лимб

Олега откачивают третий раз за неделю, и будь он в сознании больше двух секунд подряд, он точно был бы разочарован. После реанимации его грудная клетка болит ещё сильнее, он чувствует, что по ребрам пошли синяки. На руке болтается катетер. Капельница звучит, как китайская пытка водой. Жизнь — это дарёный конь, Олег не спрашивал, но хули — нате. Ему делают ежедневную инъекцию анальгетика, а он думает, как кровь из открывшихся надрезов проступает через бинты и пачкает белую простынь. Жалко. Опять менять. Когда промедол начинает действовать, жизнь становится ощутимо легче. Шум аппарата искусственной вентиляции растворяется, и Олег растворяется вместе с ним. Ему снится, что его заживо съедают вороны. Они налетают тучей, осаждая со всех сторон, клювы цепляют кожу, и она слезает мясом с кости. Ему выклёвывают глаза, птицы выедают содержимое грудной клетки. Кажется, где-то там должно быть сердце. *** В четверг к нему приходит Слава. Он приходит стабильно раз в две недели, общается с медиками, рассказывает что-нибудь Волку: новости из реального мира, о его состоянии, прогнозы врачей. Вспоминает их истории со службы. Олег слышит в тысячный раз о том, какой он ахуенный и смелый, как он спас Славику жизнь, когда тому под ноги угодила граната. Как закрыл собой в Тель-Авиве, получив царапиной поцелуй от пули. Он уже успел сто раз пожалеть, что вообще сделал это. Сентиментальность действует на нервы. Но возразить он не может в любом случае. Олег не может говорить. — Здаров, Волче. Как дела? — Слава прочищает горло, — вот я с задания вернулся, в Стамбуле были. Терпеть его не могу, духота просто нечеловеческая. Должны были взять мажора какого-то, информацию выбить, ну, классика... Он осматривает палату, как будто в ней что-то могло измениться. Слава всегда так делает, перед тем, как сказать то, зачем вообще пришёл. Как если бы он искал в голубых стенах оправдание, которого там, естественно, не было и нет. Хрустит пальцами, одёргивает кожаную куртку. — Я тут, кстати, специалиста тебе нашел. Доктор Вольт, или как его там. После него даже немые петь начинают. Нельзя сказать, Олег особенно счастлив. *** На коленях Олега сидит Оно, прижимается ближе, трётся носом о шею. Олег обнимает Существо, когда Оно вгрызается ему в шею и вырывает вену с мокрым хлюпающим звуком. Рот Существа измазан кровью, не видно его глаз. Только в оскале блестят красные-красные зубы. С не-добрым утром. Будь у него возможность, он бы не просыпался вообще. У него почти получается. Обезболивающие делают голову ватной, а тело слишком тяжёлым. Он спит большую часть дня. Иначе двинулся бы окончательно. Хотя бы было бы куда. В армии Олег думал, что жизнь его достаточно потрепала. Тупой и никому не нужный детдомовец, без перспектив или будущего. А потом случился спецназ. Когда лежал полудохлый от огнестрельного в живот, казалось, что хуже действительно быть не может. Песок жег рану сильнее соли. Остался живой. Благодарить судьбу за это не хотелось. Оказалось, всегда есть расклад в стократ хуже. Каждый год закономерно казался всё большим издевательством. Но это был другой случай. Теперь Олег понял, что он действительно тупой. И в довесок поехавший. Он видел все красные флажки, даже в какой-то степени ожидал. Отвращение до сих пор пекло желчью в горле. Тогда Разумовский смотрел ему в глаза по-настоящему. Он стрелял именно в него. Он хочет сказать врачам, чтобы они не тратили свое время на него. Пусть лечат кого-то, кому не похуй. Если он сможет, он всё равно себя убьёт. Он хочет сказать Славику, что теперь ему нужен мозгоправ. Задохнуться, рассмеявшись в голос, сломать аппараты жизнеобеспечения, выстрелить в себя, но уже наверняка, без промаха — в голову и в упор. Укол перекрывает его мысли. Наконец-то Олег спокоен. Наконец-то он может дышать.