже облеченную в форму учтивого вопроса: — Как ты неглубока, как ты труслива, Шана! — восклицал и причитал тот. — Если всё сделать по уму, то морион будет всегда служить мудрецам верой и правдой, ведь его «Разум» не будет столь глуп, чтобы восперечить. — Вы уже придумали, как сделаете это, учитель? — заинтересованно спросила младшая айштадка, склонив голову вбок. Она не хотела задеть и без того уязвленное достоинство своего учителя своими неосторожными расспросами, но сочла важным уточнить. По виду Анхера быстро стало ясно, что нет, об этом он пока не задумывался. — Вот это нам и предстоит придумать вместе. Ты думаешь, я тебя просто слушать позвал? — отмахнулся Нарец, убирая табличку обратно в сумку. Шана снисходительно улыбнулась. Учитель порой её умилял своим умением отнекиваться и переобуваться в воздухе. В начале их беседы он говорил совершенно иное. Однако девушка не стала возражать, обойдя стол, поравнялась с наставником. Глазки ее причудливо блестели. Сейчас что-то слащавое выдаст. — Учитель, — чирикнула она. — Я с вами заодно. Давайте сделаем это! Вместе. — Вместе. — смущенно произнес Анхер, отведя взгляд. *** Крик раскатами пронесся по слабо освещенным коридорам копей, отталкиваясь от голых стен и кривых потолков. Глухой звук удара. Визг и плач. Но раз больно — значит не убился. Шах, придя в себя после ослепляющей боли в коленке и правом локте, огляделся вокруг. Совсем темно, ни зги не видно. Глаза не сразу привыкли к мраку, но спустя время малыш смог разглядеть очень слабое свечение где-то вдалеке, отбрасывающих тени людей в маленьком окошке коридора и железные прутья. В это было трудно поверить, но мальчик-Кость действительно угодил прямо в «логово» геахтов. Раздались первые голоса. Кто-то выл. — Ы-ы-ых!.. Кто-то громко и долго смеялся, до икоты. — Ха-ха-ха-ха… Ик! Ха-ха-ха… Кто-то очень горько рыдал, а ему в ответ вторили стоном. Шах очень сильно испугался. Он вжался в холодную стену, тяжело дыша, и зажмурился. Но в абсолютной темноте еще страшнее. Бледный квадрат света под его ногами. Точно, он ведь откуда-то упал. Запрокинул голову вверх. Над его макушкой, не очень высоко, но недостаточно низко, чтобы допрыгнуть, зияла маленькая щель. Поворотный элемент, открывающий проход, который вел прямо в темницы, где отдыхали геахты после работы. Получается, что выход из этого пугающего места только один — вперед, туда, где мельтешащие силуэты и жуткие голоса. Вместо того, чтобы двигаться дальше, Шах сел на корточки и захныкал. Ему захотелось домой. Лучше пусть мама отлупит, сестра нотации почитает, а папа без ужина оставит, чем сидеть здесь, с этими чудовищами! Этими монстрами, что брызжут слюной и скалят гнилые зубы! Хотелось поверить в чудо: он поплачет, а потом проснется в теплой кроватке и поймет, что это всё сон, и никуда, кроме Шакума, не пойдет. Хватит с него приключений! — Эй, ты кто таков? — раздался резкий мальчишеский голос. Впрочем, было трудно определить, был ли это голос парня или девушки. Слишком высокий для молодого вюрфельшпильца и слишком дерзкий для… Шах решил не отвечать, глотая слезы и с шумом втягивая сопли. О нет, шаги. Кто-то идёт! Поступь, прежде тихая, становилась всё громче, и громче, и громче с каждым неровным вдохом маленького проказника, которому не посчастливилось оказаться в самом несчастливом месте на горе. Надо что-то предпринять. Напугать чем-то чудовище, чтобы убежало восвояси! Но Шах догадывался, что если рычать на собак на их территории, то толку много не будет. — Я… Я закричу! Прибегут взрослые и вам накостыляют! Да вы же тупые, вы безумные и глупые! Глупые и безумные! Уходите! Я буду кричать! Голос ничего не ответил. Прошла минута как все десять. Воздух налился тяжестью и затхлым ароматом сырости. Шаги стихли. Теперь поют хором, на одной ноте, слов не разобрать. Чья-то пятка прочертила на полу кривую, этот скрип почти оглушил мальчика. Шах зажмурился, когда его резко схватили за запястье и куда-то потащили. Он хотел кричать, да не кричалось. Он хотел брыкаться, да не брыкалось. Он хотел оттолкнуть, да боялся оступиться. Голоса, смех, пение, плач — он слышал это со всех сторон. Негромко — пока еще нет. Кажется, поворачивают налево. Резко стало ярко — почти ослепляюще. Когда глаза привыкли к свету, то Шах увидел, как в квадратном решетчатом фонаре парит крошечный морион и, поворачиваясь вокруг своей оси, бросает блики света то на пол, то на стены, от чего рябит в глазах и начинается мигрень. А его похититель… Шах, зажмурив один глаз, осторожно покосился на незнакомца. Геахт с волосами белее снега и зеницами чернее ночи, бледнокожий и совсем без зариков! Вот, он открывает свою широкую пасть и произносит: — Одной встрече не бывать, а двух — не миновать. *** — Илай… — молвил юноша, когда подножье горы Вюрфельшпиль уже почти слилось с бескрайними равнинами континента Табула. — Он сказал «еще один сын», я не ослышался? Двое нардов обернулись назад: город на горе предстал пред ними во всем своем великолепии. Стояла странная для этой местности погода: яркое солнце и чистое голубое небо. Эта чистота не радовала, а напрягала. Она казалась совершенно чуждой этому скорбному, холодному пристанищу отверженных людей, как будто и не для них был свет, не им отдавал свое драгоценное тепло. — Что? — спросил старший нард, будто бы не расслышал. Это было, конечно, не так: Илай Ур просто не хотел отвечать на неудобный вопрос. Но Леонард, вместо того, чтобы заткнуться, повторил: — У батюшки был до меня «еще один сын»? Правая рука нардского вождя странно посмотрел на молодого наследника, со смесью горечи и разочарования. — Леонард, ты сомневаешься в отце? — ответил вопросом на вопрос. Юноша пристыженно потупил взор. Он не смел подвергать сомнению того, кем восхищался. Даже если… — Нет, Илай, я праздно тебя спросил. — Вот и славно.