Осторожные руки

— Я нарушил свое обещание? — спросил Эндрю на крыше, ветер угрожал выбить сигарету у него изо рта. — Или ты сдержал свое? — Ни то, ни другое, — сказал Нил. — Я знаю, что в мое отсутствие у тебя было достаточно времени, чтобы придумать свою драгоценную ложь, но ты должен помнить две вещи, — он поднял пальцы, чтобы посчитать. — Первое: я дал тебе правду в кредит в ноябре. Сейчас твоя очередь в нашей игре, и ты не будешь мне лгать. Он поднял второй палец. — Второе: каждая метка, которая была сделана на тебе, была сделана и на мне, — его взгляд остановился на ямке под глазом Нила. — Все. Нил на мгновение замолчал. — Ни то, ни другое, — повторил он. — Я провел Рождество в Эверморе. Внутри Эндрю вспыхнуло что-то горячее и гневное. Не раздумывая, он протянул руку к марле на щеке Нила и сорвал ее с такой силой, на какую только был способен. Он знал, что там было — не так давно в Истхейвене он получил точно такую же повязку на свою собственную щеку, синюю и онемевшую, — но от вида, разложенного перед ним, его кровь закипела. Его лицо оставалось нейтральным, хотя он был готов разбирать Рико по частям так медленно, как только мог. — Это новый уровень, — сказал он вместо этого. — Даже для тебя. — Я ношу это не по своей воле, — сказал Нил, как будто это имело какое-то значение. В груди Эндрю клокотала ярость. Он был заперт в Истхейвене уже шесть недель без общения с остальными, и ни на одном участке его кожи не появилось ни единой пастельной царапины. Но последняя неделя выбила его из колеи: цвет за цветом проносился по телу Эндрю, заставляя его то гореть, то замирать, то впадать в оцепенение. День, когда на его лице появился номер, стал почти последней каплей. Ему нужно было убираться оттуда, даже если для этого пришлось бы вырезать на своей коже требование сообщить Нилу. Ему нужно было убедиться, что с его семьей все в порядке. Нужно было убедиться, что Кевина нет рядом с Рико, и убедиться, что Нил не наделал глупостей. Два из трех было недостаточно хорошо в этой ситуации. Он должен был стать лучше. — В следующий раз, когда кто-то придет за тобой, — сказал Эндрю, — отстань и дай мне разобраться с этим. Ты понял? — Если это означает потерять тебя, то нет, — сказал Нил. — Я ненавижу тебя, — сказал Эндрю, стряхивая сигарету с крыши. — Ты должен был быть побочным эффектом наркотиков. — Я не галлюцинация, — сказал Нил, протягивая руку, чтобы его пальцы проплыли чуть выше одного из цветных синяков на лице Эндрю. — Ничего из этого нет. Эндрю замолчал на мгновение, позволяя электричеству, засевшему между их кожей, задерживаться до тех пор, пока он мог это терпеть. — Ты — несбыточная мечта, — сказал Эндрю. — Иди в дом и оставь меня в покое. Вместо этого Нил улыбнулся, кивнув в сторону цветного пятна на ключице Эндрю. — Сиреневый, — сказал он, когда Эндрю сбросил ключи с крыши. — Какой приятный цвет. Моя просто красная. Это как-то некрасиво, тебе не кажется? Эндрю молчал, пока Нил спускался по лестнице за ключами. -- — Покажи мне свои шрамы, — попросил Эндрю Нила со своего места в воротах, и был лишь слегка удивлен, когда Нил согласился. -- Когда Эндрю поднял рубашку Нила через голову и отбросил ее в другой конец комнаты, он уже знал каждый шрам, который лежал перед ним. Однако видеть их на Ниле было совсем по-другому — видеть настоящие версии, те, что были сделаны опытными руками. Эндрю позволил своим пальцам найти ожог от горячего утюга. Оно появилось, когда ему было почти двенадцать, горячее и злобное, достаточное, чтобы его плечо онемело почти на два дня. Он закричал, когда оно появилось посреди урока, а телефонный звонок домой разозлил его нынешних приемных родителей настолько, что они отправили его спать без ужина. Он перешел к пулевому отверстию рядом с ним, позволяя большому пальцу нежно провести по плоти, как будто она была совсем новой. — Кто-то стрелял в тебя, — сказал Эндрю, хотя он уже знал. Он был в середине игры в экси, когда его плечо словно загорелось. Он обнаружил оранжевые брызги, когда переодевался, и проигнорировал вопросы товарищей по команде. — Я же говорил, что за мной кто-то охотится, — сказал Нил. — Это, — Эндрю вдавил пальцы в след от утюга, — не от жизни в бегах. Голос Нила был ровным, когда он ответил. — Это дал мне мой отец. Эндрю опустил пальцы на группу порезов на животе Нила. Он был в колонии для несовершеннолетних, когда появились эти порезы. После этого другие дети несколько дней наблюдали за ним, перешептываясь о вероятности того, что суженый Эндрю полностью мертв. Интересно, подумал он, что два набора шрамов могут иметь такие разные истории. Он оставил Нила переодеваться перед тем, как отправиться в Колумбию. -- — Роланд, кажется, думает, что ты меня связываешь, — сказал Нил Эндрю в кабинке в «Сумерках Эдема». — Предположительно, он думает, что ты так же плохо следуешь указаниям, как и он, — ответил Эндрю. — Роланд знает, что я не люблю, когда меня трогают. Нил ухмыляется про себя, оглядывая танцпол. — Я не думал, что это будет проблемой. Ты меня ненавидишь, помнишь? — До смерти ненавижу, — сказал Эндрю. — Но это не значит, что я не хочу тебе отсосать. Нил выглядел так, будто мог полностью упасть со стула. Этого было почти достаточно, чтобы Эндрю развеселился. — Я тебе нравлюсь, — сказал Нил. — Я тебя ненавижу, — поправил Эндрю. — Ты никогда ни на что не намекал, — сказал Нил после долгой паузы. — О знаках и о том, что они для тебя значат. — Почему я должен был? — Эндрю поднял одно плечо в полупоклоне. — Из этого ничего не выйдет. — Ничего, — повторил Нил. — Я саморазрушительный, — сказал Эндрю. — Но я не идиот. Я знаю, что говорю. Эндрю не говорит, ты уйдешь через пять месяцев. Эндрю не говорит, ты беглец с послужным списком, который говорит о многом. Эндрю не говорит, оставайся, оставайся, оставайся здесь, не убегай. Вместо этого он смотрит, как Нил не говорит ничего, кроме «хорошо», и выскальзывает из кабинки, чтобы навестить Роланда. -- — Что они здесь делают? — спросил Мэтт, в ярости глядя на Рико и Жана с другой стороны площадки Бингемтона. Внутри Эндрю бушевал огонь. Его ножи казались тяжелыми в ножнах. — Я спрошу, — сказал он и направился к ним. Ваймак оттащил его назад, говоря что-то о том, что нельзя убивать людей, но Эндрю был слишком занят, представляя себе все способы, с помощью которых он мог бы разорвать Рико на части, чтобы слушать. Вместо этого он закрыл ворота, не утруждая себя поисками на трибунах наиболее вероятного разъяренного лица Рико. -- — В следующий раз, когда кто-нибудь из них скажет, что ты бездушный, мне, возможно, придется лезть в драку, — сказал Нил на крыше, вкус его губ задерживался на языке Нила. То, как он смотрел на Эндрю, было удушающим. Как будто он мог спасти его от самого себя, как будто он мог остановить мир от такой жестокости. Как будто стоило ему только попросить, и Нил навсегда прекратил бы бегство. — Девяносто два процента, — сказал Эндрю в ответ. — Идет на девяносто три. -- — Мне нужно, чтобы ты меня отпустил, — спросил Нил в гостиной своего общежития, полулежа в кресле-мешке. Эндрю подумал о пастельных шрамах, отражающих оригиналы, подумал об умном рте Нила и его неспособности держать его на замке. — Назови мне хоть одну вескую причину, — сказал он, и Нил замолчал. -- Ты дурак, — прошептал голос в его голове, когда он целовал Нила на крыше башни Лис. Сбежал, — сказал голос, когда он толкнул Нила вниз, изображая шрамы на его коже. Привязанность, — сказал голос, когда Нил рассказал ему правду о бегстве, а Эндрю ответил правдой о выживании. Он не собирается оставаться, — сказал голос, когда Нил предложил отпуск, предложил нерешительное будущее рядом с Эндрю, которое продлится дольше месяца. Позволь мне это сделать, — все равно попросил Эндрю, слушая Нила, который нависал над спинкой сиденья автобуса, его силуэт обрамлял ореол заходящего солнца. — Не приходи ко мне плакаться, когда кто-нибудь разобьет тебе лицо, — сказал Эндрю Нилу, глядя в окно и не обращая внимания на глупую улыбку Нила. -- — Спасибо, — сказал ему Нил, прежде чем они вышли из раздевалки. — Ты был великолепен. Он должен был знать. -- Там был бунт. Инстинкт включился почти сразу, его руки потянулись к Ники, Аарону и Кевину, прежде чем он смог полностью осознать происходящее. А потом посыпались удары, его адреналин не давал боли погрузиться в мышцы и кости, когда его кулаки взмахивали снова и снова, каждый раз попадая в цель. Только когда пыль осела, он провел инвентаризацию и не нашел одного имени. И только когда он нашел вещевой мешок Нила и ракетки в сотне футов от него, нетронутыми, он начал паниковать. И только когда его пальцы взорвались от боли, а по ладоням побежали следы от ножей, он понял, что именно происходит. -- Первой его мыслью был Рико. Каким-то образом он проделал весь этот путь, похитил Нила и увез его силой. Он добрался до автобуса с другой стороны стадиона целым и невредимым, хотя боль на руках начала распространяться на запястья. Эндрю узнал синяк от наручников, когда увидел его. К тому времени, как он добрался до остальных, он уже был в состоянии убийства. Рене первой заметила, что на руках Эндрю расцвели краски. Конечно, она заметила. Милая Рене, у которой было больше забот, чем она знала, что делать. Она задохнулась, когда увидела их, и Эндрю сжал челюсти, когда она протянула руку, как бы желая помочь. — Отведи меня к автобусу, — прохрипел он, его руки почти онемели от порезов. — Мне нужно успеть к Рико. — О чем ты говоришь? — спросил Кевин, его лицо потеряло цвет. — Рико здесь нет. — Уже нет, — поправил Эндрю. — Он пробыл здесь достаточно долго, чтобы похитить Нила, и, вероятно, сейчас он на пути домой. Дэн нахмурилась и поморщилась от пореза над глазом. — Рико не похищал Нила, Эндрю. Он… — Где? — спросил Эндрю. — Ты видела его? Потому что я могу сказать вам, о капитан, что я определенно чувствую его, — он поднял руки, чтобы показать постоянно увеличивающиеся шрамы, пересекающие его ладони. — Может быть, это что-то другое, — нерешительно сказал Мэтт. — Может, он упал или что-то еще… Его оборвал крик Эндрю. Боль взорвалась на скуле Эндрю. Казалось, будто кто-то поднес пламя к его лицу, высекая его в коже, пока оно плавило верхний слой кожи. Он чувствовал слепую ярость, панику, боль на таком уровне, которого никогда не испытывал раньше. Он упал на колени, тяжело дыша, когда боль прекратилась, хотя гудящее онемение осталось. Остальные смотрели на него с ужасом, пока Рене не опустилась на колени напротив него, уставившись на пятно на его лице. — Я не думаю, что это Рико, — сказала она. — Потому что он никогда бы не сжег номер Нила с его лица. Ярость Эндрю может сжечь стадион Бингемтона. -- Затем они просмотрели телефон Нила. Теснота в автобусе и надежда найти хоть какие-то подсказки о том, что происходит, казались самым логичным местом для начала. Был звонок с номера, который Эндрю не узнал. Но Кевин узнал. Эндрю первым увидел, как цвет исчез с его лица. Он начал трясти головой, бормоча что-то себе под нос и роясь в кармане в поисках телефона. Он начал яростно печатать, его руки дрожали так сильно, что ему приходилось набирать одно и то же слово снова и снова, пока он наконец не набрал его правильно. Когда он, наконец, нашел то, что искал, то на мгновение замолчал, а затем издал скулеж и бросил телефон на сиденье рядом с собой. — Это бесполезно, — сказал он, его голос едва ли был выше шепота. — Он ушел. Кевин был прижат к окну автобуса прежде, чем кто-либо успел отреагировать. Эндрю потребовалось мгновение, чтобы понять, что это он прижал его, онемение в руках не помешало ему схватить Кевина за горло, пока он не задохнулся. Глаза Кевина были широкими, полными слез. — Где он, — прорычал Эндрю, и Кевин покачал головой. — В Балтиморе, — сказал он тихо, словно это было проклятие на его губах. — С его отцом. Потребовалось трое других Лисов, чтобы оттащить разъяренного Эндрю от Кевина. -- Он ненавидел каждую минуту той ночи. Он ненавидел каждую минуту пыток, ожогов, порезов и слишком слабого ощущения наручников на запястьях. Он ненавидел осознание того, что Нил был единственным, кто прошел через все это. Ему было неприятно осознавать, что он не может ничего сделать, кроме как наблюдать, как цвет за цветом появляются на его собственной коже, казалось, дразня его, прекрасные цвета, взрывающиеся от самой сильной боли, которую Эндрю испытывал за последние годы. Он ненавидел то небольшое чувство облегчения, которое проносилось через него каждый раз, когда появлялся новый шрам, зная, что это означает, что Нил все еще жив. Он не был уверен, был ли он благодарен или напуган, когда пытка полностью прекратилась. -- — Нил под стражей, — сказал Ваймак, и хотя он обратился ко всем Лисам, именно на Эндрю он посмотрел, когда сказал это. — Мы навестим его сегодня. -- Его отправили с Ваймаком перевезти автобус. Или, правильнее сказать, он был прикован наручниками к Ваймаку и вынужден был идти с ним, чтобы сдвинуть автобус. Эндрю не виноват, что в ФБР работают агенты-идиоты с болтливыми ртами, из-за которых они попадают в неприятности. Может быть, им следовало бы научить их говорить, прежде чем посылать на работу. Но как бы то ни было, его отправили с Ваймаком. Отправили переместить автобус на другую сторону парковки отеля. Отправили подальше от того места, где должен был быть Нил. Отправили, не имея ни малейшего представления о том, исчезнет ли Нил до их возвращения. Когда они наконец вернулись в отель, перед входом стояли пять черных внедорожников. Вокруг здания были разбросаны мужчины, которые, похоже, пытались спастись, но безуспешно. Парнишку в черном балахоне завели в комнату наверху. В их комнату. Нил. Эндрю бросился бежать, прежде чем Ваймак понял, что происходит. Эндрю не стал останавливаться, а потащил Ваймака за собой, поднимаясь по лестнице по двое за раз. Агенты на втором этаже подскочили, внезапно оказавшись более бдительными, чем Эндрю видел их за весь день. Они попросили его притормозить, а один начал тянуться к поясу. Эндрю ударил его телом в соседнюю дверь, оттолкнулся от него и врезался своим весом в дверь их собственной комнаты, как будто сила, которую он использовал, могла открыть ее по-другому. Нил был там. Он был там, перед Эндрю, с расширенными глазами, когда агент рядом с ним начал доставать пистолет. Нил заметил это в то же время, что и Эндрю, и протянул руки, чтобы схватить мужчину за руку и дернуть ее к себе. Почти сразу после этого он зашипел, прижав руки к груди и с мрачным гневом глядя на агента. — Не надо, — сказал он, и у Эндрю перехватило дыхание. Он пересек комнату в два больших шага, схватив Нила за шею и заставив его встать на колени. Он упал вместе с ним, не обращая внимания на охранников, которые теперь двигались к ним. Если ему придется отбиваться от них всех, так тому и быть. Даже если для этого придется быть прикованным к Ваймаку. Нил выглядел таким разбитым, стоя на полу перед ним на коленях с руками, сложенными на коленях, и Эндрю готов был поджечь весь мир, если бы это означало сохранить его в безопасности. Он отогнал свои мысли в сторону, вместо этого взялся за подбородок Нила и стал документировать каждую травму, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, чтобы убедиться, что каждая царапина, ожог и синяк были зарегистрированы в соответствии с данными Эндрю, мысленно обозначая каждую отметину и запоминая точное время, точное ощущение, точное количество боли, которое он будет использовать, когда столкнется с человеком, который это сделал, чтобы вернуть ему его боль в десятикратном размере. Эндрю, однако, тоже не остался без травм. Он увидел, как Нил рассматривает синяк на его лице, вглядываясь в налитый кровью глаз и распухшую скулу. У Нила над собственным глазом был синяк лаймово-зеленого цвета. — Они могли лишить тебя зрения, — сказал Нил, и Эндрю почувствовал, как горячая волна гнева захлестнула его, прокатилась по животу и устремилась в грудь. — Все это время дрался, а ты так и не научился уворачиваться? Эндрю чуть не усмехнулся, нервность рта Нила вывела его из равновесия. Как он мог говорить такие вещи, подумал он, когда Нил сидел перед ним в таком виде? Как он смеет обращаться с Эндрю так, будто это он в опасности, будто это не его похитили, пытали и чуть не убили. Эндрю отпустил Нила, чтобы сорвать с него капюшон, обнажив свои синяки в попытке напомнить ему, что синяк Эндрю — не проблема. Его пальцы вцепились в свитер Нила, не в силах подобрать слова — но, черт возьми, он их чувствовал. Он чувствовал их с такой сырой злостью, что ему стало страшно. Нил ничего не ответил, и Эндрю перешел к снятию повязок, документируя эти шрамы так же, как он делал это с другими. Он решил начать с марли на правой щеке Нила, зная еще до того, как увидел их, как ощущались ножевые раны, когда они скользили по его лицу, словно пятна от слез. Марлю на другой щеке было труднее отклеить, и Эндрю знал, что это из-за ожогов, которые он получил, — пламя пожирало его мысли, проникая под кожу и пробираясь по нервным окончаниям до онемения. Эндрю провел рукой над лицом Нила, прослеживая очертания шрама, который отражал оранжевые брызги на его собственной щеке. Ваймак и агент ФБР что-то сказали над ним. Он проигнорировал это. Двумя пальцами под подбородком Нила он направлял его голову в разные стороны, в последний раз рассматривая его шрамы и синяки. Он чувствовал, как его кровь закипает. Он хотел добраться до своих ножей, а затем до того, кто это сделал. — Мне жаль, — внезапно сказал Нил, и ярость, скопившаяся в животе Эндрю, вырвалась наружу. Как он смеет, подумал Эндрю. Как он посмел сказать, что ему жаль, как будто это все исправит. Как будто он не потратил месяцы на то, чтобы лгать Эндрю, его половинке, кормить его ложью за ложью и полуправдой за полуправдой, подготавливая его к этому, как будто он был кем-то, от кого Нил мог просто убежать, как только возникнет опасность. Как будто он такой же, как и все остальные. Как он смеет говорить ему, что ему жаль, как будто это Эндрю был тем, кто получил нож и пламя. Как он смеет говорить ему, что сожалеет, как будто у него был какой-то выбор в этом вопросе. Эндрю мог справиться с болью Нила, которую тот испытывал сам. Он делал это всю свою жизнь. Эндрю всегда носил шрамы Нила на своем теле. Не с гордостью, но все же без стыда. Но чего он не мог вынести, так это видеть Нила таким и слышать, как он извиняется перед Эндрю за свою жизнь. Рука Эндрю отпрянула назад, кулак сжался, готовый к удару. Но он не сделал этого. Вместо этого он опустил руку, слишком уставший, чтобы двигаться, и слишком благодарный за то, что Нил был жив. — Скажи это еще раз, — сказал он вместо этого низким и ровным голосом, — и я убью тебя. Он слышал угрозы агента ФБР позади себя, но полностью проигнорировал их. -- «Я действительно могу снова стать Нилом?» — Я сказал Нилу остаться. Оставь Натаниэля похороненным в Балтиморе вместе с его отцом. -- Эндрю совсем не спал, свернувшись калачиком рядом с Нилом посреди гостиной, окруженный со всех сторон Лисами. Но он был в порядке, довольный тем, что Нил спит рядом с ним, довольный тем, что прослеживает шрамы на его запястьях и позволяет себе представить — надеяться на — жизнь вне всего этого. Жизнь для него и Нила. Он был почти счастлив. -- — Я не хочу, чтобы это кончалось, — сказал Нил, запутавшись пальцами в рукаве Эндрю, и в его словах прозвучала надежда, поскольку он показывал Эндрю будущее. Это было будущее, полное Нила, экси и свободы. Будущее с защитой вместо страха, с обещанием цветных брызг от шариков экси вместо ножей, с его второй половинкой, стоящей рядом с ним, с любыми мыслями о бегстве, далекими от их сознания. Но мечты — это для детей, понял Эндрю, и мысль о том, что можно потерять все, была почти невыносима. — Всему приходит конец, — сказал Эндрю, пытаясь напомнить себе, что нельзя подходить слишком близко. Но он все равно дал Нилу пару повязок, и если при виде их на руках Нила он почувствовал в груди гулкое удовлетворение, то это было его личное дело, не так ли? -- Нил, бьющий кулаком в стену корта, послал молнию в руку самого Эндрю. Но он все равно защищал ворота, больше закрывая Кевина, чем позволяя ему забить, и внутри него разгорелся такой огонь, какого он не чувствовал уже много лет. Возможно, будущее не было чем-то совершенно недосягаемым. -- — После всего, что они с тобой сделали, — спросил Нил, — как ты можешь терпеть меня? Как это нормально? — Это не «это», — сказал Эндрю. Это было что-то совсем другое. Это было «плюс» и «минус», правда за правду, красная нить, которая была связана с ними обоими с самого начала. Это было понимание, но такое, которое не нужно было произносить вслух. Слова были написаны на их коже красочными всплесками, холстами, наполненными экспериментальными брызгами, которые никогда не смыть. Это было понимание боли друг друга, разделение этой боли, но никогда не относилось к ней иначе, чем как к тому, чем она была: выживание, их прошлое, часть их самих, которую они не могли изменить, и то, чему никто больше не потрудился научиться. — Эндрю, — позвал Нил, потянувшись к его рукаву. — Подожди. — Нет, — сказал Эндрю, и рука Нила замерла в дюйме от его руки. Это было понимание. Это было взаимное уважение. Это был Нил. — Вот почему, — сказал Эндрю, и Нил не последовал за ним обратно в Башню. -- — Я не буду таким, как они, — сказал Нил однажды ночью в их теперь уже общей комнате в общежитии. —Я не позволю тебе позволить мне быть таким. Его будущее было перед ним, слегка растрепанное, в его глазах мелькала озабоченность, когда он смотрел на Эндрю. — Сто один, — сказал Эндрю, — скоро будет сто два. — Ты ужасный лжец, — сказал Нил. У Эндрю не было сил спорить, поэтому он поцеловал его. -- Взгляд Джереми Нокса был тяжелым, его глаза путешествовали от оранжевых брызг на щеке Эндрю к такому же ожогу на щеке Нила. Это уже не было секретом, СМИ набросились на эту историю, как стервятники на тушу, но во взгляде Джереми было что то суженное и расчетливое. Он спросил, как быстро Жана можно доставить в Калифорнию, и Эндрю подумал, что может знать, почему. -- Эндрю положил ракетку перед Нилом и со скучающим видом наблюдал за срывом Рико. Кровь, однако, кипела в его жилах. -- — Ты устарел, — сказал Эндрю. — Я думал, ты умеешь бегать. — Я думал, ты сказал мне перестать бегать. — Совет по выживанию: никто не любит умных болтунов. — Кроме тебя, — сказал Нил, улыбаясь. Эндрю думал о шрамах на теле и цвете кожи. Он думал о данных и выполненных обещаниях. О беглеце, который решил не убегать, о злом, разбитом мальчике, который нашел способ залечить свои раны. Он думал о рассказанных историях и сохраненных секретах, о прошлом и будущем, о понимании и чувстве спокойствия, которого он никогда раньше не испытывал. Он думал о поздних вечерах на крыше Лисьей башни, о шрамах, отражающих его собственные, о будущем, которое он никогда не считал возможным, стоящем перед ним на расстоянии вытянутой руки. Он протянул руку, позволяя своим пальцам коснуться пальцев Нила. Будущее. Дом. — Кроме тебя, — сказал Нил. Кроме тебя. Кроме меня.