Полет за тысячу ли

Поняв, что после обмена сообщениями уснуть уже не получится, Мо Жань решает сделать хотя бы что-то полезное, и садится вносить изменения в электронное расписание Чу Ваньнина. После того, как формальности улажены, он какое-то время думает, чем бы еще ему заняться, и решает проверить материалы к завтрашнему сеансу. И вновь этот сеанс будет нетривиальным, он готов ставить на это деньги. Картинки, которые он просматривает, призваны проиллюстрировать классическое проявление обычных человеческих эмоций и социальных паттернов в бытовой жизни. Однако Мо Жань, глядя на них, сам испытывает определенное сомнение. Честно, он так и представляет, как на вопрос «чем заняты двое человек на картинке» Чу Ваньнин уверенно произносит — «ерундой», поскольку лица у них действительно не самые умные, а видимое проявление занятости выражается в бесполезно близком стоянии друг к другу и разведенных в стороны руках. Минуту раздумий спустя Мо Жань осознал, что и сам не уверен в том, что это означает — на обороте карточки было написано «диалог», но так же это могло означать и готовность к объятию… Или он со вчерашнего дня не способен думать ни о чем другом? Помаявшись еще с час, отыскивая в интернете подходящие иллюстрации-замены, Мо Жань, смирившись с неизбежным, берет черный маркер и пачку бумаги для принтера. У получившихся спустя пять часов героев нет ни лиц, ни первичных половых признаков — они лишь слегка отличаются друг от друга по размеру (один на полголовы выше другого) и по цвету. В последнюю очередь Мо Жань соображает, что героев придется как-то отличать друг от друга, и будет не очень правильно говорить про одного «большой», а другого «маленький», когда отличие не так уж велико. Так что один из них получается темно-серым, а другой — фиолетовым; это самые неяркие и эмоционально не окрашенные цвета в наборе маркеров, который есть у Мо Жаня. Отрисовав мелкую стопку иллюстраций, он вдруг обнаруживает, что старательно пририсовывает серому персонажу кошачьи ушки. На часах без десяти шесть, сейчас было бы пора вставать, приводить себя в порядок, завтракать и пить чай, а дальше обход и летучка, после чего перерывов не предвидится — поэтому картинки приходится так и оставить, времени заменять и перерисовывать их уже нет. Подумаешь, ушки. Это же ни о чем не говорит, думает Мо Жань, упрямо убеждая себя в том, что верит в собственную ложь. Потому что проблема не только в том, о чем это говорит, но и в том, кому и чего оно не говорит. Чу Ваньнин все равно ничего не поймет, его вторая личность ясно дала это осознать. Поэтому к назначенному времени Мо Жань, собранный, но невыспавшийся, сидит в теплом шерстяном и слегка колючем свитере под горло, пьет шестой за сутки чай из большой кружки — не «лучший доктор», ее он втайне немного стыдится — и потирает переносицу под дужкой очков, которые приходится носить по истечении бессонной ночи — зрение после непрерывной работы более 24 часов у него всегда ни к черту. Чу Ваньнину он, как всегда, отправляет сообщение за 10 минут до начала сеанса: #Доброе утро. Я жду вас в кабинете.# Чу Ваньнин засыпает не сразу. В полудреме ему чудится, как он читает сообщения от доктора Мо и пишет ответы, но по пробуждении обнаруживает лишь то самое, последнее сообщение. Тут же приходит еще одно и Чу Ваньнин осознает, что немилосердно опаздывает. Протерев лицо и руки влажной салфеткой, он наскоро накидывает первые вещи из шкафа (серая рубашка, темные брюки), приглаживает волосы и быстрым шагом идёт по коридору. Останавливается перед дверью, проводит ладонями по лицу. И решительно нажимает на ручку. — Доброе утро, доктор Мо. Подняв голову от черновика ежемесячного отчета, Мо Жань на секунду замирает — Чу Ваньнин очень.очень хорошо выглядит. Не в первый раз в глаза бросается, что самая обычная одежда сидит на нём, словно на модели, с небрежной изысканностью. Да…это хорошо. Значит, со вчерашнего дня он немного отдохнул и физически идет на поправку. — Доброе утро. Садитесь. Вы успели позавтракать? Сегодня у нас насыщенная программа, которая продлится… какое-то время продлится. «Доктору Мо к лицу очки», — первое, что думает Чу Ваньнин, глядя на тонкую поблескивающую оправу. Он усаживается в кресло, качает головой — про завтрак он и забыл, и не успел бы. В лице доктора Мо ни намека на укор и Чу Ваньнин выдыхает. Кажется, сегодня обойдется без сеанса гипноза. — Отсутствие завтрака ни на что не повлияет, — спокойно заверяет Чу Ваньнин, сплетая руки в замок и устраивая на колене. — Ошибаетесь, — вздыхает Мо Жань и тянется к мобильному телефону. — Попрошу Сяньсянь принести что-нибудь из столовки. Поедите в процессе, ладно? Итак, прежде, чем мы начнем — вот вам анкета, эти три листа вам надо заполнить, причем максимально честно по отношению к самому себе. Сразу предупреждаю — она о том, что вы считаете своими недостатками. Вам необходимо перечислить, по возможности, все, которые, на ваш взгляд, имеют к вам отношение. И второе — показывать мне результат не обязательно. Но то, что вы напишете, нужно будет поделить на две группы — то, о чем вы готовы говорить мне и то, о чем решитесь сказать только сами себе. Ту часть сможете оставить себе, но написать будет надо обязательно, я не стану смотреть. Дальше… Чу Ваньнин кивает, протягивает руку, подхватывает листы, на автомате выхватывая фразы. Обычный психологический тест из тех, что он уже выполнял для доктора Мо. Обычный или не совсем? «Не стану смотреть?» Как странно. — Я постараюсь, — кивает он, подушечки покалывает, не иначе, от того, что он задел ими теплую руку. «Я не голоден», — хочет продолжить. Есть и вправду не хочется, но… — Молоко, — Чу Ваньнин нерешительно приподнимает уголки губ. Почти улыбается. «Тащи два разных», — пишет Мо Жань Сяньсянь. «Мне тоже захотелось». — Хорошо, с этим решили. Думаю, мы можем потихоньку приступать к сегодняшней части заданий. Возьмите первый лист. Что вы видите на картинке? Можно условно. Чем заняты персонажи на ней? Чем заняты персонажи на второй картинке? На первой было изображено рукопожатие двоих героев, и она была нарисована первой, поэтому ушек там еще не было, и оба изображались маркером черного цвета. С ней не должно было возникнуть проблем. На второй те же персонажи поднимали над головой наполненные чем-то чарки, изображая тост. Пожалуйста, только не говори, что они изучают раствор на характер выпадаемого осадка, умоляет Мо Жань мысленно. Ему самому мерещится именно это, но это тост, просто он не мог нарисовать это иначе. Чу Ваньнин, чуть нахмурившись, рассматривает рисунок, склоняет голову. — Верно ли я понимаю, - уточняет он, подняв взгляд на доктора Мо. Штрихи на бумаге чуть неровные, но плавные. Приятные. — Что они здороваются? — предполагает он, вновь вглядываясь в рисунок. — Как равные, — подтверждает, не заметив ни того, чтобы один обнял второго двумя руками, ни того, чтобы слишком пережал ладонь. Лист ложится обратно на стол, Чу Ваньнин подхватывает второй, отводит упавшую на лицо прядь, чуть хмурится. — Обедают? — он прижимает пальцы к подбородку. Наверняка обедают, для свадебного поклона чаша должна быть одна. — Или… что-то празднуют? Он все же поднимает он взгляд на доктора Мо. У того усталые глаза, неужели спал еще меньше, чем Чу Ваньнин? Мо Жань задумчиво смотрит на него, затем кивает, открывает блокнот в виде черного лотоса и белой ручкой ставит галочку напротив цифры один в целом длинном столбике цифр. — Можете переворачивать, на обороте пояснения, — говорит он, замирая на цифре два и задумчиво выводя знак вопроса. — Вы справляетесь с задачей разгадать смысл действий условно. Но со вторым примером у меня есть вопрос. Почему вы сказали, что они обедают и празднуют, если у них в руках чарки с жидкостью, а не вилки, ножи, ложки или тарелки с едой? Вы… Вам в целом знакомо понятие «тост»? Он знает, что знакомо: Чу Ваньнин был на мероприятии с Наньгун Лю, фотографии с которого ему показал Мо Жань для маленькой очной ставки. Там у людей были стаканы в руках и праздничные наряды, значит, тосты были, и был фуршет. А еще Мо Жань помнит, как однажды Учитель сидел в этой комнате и неуверенно поднимал руку с чашкой чая, когда Сюэ Чжэньюн произносил тост. Но помнит ли об этом сам Чу Ваньнин… — Если вы догадываетесь о точном смысле действий персонажей, или у вас есть варианты, то говорите об этом, хорошо? Это тоже важно. — Мо Жань, в ожидании ответа, достает следующие три картинки. Чу Ваньнин переворачивает лист, пожимает плечами. — Тост? Бессмысленное действо. Впрочем, его можно отнести к празднованию. И к обеду тоже. Разве не так? Однако, я понял вас, Мо-цзунши, — он не совсем понимает, зачем этот тест, в любом случае, времяпрепровождение с доктором Мо предпочтительнее любого другого. Разумеется, Чу Ваньнин не собирается признаваться вслух и, коротко кивнув, берется за следующую картинку. — В дальнейшем картинки будут усложняться по смыслу действий, так что важно прямо сейчас настроиться точно улавливать, что именно происходит в тот момент, что показан на картинке. Все, так или иначе, додумывают, глядя на ситуативные, не привязанные конкретно к ним действия. Но людям, долгое время занимающимся точными науками, доступна любопытная привычка сужать сознание до считывания сугубо конкретных показателей. Вы делаете так, когда решаете математические задачи. Сейчас вы можете воспользоваться этим вашим преимуществом, оно пригодится. Мо Жань задумчиво выкладывает следующие картинки: первая — фиолетовый ругается на другого, сжав руки в кулаки, наклонившись вперед, широко раскрыв рот и сведя брови над ненарисованными глазами. Вторая — персонаж поменьше, нарисованный серым, поворачивается к другому спиной сгорбившись, скрестив руки, категорически выражая обиду. И третья — один любуется на другого, с ушками, глядя на него слегка снизу вверх, не смотря на иную разницу в росте, сложив руки у лица сцепленными в замок, изогнув брови и легкой губой — подобие рта — изображая мечтательную улыбку. — Итак, что происходит на этих картинках? Пока Чу Ваньнин думает, в кабинет, тихонько постучавшись, входит Ло Сяньсянь, неся в руках пластиковый контейнер с пудингом из трёх видов зерна и небольшим количеством фруктовой подливки. Она здоровается с Чу Ваньнином одними губами, кивая, и, поставив перед ним еду, вручает Мо Жаню две упаковки растительного молока — розовую и коричневую, после чего уходит так же молча. Мо Жань придвигает к себе обе порции, делая вид, что изучает состав, на самом же деле посматривая на Чу Ваньнина — на его лицо, совсем слегка нахмуренные брови, на его руки, губы и рисунок плеч. Чу Ваньнин слушает внимательно и, пожалуй, чересчур сосредоточенно, принимая из рук доктора Мо следующие листы. Поразмыслив пару мгновений, забирается в кресло с ногами — так удобнее разложить сразу три картинки, прижмуриться, разглядывая одну за другой. На первой ссора, на второй негатив. Обида? Злость? На третьей… он задумывается, повторив позу фиолетового человечка. Удивляется телосложению? — У людей не бывает такого строения ушей. Так что, наверное, он, — говорит Чу Ваньнин, проведя кончиком пальца по изгибу улыбки, — думает о будущих исследованиях, верно? Он так задумывается, что почти не замечает Ло Сяньсянь, на автомате протягивая руку за молоком. Мо Жань, кивая, ставит галочку напротив третьего пункта, затем четвертого, вполголоса подсказывая: — Обида… Он вертит в руках два пакета молока, собираясь спросить, какой Чу Ваньнин предпочитает, но от его ответа едва не роняет оба из пальцев. После чего, выпрямляясь, поворачивается к нему вместе с компьютерным креслом, уставившись в упор. — Подождите, что? Давайте. Давайте еще немного подумаем над последней. Что в фиолетовом человечке сказало вам о том, что они имеет какое-то отношение к… исследованиям? Мо Жань вдруг чувствует, что, помимо удивления, его колет тревогой, очень знакомым чувством, когда интуиция подсказывает о чем-то серьёзном или опасном. Но Чу Ваньнин спокоен, угрозы нет. Что же… исследования, да? «У людей не бывает такого строения ушей», сказал Чу Ваньнин. Да, так и сказал. Он что, имел в виду какие-то… исследования хирургических изменений? Рука Чу Ваньнина, висящая в воздухе, цепляет взгляд, и Мо Жань, прежде чем подумать, накрывает ее своей ладонью и мягко опускает, прижимая к столешнице, да так и оставляет. Чу Ваньнин умеет дать понять о своих антипатиях, и ничто не мешает ему обратить внимание на свою руку и устроить ее в более удобном положении. Чу Ваньнин, почувствовав взгляд, вскидывает собственный, чуть рассеянный, на миг происходящее напоминает одну из первых встреч — доктор Мо смотрел так же… Почти так же. Наваждение рассеивается и Чу Ваньнин поясняет, недоумевая, в чем он мог бы ошибиться. Но зачем бы еще два человечка могли бы встретиться? Он не отнимает руку, лишь инстинктивно переворачивает ладонью вверх, так, что пальцы теперь лежат на запястье. На рисунке нет ни пиал, ни искр гнева. Но… — Фиолетовый человечек явно заинтересован. И причина может быть только одна. «Разве нет?» — Если причина может быть одна, то что это за причина? — Мо Жань щурится, наклонив голову, чтобы смотреть над дужками очков. — Исследования? Один человек может интересоваться другим только потому, что другой является для него… предметом исследований? Он пытается уйти от опасной мысли, свернув их к более насущному, стараясь раскрыть эту реакцию и продолжая рассуждать вслух. — В первый раз, при наблюдении за рукопожатием, вы не задумывались, зачем они встретились. Почему же задумались здесь? И почему это, по-вашему, ответ на вопрос, что происходит между героями на картинке? В какой-то момент все силы уходят на то, чтобы не спросить — когда вы ночью спрашивали, почему я не сплю, я был для вас предметом исследования? Какая же у этого исследования цель?.. — Человек? — в свою очередь переспрашивает Чу Ваньнин. — Но ведь тот, кто на картинке, не человек? «И ты тоже», — услужливо напоминает внутренний голос. «Не человек. Сломанная кукла». — В первый раз оба выглядели одинаково. Здесь есть отличия. Это заставляет предположить, что заинтересованность фиолетового человечка вызвана внешним видом серого. Разве это не правильный ответ, доктор Мо? Или… — Чу Ваньнин вновь задумывается, непроизвольно огладив пальцами чужое запястье. — Может, первому человечку нравится, как необычно выглядит второй и он хочет такие же уши? Мо Жань не убирает руку, кончиками пальцев чувствуя отголоски пульса, и неосознанно ведет ими ближе к месту, где биение сердца Чу Ваньнина ощущается отчетливее — кожа там нежнее, бледнее и тоньше, и ощущение от соприкосновения похоже на аромат сложного парфюма — нежное, многогранное и несущее какой-то отдельный вид удовольствия. Это создает ему удивительно медитативный фон и только благодаря этому он не начинает биться головой об стол. — В ситуации условной оценки вы правы — дело действительно во внешнем виде другого человека. Но я снова прошу у вас уточнения. Скажите, вы можете предположить, какого рода заинтересованность испытывает фиолетовый человечек? И да, все они по умолчанию люди, я просто рисовал уже ближе к утру, так что там появились лишние элементы… Чу Ваньнин задерживает дыхание, на несколько мгновений (или дольше) утрачивая способность рассуждать здраво. Твердые подушечки скользят по коже, посылая волну мурашек от затылка вдоль позвоночника и он коротко выдыхает, попытавшись сосредоточиться вновь. Итак, дело во внешнем виде, но не в необычности, значит... — Ближе к утру? - рассеянно переспрашивает он. Выходит, доктор Мо совсем не спал. Под ребрами царапает и Чу Ваньнин прикусывает губу, чтобы дать достойный стараний ответ. — Какого рода... — он инстинктивно приподнимает руку, сильнее раскрывая ладонь там, где скользят пальцы доктора Мо. — Ему не нравится? — Почему именно не нравится? — Мо Жань замирает, интуитивно чувствуя, что корень проблемы начал обрисовываться точнее. — Ведь может быть и наоборот, так? От чего вы, в первую очередь, подумали о негативном отношении? Вам не нравится серый цвет, или, может, ушки? Представьте тогда, что они одинаковы. Не время рассуждать, кто из нас больший псих или идиот, шикает он на громкий смех Не-видящего снов. А сам, облокотившись на столешницу, придвигается ближе, нависает над картинкой на уровне лица Чу Ваньнина, вглядывается. Да нет, все правильно. Симпатия ведь считывается с помощью улыбки. — В выражении направления — отрицательного или положительного — чувства фиолетового человечка есть подсказка. Найдите мне ее? Нравится ли ему серый цвет? Ушки? Чу Ваньнин моргает, словно с этим простым жестом слова могут сложиться в иные, но нет, он верно уловил смысл. — Мне нравится серый цвет и я не имею ничего против ушек, — серьезно отзывается Чу Ваньнин, склоняясь ниже над картиной, так, что они с доктором Мо едва не соприкасаются лбами, но это не вызывает дискомфорта или неприятия. Чу Ваньнин до рези в глазах вглядываясь в картинку, обводя человечков кончиками пальцев. Есть что-то схожее в этих штрихах, и тех, что остались на бумаге ночью, но тогда… «Он тянется к нему?», хочет сказать Чу Ваньнин, но вдруг замечает… Руки сцеплены в замок. Закрытая поза? Улыбка? Вспоминается издевательский изгиб губ, тонкие пальцы. Сырость, забившаяся в легкие. Доктор Мо знает? Голос пропадает вмиг, тысячи кошек царапают пересохшее горло, но Чу Ваньнин должен выяснить. — Он хочет, — севшим голосом переспрашивает он, не глядя на доктора Мо, —причинить боль? Мо Жань удивленно переводит взгляд с листа на Чу Ваньнина, внезапно столкнувшись с осознанием близости его лица в сантиметре от собственного носа. Губы чувствуют тепло его дыхания, которое вдруг замирает; зрачки сужаются, а бледное лицо приобретает нездорово-сероватый оттенок. — Что с вами? — хмурясь, спрашивает Мо Вэйюй, не глядя находя пальцами точку пульса, нажимая пальцами и считая мысленно. — Так, стоп, перерыв. Давайте-ка поешьте. Ваш пудинг совсем остыл. И молоко тоже пейте. Шоколадное или клубничное, какое вам нравится больше? Чу Ваньнин продолжает смотреть каким-то загнанным зверем, и рассуждать здраво сейчас явно не может, так что нужно сбить с него эту внезапную мысль, какой бы та ни была. Мо Жань открывает ему контейнер, придвигает, копается в ящике стола и всовывает в руки пластиковую ложку. Улыбающееся лицо приближается, губы что-то шепчут, но не разобрать, что. Чу Ваньнин вздрагивает вновь, холодом обдает с ног до головы. Он шаг за шагом отступает к краю бассейна и вдруг между лопаток упирается теплая ладонь. Удерживает на краю, не дает упасть. Мгновенно возвращаются запахи и звуки, Чу Ваньнин хватает воздух ртом, почувствовав знакомый запах. Гроза и зеленый чай. И еще клубника. Первое побуждение — схватиться крепче за руку доктора Мо свободной рукой, Чу Ваньнин не успевает остановить. Спустя несколько мгновений разжимает пальцы, сосредоточившись на упаковке с молоком и пластиковой трубочке. Делает глубокий вздох, прежде чем произнести: — Давайте прежде закончим с определением. Чем скорее они разберутся с этим — тем лучше. Но к молоку он тянется, протыкая трубочкой фольгу. Клубничное. В ушах еще звенит, но звон понемногу отступает. Доктор Мо сейчас подается к нему совсем как человек на картинке? Чу Ваньнин ему... нравится? — Ладно, — говорит Мо Жань, не отводя от него тревожного взгляда, и в сердце, бурля, мешается нежность и какой-то запредельный страх, как будто в следующее мгновение что-то изменится, и дальше, как прежде, будет уже нельзя. — Закончим, если хотите, с этим сейчас. Сделали глоток? Он дожидается кивка, затем аккуратно забирает молоко из рук Чу Ваньнина, на всякий случай. — Сейчас я вам кое-что покажу, а вы мне скажете, что я делаю и что это значит, хорошо? Итак… Мо Жань опускает голову, проводит рукой по лицу, снимает очки, трет глаза. Челка снова падает на лоб, он убирает ее, но головы не поднимает. Он думает о Чу Ваньнине — о человеке, сидящем перед ним, таком красивом и как будто бы непостижимом; и все же катастрофически близком. О пациенте, подобных которому никогда не будет ни у одного психиатра, потому что Чу Ваньнин такой один на весь свет. Об Учителе, грезы о котором согревали его долгие годы… О белой птице, чьи крылья заслуживают не рук, но неба. О своем сердце, которое потеряло покой, навсегда, безвозвратно, и не важно, ответит ли когда-нибудь на его чувства человек, который их разбудил. Какая ирония — именно сейчас он может сказать об этом, упираясь на пользу для пациента… Но Чу Ваньнин с самого начала не был его пациентом. Не помещался в это определение, как бы оба они ни старались. Мо Жань поднимает голову, почувствовав, что улыбка на его лице искренняя — она возникла сама, сплелась в радость и тепло губ и взгляда, когда он думал о том, кого любит. — А теперь, — спрашивает он.- Как вы думаете, что происходит теперь? Небольшую коробочку хочется осушить в несколько глотков, но Чу Ваньнин останавливает себя, отпивает аккуратно, без того, чтобы молоко зашумело неприлично или показалось у краев трубочки. Доктор Мо соглашается с ним, и вот уже вздохнуть можно свободнее. Звон в ушах исчезает, мягкий свет разбросан пятнами по ковру, мягкий свет ласкает лицо, что сейчас так близко. Чу Ваньнин смотрит, внимательно, сосредоточенно, чтобы не упустить ни жеста. Доктор Мо наклоняет голову. Ресницы бросают тени на щеки. Вдруг его лицо светится изнутри и Чу Ваньнин подается ближе к свету. Так в древних легендах возвращались в фонари заблудшие души. Но доктор Мо — сам свет. Ярче любого фонаря. Чу Ваньнин склоняется ближе, не в силах поверить, протягивает руку, медленно очерчивая улыбку кончиками дрогнувших пальцев. Что-то должно произойти, что-то непременно произойдет, как только он ответит. Он ведет второй рукой по лицу, осторожно касается бровей, мимолетно — скул, словно ощущения могут сказать больше, чем разум. Чу Ваньнин размыкает губы, шепчет, не отнимая рук, точно улыбка обернется бабочкой, вспорхнет и улетит, если он позволит себе неосторожный жест или будет слишком шумным. — Это… волшебство? Мо Жань беззвучно смеется, неверяще, и ему так легко, горько и хорошо, как, наверное, бывает только раз в жизни — когда впервые приходишь туда, куда, кажется, всегда стремился, и вдруг понимаешь, что путь закончится лишь со смертью. Чу Ваньнин касается его лица, ощупывает его улыбку, словно слепой — и Мо Жань, наконец, осознает, что перед ним и есть слепой. Он не знает, кто лишил этого человека ясных глаз, и эти осторожные прикосновения рвут что-то внутри на маленькие и алые умирающие лепестки. Он вдруг понимает, насколько все это время Чу Ваньнин был одинок. Разом, словно бескрайняя тьма вселенной обрушивается на него всем своим весом, Мо Жань ощущает, что это одиночество длилось даже не года, десятилетия. В эти десятилетия рядом с его любимым человеком не было никого, кто смог бы его поддержать, направить, согреть или остановить — и он шел вперед один, пока мог идти. Чтобы однажды попасть к Мо Жаню выброшенной в мусор куклой, совершенно сломанной, и все же необъяснимым образом живой. «Прости меня, — твердит Мо Жань мысленно, из глубины своей пропасти глядя на звезду Юйхэн. — Прости меня, Учитель, я так опоздал». Он осторожно подхватывает ладони Чу Ваньнина, так что его пальцы оказываются у губ; не дает отдернуть их, согревая невесомым, как дыхание, прикосновением поцелуя, который Чу Ваньнин, конечно, спишет на что угодно, кроме истинной причины. Горло сковывает, но он упрямо продолжает улыбаться, не отводя глаз, даже когда понимает, что до конца горечь внутри не удержать. И все же смеется; тепло и очень тихо. — Нет, Учитель. Это я улыбаюсь тебе. Для тебя. Доктор Мо не отстраняется, а Чу Ваньнин слишком поздно осознает, что именно он делает. Теплое дыхание согревает ладони, на запястья ложатся пальцы — теплые, теплые, как лепестки лотосов в прогретой солнцем воде. Глаза у Мо-цзунши — вода у самого дна — темные, бездонные, но теплые. «Нет», — говорит он и сердце трепещет в кончиках пальцев. «Нет» — значит, он ошибся, но почему не видит разочарования? «Это я улыбаюсь», — говорит Мо-цзунши и пальцы замирают у края чужих ладоней. «Для тебя», — заканчивает он и дрожь растекается по телу, пульсируя в солнечном сплетении. Как когда доктор Мо нес его на руках из пропитанной паром ванной. Как когда поднимал с колен и обещал сделать белой мантию. Как когда придвинулся ближе на диване, и все, что было нужно — повернуть голову. Что, если он истолковал все неверно? Что, если доктор Мо… Вместо кабинета вокруг — бескрайний океан, солнце слепит глаза, пропитывая бликами воду, смотреть больно, глаза жжет. Воздух ласковый и соленый. Скулы напрягаются в неловком, непривычном движении. Чу Ваньнин раздвигает губы. Улыбается. «Мо-цзунши, это правильный ответ?» Когда Чу Ваньнин вдруг изгибает губы, его лицо становится странно-уязвимым, и Мо Жань вдыхает, чтобы сказать этому невозможному человеку что-то, хоть что-нибудь… И враз осознает, что в глазах напротив подрагивает робкий далекий свет. Мо Жань верит ему как-то мгновенно, одним рывком, который неожиданно произошел — и теперь кажется, что так было всегда. Мо Жань верит его улыбке, верит свету в его глазах, и с удивлением думает, что сейчас, в этот момент, Чу Ваньнин, сам того не подозревая, словно окружил его защитным барьером; и теперь, как бы сам Чу Ваньнин ни относился к своему прошлому, Мо Жань… Мо Жань сможет справиться. Дотянуться, найти руками все обжигающе-холодные камни на дне зимней реки, чей призрачный плеск доносится сквозь лед и сквозь стены клиники Сюэ, чтобы мешать Чу Ваньнину спокойно спать по ночам. — Вот так, — кивает он, ощущая, что улыбка Чу Ваньнина навсегда теперь останется с ним. — Ты всё делаешь правильно. Видишь, здесь нет никакого желания причинить боль. Улыбка — это когда получается отдать немного света и тепла кому-то важному, или дорогому. Может, он немного лукавит, ведь улыбки бывают такими разными; но Мо Жань не думает о других улыбках. Только о той, что теперь принадлежит ему и не оставит его, даже если небо укроет тьма. «Вот так», — одобрительно кивает доктор Мо и внутри дрожит. Не от того, что он угадал. От того, что улыбка на лице Мо-цзунши теплая, как солнце, что играет в вечерней листве. Чу Ваньнин ощущает ее кончиками пальцев и всем собой. Ее не хочется отпускать, но солнце всегда скрывается за горизонтом. Он моргает растерянно, к уголку рта скатывается соленая капля. Приникает ледяными пальцами к бьющемуся на запястьях. «Важному и дорогому». Слова застревают в горле, скулы пылают, и все, что он может сказать сейчас… — Позавтракаем? В кабинете пахнет клубникой и шоколадом, пудинг тает на языке. Чу Ваньнин наблюдает, как ест доктор Мо, как пластиковая ложечка касается губ и думает, что… Что они могли бы однажды позавтракать на залитой весной террасе. Что он хотел бы пробежаться наперегонки с собакой, упасть в росистую траву, ощущая на запястье надежную ладонь. Что… Солнце скрывается за горизонтом, чтобы поутру взойти снова.