Отъебись

Вокруг темно, возле себя не видно ни черта, но руки и остальное тело, почему-то, глаза различают. Воздух, какой-то тягуче липкий, воняющий жженым сургучем и металлом, медленно, по капле, просачивается в легкие. Лицо кривится в отвращении. Бежать вроде получается, но незримого врага нигде не различить, потому приходится довольствоваться лишь пронзающим уши топотом от бега. Он остановливается, замерев на месте. От чего я бегу? Взгляд, за неимением лучшего, впивается в ладони. Они не выглядели так вчера.. Паранойя за жизнь поднимается по горлу как-то медленно, реакция подводит, а ладонь спрыгивает с тела. Странным пауком-ежом отползает от туловища. Глаза округляются от удивления, агрессии и страха. Конечности расползаются на целую стаю таких, некоторые заползают под упавшее на пол туловище с головой, другие же подползают к бокам. Все они разом приподнимают его над полом и куда-то тащат. Рот будто склеен, потому оскорбления и угрозы не долетают до кожаных существ. Среди здешнего ничего, вдалеке вдруг виднеется что-то, напоминающее кресло. Трон - скользит в мыслях догадка. Над ним возвышается огромный, переливающийся то сталью, то медью трон, во истину королевский трон. На нем сидит, возвышено и гордо, Куромаку. Черты его будто искажены, остры настолько, что глаза готовы вытечь, но они не могут, настолько застыли в немом восхищении. Голос. Холодный, железный голос говорит будто внутри головы. - Во что ты превратился? - говорит презрительно и даже разочарованно. - Где тот, кто мог составить мне конкуренцию, стать достойным антагонистом для моих целей? - нет, это совсем не слова Куромаку, это слова клона-Рассчетливости. Шрамы на теле с болезненым треском раскрываются и кровят. - Даже вероятность того, что ты сможешь спокойно поговорить и задать вопросы-равна нулю. - в голосе, бьющим колоколом внутри головы, чувствуется откровенное, смешаное с ненавистью, отвращение. Голова будто трубит, но вдруг.. Громкий звук, треск, стук. Голова, нет, сам череп трескается и разлетается на кусочки, смешаный со звоном, изнутри вырывается истошный крик. *** Глаза распахиваются в ужасе, холодный пот прокатывается по вискам, а изо рта вылетает хриплый болезненный стон. Парень резко садится на кровати, пристально уставившись на ладони. Пальцы - все те же, кожа та же, смуглая и сероватая. С облегченным выдохом он валится на кровать опять, смотря в потолок и переваривая сон. Уставший, будто не спал, а пробèгал всю ночь, но, лишь бы не думать об этом сне, выделил силы на рассмотрение потолка. Неоново-зеленой краски в стыке потолка со стеной, почему-то, не было, Пик оглянулся, только осознав, что лежит не на своей кровати. *** Куромаку явно есть о чем подумать, чем он, собственно, и занимается. Итак откладывать уже некуда, самоанализ идет по полной, хотя из известного довольно много: он странно чувствует себя рядом с Пиком в последнее время; волнуется о нем даже слишком сильно; а вчерашний момент с кроватью вообще выбивал любую рациональность из калеи. Все ненавязчивые касания, от которых Пик, вроде, даже не шугался, все свои короткие мысли на этот счет. Анализировал. Щепетильно рассматривал и соединял все странные моменты своего поведения. Спустя около двадцати минут, он наконец откидывается на стуле, мысли и выводы, более ли менее, сформированы, что после них, блять, делать - не слишком понятно, но, в целом, вполне известно. Встает со стула, попутно подсмотрев время, понимает, что стоило бы заварить чай, его он обычно приберегает на тяжелые разговоры, а потом разбудить Пика, время итак близится к восьми сорока утра. - Ты проснулся? - слегка поглаживает по лбу, убирая с него темные волосы. Утвердительно приоткрывшийся глаз с нездорово-желтоватыми, но настолько привычными, белкàми, становится ответом. - Вставай пока, я на кухне жду. - уходит, аккуратно проведя напоследок по щеке пикового и закрыв за собой дверь. Пику, впрочем, и самому было о чем поразмыслить, так что раннее пробуждение, после первого он таки попытался заснуть опять, совсем не радовало. Делать особенно нечего, обмозговать все это он может и позже, а скорее всего, как обычно, во время одного из "важных" разговоров. Парень поднимается, еле отклеившись от кровати, голова немного помутилась, кружась. Мысли немного сбивались от тугой боли в голове, значит, не помешало бы выпить чего-то, потому идти в кухню нужно в любом случае. Пару раз ударившись то рукой, то ногой, то плечом, о стены и углы, наконец доходит до кухни, сразу плюхнувшись на одну из табуреток. Взгляд, будто стеклянный, вроде устремленный в стену, замечает на столе две кружки, даже не так, нет, две чашечки, молочно-белые, с аккуратной светло-изумрудной окантовкой по верху и по низу. Парень сразу насторожился, именно их доставал Куромаку для серьезных разговоров или просто, для неких "совершенно особенных" случаев. Проблемы и рассуждения дрогнули, пристыжнно-испуганно вскрикнули, а после, громко протестуя о своей важности, таки сдвинулись на второй план. - ... - Куромаку молча, в упор смотря на Пика, поставил на стол поршневой заварник с чаем. Присев прямо напротив и, довольно тактично, прекратив сверлить взглядом дыру в собеседнике, разлил по чашкам заварку, дожидаясь, пока, ранее поставленый им на плиту, чайник закипит. - о чем ты хочешь поговорить? - лучшая защита-нападение. - о разном. - уклончиво отразил атаку Куро. Догадка, что парень просто не хочет пока вскрывать свои карты, приказывает принципиальности молчать, потому Пик, все также игнорируя головную боль, откидывается на стуле назад и запрокидывает голову. Противясь этому всем своим восставшим естеством, все же решает плыть по течению предстоящего разговора. От черного, чарующего чебреца ароматом, чая, шел еле видимый пар. Мысли, из общей чаши головы, совсем не хотели собираться во внятное предложение, хоть частично, но достойное оказаться в разговоре. Губы льнут к краю кружки, еле выдерживая горячий чай. Жидкость проскальзывает в рот, но не задерживается на языке, сразу скользнув в горло, как следует распробовать вкус не выходит. - Итак. - прокашлявшись, начинает Куромаку. - Знаешь, когда ты пришел вчера, ты хотел.. мм.. высказаться.. Мы можем обсудить это сейчас. - Ага, еще сделай вид, будто ты слушаешь, что я несу по пьяне. - Пик немного напрягся, он то помнил, что хотел сказать тогда. - Слушаю. - с внешним спокойствием ответил парень. - Тогда ты более разговорчив и чаще подкидываешь мне свои размышления. - Куро выдыхает-ощущение, будто тебе влазят под кожу. - Тц.. - головную боль унесли волны странной, отвратительно близкой к сердцу, неловкости. - Ты.. помнишь, что я говорил вчера? - следуя общей неловкости и откровенности, мысли подрастерялись. - Да. - блеф чистой воды, но вместе с тем и единственный рычаг давления. - Но хочу услышать это от тебя сейчас. - ну.. - воздух, а впридачу и возможность сопротивляться, будто выкачивали из него. - кх.. черт, ладно.. Я просто, ну, не знаю. Этих ощущений слишком много.. Я будто, знаешь, стал слишком бесполезным. В том смысле, что я думал, что помогаю хоть с финасовой стороны, раз в чувства не умею.. А сейчас просто будто понял.., нет, осознал. А эти идиотские эмоции! Я же теперь и уйти не могу, я.... - найденое, наконец, слово-завершение для приговора болезнено пошлось катком по телу. - слишком привязался, чтобы уйти.. это... такое отвратительное чувство... Куромаку, шокированый таким откровением, застыл, немо уставившись на сидящего напротив. Все стало слишком нереальным - как Пик мог дойти до таких выводов? Все это непонимание отразилось на, каменно спокойном обычно, лице, что Пик, как только оторвал взгляд от стола, сразу понял. - подожди, я.. слова забираю обратно. - голос внезапно дрогнул, постыдное понимание того, что Куро и не знал об этом, заставило всё оставшееся резко ударить по вискам. Парень попытался встать, паника и отвращение накатывали волнами, дыхание участилось, что он, почти успешно, скрывал. Перед глазами начало мелькать, конечности стало чуть заметно потрясывать. Вдруг со спины его обхватили руки. Куромаку старался как можно крепче прижать Пика к себе, что говорить он не знал, вывод со всего, впервые кажется, никак не лез в голову, а способен он был лишь на объятия. Неожиданно резко выжимающие силы, объятия. Еле потрясываясь от накативших эмоций, он старался усидеть ровнее, упиваясь теплом и поплотнее сжимая челюсти, сдерживаясь от того, чтобы не закричать.