Детективное агентство "Анна и её духи". Самое первое дело.

Штольману дом неожиданно пришёлся по душе. Когда он стоял на крыльце, решая последние вопросы с доставкой, особняк показался ему молчаливым и мрачноватым. Видно, и Ане тоже: она в гостиной была несколько растерянная. А теперь, когда они шли по тёмному коридору вместе, небольшие комнаты обещали в будущем уют и тепло. Электричество только в гостиной и коридорах первого этажа, нужно прямо завтра озаботиться электрификацией. На дворе конец девятнадцатого века, а дом освещается газом, куда это годится? Нужно пустить гулять по коридорам желтый и яркий свет ламп. Первый этаж они изучили. В большинстве комнат мебель была закрыта белыми чехлами, но Аня, оживившись от того, что они вместе дают отпор необжитому пространству, сказала, что поговорит с горничной, которая придёт после обеда, и попросит привести еще двух девушек, чтобы за один день все вычистить. — Ты не жалеешь? — вдруг немного смущённо спросила она Якова. Тот поднял брови: что она имеет в виду? — Можно было подождать, всё подготовить и приехать позже, но в уже чистый дом! — неловко улыбнулась Аня. Штольман серьёзно смотрел на неё. После болезни ещё не восстановилась до конца. Щёки никак не хотят возвращать себе румянец, который так ей шёл. Она похудела и осунулась. Выглядит слегка болезненно, неуверенно, а в глазах читается надежда, что-то очень светлое и некая растерянность. Яков подошёл ближе, притянул её к себе и прижался губами к её волосам. Теперь он имел право делать это, когда ему захочется. Сердце немедленно кольнуло: право самозваное, а не дарованное Богом и людьми. Ну и пусть, пусть, что им до людей? В его саквояже лежит свидетельство о браке, и Аня нынче Анна Викторовна Штольман. «Жаль, что только на бумаге!» — немедленно возникло в голове. Это её защита от злых языков. Проведя по Аниной щеке ладонью, он замер, видя, что она прикрыла глаза и подставилась под ласку, наслаждаясь прикосновением. Отказаться от этого, от неё ради спокойствия окружающих? Он не настолько благороден. Без неё каждый шаг был будто с пудовой гирей на ногах, а он не по наслышке знает, что это такое. У него было пять лет, чтобы вкусить все прелести жизни без нее. Он больше не хотел и не мог так жить. Его глупость не дала ему жениться на Ане, как полагается. Тут его благородство сделало неверное па. Тогда, разумеется, он не думал, что вообще выйдет на свободу, он не знал, что Нину помилуют, он не надеялся когда-нибудь увидеть Аню, а даже если и мечтал об этом, то понимал, что бывший каторжник не юных лет и сомнительных достоинств не пара его удивительной женщине. Хотя он врал сам себе. Даже тогда она оставалась его женщиной. Его неверный, глупый шаг, за который он ежедневно корил себя, стоил ей страданий — будто без этого мало — душевных метаний и вот теперь такого шаткого положения. А ведь всё равно поехала! Он знал, что её душевным качествам мало равных, но всё же — ждать его столько лет, принять с ворохом тайн и дурацких поступков и выбрать не спокойную жизнь под крылом родителей, а шагнуть в неизвестность вместе с ним наперекор всему! Мало веры он имел в неё! Мало! Теперь такой ошибки он не совершит! — Это теперь наш дом! — откашлявшись из-за комка в горле, проговорил Штольман, чувствуя подушечкой большого пальца нежную кожу её губ. — На два года вперёд. Не хочу, чтобы кто-то чужой готовил его для нас. Пусть он пока пыльный и ещё к нам не привык, но это дело поправимое. Аня улыбнулась. Она тоже так думала! Ведь так гораздо интереснее — вместе подстроить всё под себя, чем приехать, обнаружить, что всё чисто и прилизано, но их рука к этому не приложила ничего своего. — Тем более, я больше не мог смотреть на тебя, понимать, что мы всё давно решили, но не иметь возможности выпить с тобой чаю, когда я хочу, или прочитать какую-нибудь смешную статью из утренней газеты, или поцеловать тебя, или оставить тебя ночевать. Я чувствовал себя вором или Танталом, — вдруг усмехнулся Штольман. — Все вокруг всё понимали, но приличия, чёрт их дери, никуда не делись. Аня вдруг расхохоталась и поцеловала его по-настоящему, со вкусом, обретая ощущение дома посреди пыльной кухни в объятиях своего мужа, пусть не по закону, но по сути. Яков погрузился в этот поцелуй, понимая, что теперь это станет их настоящим: просто подойти и поцеловать, когда тебе захочется. Не нужно думать, увидит ли тебя кто-то, а если увидит, то что скажет или подумает. Ему по большей мере было плевать: после известия о его женитьбе, ещё более косо на него смотреть уже не могли, но вот за Аню он переживал. Люди, склонные осуждать, безжалостны. И чем более ты знаешь грехов за собой, тем сильнее ты жалишь ближнего. Здесь всё было по-другому. Им легче дышалось, шагалось и жилось. Это было правильно.