Осторожные руки

Когда Натаниэлю Веснински было 9 лет, он был убежден, что идея иметь родственную душу — полная чушь. Он видел, как знаки его родителей не совпадали. Он видел, как его отец избивал его мать, пока она не стала больше похожа на холст, чем на человека; экспериментальное произведение искусства, окрашенное темно-фиолетовыми, блекло-желтыми и темно-синими пятнами. Натаниэль заметил, что ни один из ее синяков не был зеленым, оранжевым или розовым, а ее лицо осталось нетронутым. Его отец, по сравнению с ней, был почти девственно чист, ни единого пятнышка краски. Однажды за завтраком он спросил об этом свою мать, тщательно подбирая слова. На мгновение он замолчал, пытаясь решить, с чего начать. Мама поймала его взгляд и нахмурилась, увидев явную борьбу на его лице. — Чего ты хочешь? — спросила она, и Натаниэль слегка вздрогнул от ее тона. Он подвигал яичницу на своей тарелке, избегая смотреть в глаза. — Я просто хотел спросить, может быть… — он позволил себе запнуться, и его мать стала проявлять нетерпение. — Выкладывай, Абрам. — Я хотел спросить, почему я до сих пор не получил ни одного знака родства. Это прозвучало торопливо, как будто он мог протолкнуть слова мимо нее, прежде чем она успеет их уловить. Но его мать всегда была быстрой, способной схватить, убежать и украсть то, что ей было нужно. Она схватила слова за воротник, прежде чем они успели вырваться, и нахмурилась, глядя на сына через стол. — Тебе только 9 лет, — сказала она. — Ты не получишь знаки, пока и тебе, и твоей половинке не исполнится 10 лет. — О, — сказал он. Глаза его матери сузились. — Послушай меня, Натаниэль, — огрызнулась она, и он почти сразу же поднял голову. Его имя и ее тон были не тем, что можно игнорировать. — Идея родственной души — это легкомысленная концепция, которая не имеет никакого необходимого значения. Ты женишься по необходимости или не женишься вообще. Идея сблизиться с кем-то настолько, чтобы полюбить его, — это то, о чем ты должен перестать думать прямо сейчас. — Да, — сказал Натаниэль, и его мать одобрительно кивнула. — Хорошо. Твой отец, скорее всего, устроит так, что ты все равно женишься на ком-то из одной из Семей. Хорошая девушка, которая принесет больше дохода и поможет заключить торговые сделки. Такие браки у нас есть, и ты, скорее всего, тоже получишь такой брак. — Да, — повторил Натаниэль, и в его груди поселилась тяжесть, которую он попытался заглушить. Он сделал бы то, что было необходимо, как и всегда. Похоже, он не понимает, что такое любовь, подумал он, глядя, как его мать ковыряется в тосте, и не думает, что когда-нибудь поймет. -- Через три дня после его десятилетия отец заклеймил его утюгом. Он надеялся, что его суженый не получил такого же. -- — Как мило, — сказала Лола, с усмешкой глядя на отпечаток руки цвета индиго на бедренной кости Натаниэля, оставшийся там, где его рубашка задралась во время тренировки. Призрачные пальцы сжимали его кожу до онемения. — У младшего все-таки кто-то есть. Лола сделала шаг вперед, и Натаниэль попытался отступить назад. Он ударился о стену тренировочного зала, когда она приблизилась к нему. Он почувствовал ее нож раньше, чем услышал ее голос. — Давай дадим им понять, что у них тоже кто-то есть где-то там. -- — Опять. Его ноги горели, а легкие отказывали. Левое плечо онемело, и он был уверен, что кожа на пятке стерлась до крови — он чувствовал, как кровь затекает в ботинок. Но Натаниэль поднял себя с земли, стиснул зубы и уставился на Рико и Кевина с корта, его хватка на экси-палке усилилась, когда на лице Рико промелькнула ухмылка. Его внимание привлекло зеленое пятно на запястьях, и он постарался не обращать внимания на покалывание, которое прошло до кончиков пальцев. Он недолго размышлял, поможет ли онемение справиться с болью, когда Рико стукнет своей палкой о его руки, когда они поравняются. Он рискнул взглянуть на свою мать на трибунах и притворился, что ее холодный взгляд не обвился вокруг его шеи, как петля, затягиваясь так, что он едва мог дышать. — Я повторил, — сказал Тэцудзи с края площадки, и Натаниэль быстро кивнул, когда Кевин бросился к нему. -- В ночь отъезда мать не сказала ему, куда они едут. Она встряхнула его, набросив на его туловище вещевой мешок и вывалив на его голову горсть одежды. — Быстрее, — это все, что она сказала, продолжая наблюдать за ним в дверях его спальни. Натаниэль на мгновение протер глаза и нахмурился. — Что? — Быстрее, — повторила она, шипя сквозь стиснутые зубы, когда он не успевал двигаться достаточно быстро. — Положи все это в сумку. Все остальное, что ты хочешь взять, тоже. Но все должно поместиться в сумку. Больше ничего. — Почему? — Не задавай вопросов, Абрам. Просто делай. Так он и сделал, соскользнув с кровати и запихнув свою одежду в сумку. Он не стал брать с собой ничего другого: он знал, что, хотя она и предложила это, его мать не одобрила бы лишних вещей. Перекинув ремень через голову, он прислонил сумку к боку, обулся и встретил Мэри у двери. Она потратила минуту на то, чтобы осмотреть темноту окружающих их коридоров, ее глаза были остекленевшими и отрешенными, когда она напрягала слух в поисках приближающихся шагов. Она крепче сжала все еще онемевшее запястье Натаниэля и потащила его за собой через весь дом к гаражу. У его матери был такой же вещмешок, и свободной рукой она прижимала его к бедру, чтобы он не шумел, пока они полубегом шли через фойе к гаражу. Натаниэль подражал ей, сжимая свою сумку до побеления костяшек. Она молча открыла дверь в гараж, не потрудившись включить свет и затащив Натаниэля внутрь. Вместо этого она достала маленький фонарик и включила его, как только за ними закрылась дверь. Гараж был достаточно большим, чтобы вместить 12 машин, все они стояли бок о бок, гладкие, черные и совершенно одинаковые. Мэри сняла со стены рядом с дверью связку ключей и нажимала на кнопку отпирания, пока они не нашли одну из машин с включенными внутренними фарами. Она потянула за лямку вещевого мешка Натаниэля, пока он не пригнулся и не позволил ему соскользнуть с его спины, и бросила оба на заднее сиденье, прежде чем открыть дверь со стороны водителя. — Садись, — сказала она, и Натаниэль так и сделал, открыв пассажирскую дверь и бесшумно проскользнув внутрь. — Куда мы едем? — спросил он. — Что я говорила о вопросах? — единственный ответ, который он получил, когда она завела машину. Натаниэль почувствовал покалывание синяков на руках и бедрах, когда Мэри выехала на подъездную дорожку. Он не мог видеть цвета в темноте ночи вокруг него, но он цеплялся за чувство онемения, которое они приносили ему, и пытался игнорировать чувство ужаса, поселившееся в его желудке, когда поместье его отца становилось все меньше позади них. -- На одиннадцатый день рождения Натаниэлю Веснински подарили новое имя и бронежилет. Алекс Гарнер проснулся на следующее утро с желтыми синяками на плечах и новым паспортом на тумбочке в отеле. -- — Вы хотите бумажный или пластиковый? — Что? Он оторвал взгляд от раздвижных дверей супермаркета, от машины, которая была припаркована на обочине слишком долго, чтобы ему было удобно. Улыбка женщины, упаковывающей его продукты, стала более натянутой. — Бумага или пластик? Для продуктов. — О, любой из них подойдет, — сказал он, хотя сразу после того, как сказал это, покачал головой, передумав. — Вообще-то, бумага. Ее легче сжечь, на ней не останется отпечатков пальцев, ее труднее будет использовать, чтобы задушить его, если Джексон, Ромеро или любой другой человек его отца окажется снаружи в машине. Бумага была безопаснее. Женщина окинула его взглядом и кивнула, складывая хлеб, коробку хлопьев и пакет с чипсами в один бумажный пакет, а кувшин с молоком поставила на прилавок. Он собрал их с небольшим «спасибо» и выскочил из магазина, подняв капюшон и опустив голову. Он прошел мимо небольшой толпы людей перед супермаркетом, избегая взглядов, которые бросали на него некоторые, уклоняясь от шепотков, спрашивающих, почему одиннадцатилетний подросток собирает продукты в одиночку. Он поправил пакет в руках, натянул рукава, чтобы скрыть синяки на предплечьях. Машина позади него завелась. Он ускорил шаг. Он быстро обогнул угол, обошел машину, в которой, как он знал, ждала его мать, и свернул в переулок, бросив сумку и кувшин с молоком, и потянулся за пистолетом, пристегнутым под свитером. Он спрятался за мусорным контейнером, прижав пистолет к груди и стараясь контролировать дыхание. Он ждал, что услышит шаги, услышит голоса, услышит, как его отец ворвется в маленький переулок, чтобы закончить линию Веснински там, где он стоял. Однако голоса, которые он услышал, принадлежали не его отцу. — Ты уверен, что это был он? — Ты видел, как он смотрел на нас. Он выглядит в точности как его отец. Его сердце остановилось. — Откуда ты знаешь, что он нас видел? — Отвали, Харрис. Думаешь, мы бы рыскали по этому гребаному переулку, если бы он этого не сделал? Он уводит нас от жены. — Умный парень. — Он Веснински. Пистолет в его руке дрожал, дыхание было неровным, голова кружилась по мере того, как шаги приближались к мусорному контейнеру, за которым он прятался. Он чуть не упал, когда боль пронзила его левую ногу, и он выбросил правую руку, чтобы удержаться на ногах. На внутренней стороне бедра появился ожог; из-за того, сколько он получил за последние несколько месяцев, он уже знал, что это синяк, тяжелый и в форме руки. Не сейчас, молился он, когда бедро начало неметь. Не сейчас, когда мне нужно бежать. — Что… Голоса прервал звук затихших выстрелов. Последовало мгновение чистой тишины, тяжелой и панической. Он наступил только тогда, когда услышал голос матери. — Алекс. Тон пронзил его грудь, и он встал, выйдя из-за мусорного контейнера. — Мне показалось, что я узнал машину. — Ты молодец, — сказала его мама. — Я бы попросила тебя спрятаться в менее заметном месте, но ты молодец, что не привел их к машине. Он посмотрел на маму, глубоко вздохнув при виде двух тел позади нее. — Что нам теперь делать? — спросил он, хотя уже знал ответ. Мать не смотрела на него, проходя мимо него и быстро шагая в направлении машины. — Беги. -- Алекс Гарнер был оставлен в переулке в тот же день, когда Крис Пиленски сел на самолет в Германию. -- — Ешь, — сказала его мать, пихая в его сторону сэндвич. В однокомнатной квартире было тихо, если не считать радио, какое-то экономическое утреннее ток-шоу, которое его не интересовало. — Не голоден, — полуправдиво ответил он, не поднимая глаз от журнала, который на самом деле не читал. Его мать отодвинула свой стул от стола, ножки заскрипели по твердому дереву, нарушая полутишину вокруг них. — Отношения должны уйти, — сказала Мэри, бросая его тарелку в раковину, а сэндвич в мусорку. — Меня тошнит от твоего дерьма, Абрам. — Говорят, подростковые годы самые худшие, — он перевернул страницу своего журнала, пролистав статью о популярной паре знаменитостей, о которой он никогда раньше не слышал. — Может быть, я вырасту из этого. — Ты должен быть более благодарным, — прошипела его мать, проходя мимо него к кровати. Она собрала разбросанную одежду и начала собирать ее, с шумом запихивая в чемоданы. — Я делаю все это для тебя. Поддерживаю твою жизнь. Работаю на износ и трачу свои деньги, чтобы обеспечить твою безопасность. Держу гребаную крышу над твоей головой. Ради тебя. Для нас. — она насмехалась. — Смирись с собой. — Как я и сказал, — он наполовину зевнул, когда синяя линия просочилась через его левое запястье. —Может быть, я вырасту из этого. -- Однажды ночью он считал ножевые раны, пересекающие его предплечья. Было темно, и только свет от мерцающего телевизора помогал ему видеть, но этого было достаточно. Он попытался вспомнить, были ли они старым подарком Лолы, прежде чем понял, что они аквамариновые и онемевшие. Он почувствовал одновременно облегчение и тошноту. -- Он заметил, как мать разглядывает синяки от наручников на его запястьях, и опустил рукава чуть ниже. Он не стал упоминать о соответствующем порезе на ноге и порезанных костяшках пальцев, которые он прикрыл перчатками без пальцев. Подобные травмы он получил во время взлома и проникновения, хотя его так и не поймали. Он подумал, не пригодятся ли его суженой уроки скрытности. -- Асфальт в Швеции работает как наждачная бумага, подумал он, поскольку после прыжка из движущейся машины у него вся левая сторона была содрана. Травмы его матери были менее серьезными, поскольку у нее «хватило ума надеть толстый свитер, как я тебе и говорила». Он знал, что это будет неприятно для его второй половинки, хотя он не мог отделаться от ощущения, что постоянная череда синяков от драк и экси, которые он регулярно получал, уравнивает их. (Он знал размер и форму синяков от экси). (Если он наслаждался этими синяками и использовал их, чтобы заглушить свою ревность с помощью викарной жизни, то это было его личное дело, верно?) -- В тот день, когда их самолет приземлился во Флориде, шел дождь, и на мгновение он подумал, что эта жизнь, возможно, не сильно отличается от европейской. Однако дождь был жарким и влажным, а на небе не было ни одной темной тучи. Он видел, как солнце отражается от луж на взлетно-посадочной полосе, таких же желто-белых, как шрамы, пересекающие его грудь. -- Крис стал Джейсоном, потом Тайлером, потом Заком. Его синяки стали фиолетовыми, синими и разными оттенками красного. Стефан был ранен в плечо где-то под канадской границей. Паркер не снимал свой бронежилет почти месяц. -- —Ты, наверное, никогда её не встретишь, — сказала его мать однажды в закусочной в Техасе. Это застало его врасплох. — Что? Вечернее солнце падало на него под таким углом, что он сдвинул шляпу, чтобы лучше прикрыть глаза. Мать бросила на него короткий одобрительный взгляд; он не потрудился рассказать ей истинную причину этой поправки. — Ты, вероятно, никогда не встретишь её, — повторила она, кивнув в сторону сиреневого синяка, расплывшегося по его предплечью. — Твоя вторая половинка. Скорее всего, ты не проживешь так долго. — Я знаю, — сказал он и надеялся, что она ему поверила. — Мне жаль, что эти вещи продолжают всплывать. — Полагаю, ничего не поделаешь, — сказала его мать, проявив редкую доброту. Она нахмурилась, потянув за рукав его свитера через стол. — Держи руки прикрытыми. Нам не нужно, чтобы кто-то из-за них допрашивал. — Я знаю, — отозвался он. Ему стало интересно, получил ли его родной человек синяк на грудной клетке, который он получил, когда мать пинком разбудила его рано утром. Он попытался представить себе, какого цвета он может быть. Он надеялся, что когда он умрет, все синяки, которые он нанес своей половинке, исчезнут вместе с ним. -- — Зашей его. — Я не могу, мама, я могу… — Ты можешь и ты сделаешь это, Абрам. Теперь сделай это. Его руки не дрожали после половины бутылки виски, вторая половина была вылита на его торс, чтобы продезинфицировать рану. Он зашипел сквозь зубы, когда игла с рыболовным крючком вошла в его кожу. Он сделал паузу на мгновение, глубоко, головокружительно вдохнув, чтобы стабилизировать себя на мгновение, прежде чем начать снова, продевая рыболовный крючок и нить через рану и вдоль нее. Его мать наблюдала за ним с другой стороны ванной комнаты мотеля в течение минуты, затем дважды моргнула и встала. — Заканчивай. Мы уходим, как только ты закончишь, — сказала она, снимая с себя рубашку и запихивая ее в мусорный пакет, наполненный другой окровавленной одеждой, которую они оставили после последней стычки. — Когда выйдешь, прими душ. Убедись, что кровь смыта. Он снова зашипел сквозь зубы, почувствовав жжение в правом плече. Он повернул шею, чтобы посмотреть на ключицу, и заскрипел зубами от растекающегося чернильного пятна темно-синего цвета, которое там образовалось. Еще один толчок, еще один ожог, от которого он вздрогнул всем телом настолько сильно, что выронил иглу. Его левая щека онемела, и он, не глядя в зеркало, понял, что это еще одна метка. Его мать щелкнула языком в дверях ванной комнаты. — У тебя проблемная половинка. Он кивнул в знак согласия. -- — Так ты, типа, в поездке? Рыжая напротив него откусила большой кусок мороженого. Он попытался откусить свой кусок, но зубы болели. Вместо этого он кивнул. — Да, вроде того. С моей мамой. — Это потрясающе, — сказала девочка. Ей было 15, как и ему. Он порылся в памяти, пытаясь вспомнить ее имя. Она пошла за ним к скамейке, на которой они сидели после того, как он купил мороженое в парке, ожидая, пока его мама закончит встречу с одним из их связей для получения новых документов. — Хотела бы я это сделать. Звучит забавно. Он разразился саркастическим смехом. — Да, — сказал он. — Это определенно что-то. Девушка откусила еще кусочек мороженого. — Так откуда ты родом? Здесь, в Канаде, или в Соединенных Штатах? — Канада, — сказал он инстинктивно. — Примерно в часе езды от Ниагарского водопада. — Ниагарский водопад, — повторила рыжая. Она поставила свой пустой рожок на скамейку рядом с собой. Он наблюдал за ней, думая о том, что она зря не потрудилась съесть его. Девушка наклонилась через пространство между ними, позволяя своим пальцам продвинуться вперед, пока они не легли на его пальцы. — Это звучит так романтично. — Это гигантский водопад, — сказал он, смутившись. — Просто тысячи тонн воды падают с обрыва. Я не очень понимаю, как это можно считать чем-то романтичным. — Я тоже не очень понимаю, — призналась девушка. — Но я слышала, что так и должно быть. И если ты целуешься с кем-то, когда ты там, это должно быть супер романтично. — Ха, — сказал он, блестяще. — Да, — согласилась девушка. Она наклонилась через скамейку и кивнула на его предплечья. — А это от чего? Его глаза метнулись вниз, чтобы проследить за ее взглядом, хотя он уже знал, что она имела в виду. — Думаю, от моей второй половинки, — сказал он, глядя вместе с ней на аквамариновые шрамы, пересекающие его запястья. — Я не думаю, что она очень счастлива. — Это так печально, — полушепотом сказала девушка. Он кивнул. Она продолжила. — Я даже не знаю, есть ли у меня вторая половинка. — Почему? — Я никогда не получала никаких знаков раньше, — сказала она. — Никаких! Ничего никогда не появлялось. Так как же я могу узнать, есть ли у меня суженый или нет? — Я уверен, что рано или поздно он появится, — добавил он. — Ты не можешь вечно избегать травм. Девушка сморщила нос. — Это немного мрачно. Я не хочу, чтобы моя половинка пострадала. Он пожал плечами. — Это реальность. Они обязательно порежутся бумагой или ударятся ногой, открывая дверь, или еще что-нибудь. Так устроена жизнь. Девушка хмыкнула. — Это правда. Я никогда не думала об этом раньше. — Ты найдешь ее, — сказал он. — Я знаю, — ответила она. Он не знал, что на это ответить, поэтому доел мороженое, рожок и все остальное. Девушка наблюдала за ним, пока он не закончил, а затем скользнула по скамейке, пока их колени не соприкоснулись. — Я еще никогда ни с кем не целовалась, — сказала она. Он нахмурился, немного смущенный внезапным признанием. — Я тоже, — пожал он плечами. Не было особой возможности, когда мы были в бегах и все такое. Девушка придвинулась ближе. — Может быть, мы могли бы… — она запнулась, ее пальцы постукивали по тыльной стороне его руки. — Что? — спросил он, нахмурившись. Эта девушка сбивала с толку. Как вообще возникла тема поцелуев? Может, это из-за Ниагарского водопада? — Может быть, мы могли бы… попробовать. Вместе. Например, ты и я, — сказала она с надеждой. Он повернул голову и посмотрел на нее. — Мы? Поцеловаться? — Если ты хочешь, — сказала она. Он не знал, хочет ли он этого, ведь познакомился с ней всего час назад, поэтому вместо ответа пожал плечами. Она восприняла это как «да». Она наклонилась вперед, положила кончики пальцев на обе стороны его щеки, чмокнула его губы своими, а затем отстранилась и захихикала, словно сошла с ума. Он никак не отреагировал, просто кивнул и подтвердил, что да, это произошло. Он посмотрел в сторону парковки парка, пытаясь избежать ее звездного взгляда, и тут же встретил вместо него взгляд матери. Ему было интересно, как долго она наблюдала за ним, хотя, судя по молчаливой ярости, промелькнувшей на ее лице, он решил, что достаточно долго. Низ его желудка опустился на пол, и он почувствовал, как побледнел, глядя на нее. Она прошептала ему два слова: «Иди сюда», и он встал, не успев до конца осознать, что делает. — Мне нужно идти, — сказал он в пустоту и не потрудился ответить на протесты девушки. — Моя мама ждет. — Приятно было познакомиться, — крикнула она ему вслед, и все, что он мог подумать, это то, что встреча с ней не стоила тяжелых ударов от его матери, которые непременно должны были появиться на его суженой этой ночью. -- Он проснулся посреди ночи с криком. Его тело горело, в груди было ощущение, что она полностью проваливается внутрь. Онемение усилилось, когда его мать в панике включила свет в их гостиничном номере, наблюдая за тем, как ее сын метался по кровати с расчетливым взглядом. Он наблюдал, как большая часть его левого предплечья стала темно-синей, а половина ноги — оранжевой. Когда он вцепился когтями в рубашку, задрав подол до подбородка, от плеча до бедра протянулась синяя полоса. — Ремень безопасности, — тихо сказала его мать. — Он попал в аварию. Он достаточно успокоился, чтобы осознать сказанное, и глубоко вздохнул, прежде чем извиниться за то, что разбудил мать. Она только кивнула, выключила свет и снова легла спать. -- Ему было 16 лет, когда он и его мать столкнулись с людьми его отца в Монтане. Его мать стерилизовала синяки и ножевые раны на его руках и лице, когда костяшки его пальцев позеленели, затем левый глаз и живот. Его ребра приобрели тошнотворный желто-белый оттенок, а нижняя часть челюсти стала розовой. Но его костяшки не переставали меняться, накладывая цвет за цветом, как будто это был детский проект по рисованию, и они были недовольны тем, что получилось. Слои голубого, зеленого, розового и оранжевого цвета покрывали его руки, и он знал, что они не потускнеют по крайней мере в течение месяца. Он подумал, что если бы он не был уже сильно ранен, мать сама бы избила его из чистого раздражения. -- Повторяющиеся синяки почти полностью исчезли к тому времени, как поблекли краски на костяшках пальцев. Прошло почти два месяца, а он не получил даже пореза. Его мать была довольна, хотя он никогда бы не сказал ей, что до сих пор не спит по ночам, надеясь на какое-то слабое чувство, что его суженый все еще в порядке, все еще жив, все еще борется за выживание, как и он. -- В ту ночь, когда он сжег тело своей матери, пляж был холодным. Он знал, что он весь в синяках и открытых ранах, и должен заботиться о них, пока они не заразились, но он был слишком оцепеневшим, чтобы заботиться об этом. Однако он поступил так, как должен был, и продолжал бежать. Он добежал до самого Милпорта, прежде чем смог наконец отдышаться. -- — Лисы, — просто сказал Нил. — Государственный университет Пальметто. Дэвид Ваймак выглядел удивленным, что он так быстро все понял. — Думаю, ты видел новости. — Ты не можешь быть здесь. — И все же я здесь, — Ваймак выглядел одновременно забавным и усталым. — Нужна ручка? — Нет, — сказал Нил. — Нет. Я не буду играть для тебя. — Я не расслышал. — Ты подписал Кевина. — А Кевин подписал тебя, так что… Нил побежал. Он преодолел только половину пути до раздевалки, когда его свалили с ног ударом ракетки в живот, поставив на руки и колени, придушенное дыхание едва достигало легких. — Черт побери, Миньярд, — голос Ваймака звучал слишком отдаленно сквозь помехи в ушах. — Вот почему мы не можем иметь хорошие вещи. — О, тренер, — сказал голос над ним. — Если бы он был хорошим, он бы не был нам полезен, не так ли? — Он не будет нам полезен, если ты его сломаешь. — Ты бы предпочел, чтобы я отпустил его? Наклейте ему пластырь, и он будет как новенький, — голос, казалось, был ближе, и когда Нил поднял голову, он оказался почти лицом к лицу со сгорбленным Эндрю Миньярдом. Ракетка, которой он пользовался, была перекинута через плечо, левая рука лежала на согнутом колене. На его лице была нарисована ленивая улыбка, и он смотрел на Нила со жгучим любопытством. Он окинул взглядом живот Нила, остановился на его руках и ярко-синих полосках, едва заметных там, где рукава сползли вверх, обнажив запястья. Казалось, он собрал что-то воедино, его глаза расширились на долю дюйма. — О, — сказал он. — О, так не пойдет, да? Вопрос, похоже, был адресован скорее ему самому, и Нил не успел ответить, так как постучал двумя пальцами по виску в знак приветствия. — В следующий раз повезет больше, — сказал он и поднялся, чтобы направиться к Кевину. -- Он практически чувствовал кулаки своей матери, когда подписывал свою жизнь на спорт, которым она никогда не хотела, чтобы он занимался. -- — Приятно познакомиться, Нил, — сказал ему Эндрю в лифте, когда они ехали на корт. — Пройдет некоторое время, прежде чем мы снова увидимся. — Почему-то, — сказал Нил, — я не думаю, что мне так повезет.