Детективное агентство "Анна и её духи". Самое первое дело.

— Хорошо, что наконец всё затихло, — улыбнулась Аня, вытирая руки и снимая передник. — Этот дом любит спокойствие. Он такой степенный, неторопливый. Ему нравится, например, как дрова в камине трещат. Он будто жмурится от тепла. Штольман с интересом огляделся, пытаясь уловить то, о чём она говорила. Теперь особнячок виделся ему этаким большим уютным котищем, который свернулся клубком и радуется, что он больше не одинок. Ему нравился этот образ, как и Анино воображение. — Яша, — вдруг смутилась Анна, расправляя завернувшийся ворот его рубашки. Штольман замер, впитывая естественность этого домашнего жеста. — Я не знаю, как правильно это сделать, но… Я бы не хотела, чтобы Полетта и Симона работали в нашем доме. Я понимаю, что, наверное, я не очень добрый человек, раз не могу преодолеть своё предубеждение. Но я чувствую так. Они не найдут с домом общий язык! Руки Якова легли ей на плечи. — Я понимаю, о чём ты говоришь! Перестань наговаривать на себя! — убрал он прядь волос с её лба, которая никак не желала лежать в причёске и норовила попасть в глаза. — Я сам об этом думал. Мне не хочется, чтобы в нашем доме служили люди, которые так откровенно злоязычны и завистливы. Я завтра всё решу, не волнуйся. Мы выплатим им хорошую сумму. Хватит на пару месяцев, пока другая работа не найдётся. Аня улыбнулась, застыдившись вспыхнувшего облегчения. Ну, не понравились ей Полетта и Симона. Зачем же жить под одной крышей и испытывать друг к другу нелюбовь? Только всех мучить! А так — разойдутся в разные стороны, вот и всё. А Штольман уже не хотел ни о чём думать. Он был счастлив. Просто и банально. Второй день подряд. Безостановочно. Безоговорочно. И даже осколки воспоминаний, впивающиеся в сердце, уже не ранили так, как несколько дней назад, например. Что-то странное случилось с тех пор, как они сошли со ступенек поезда на вокзале. Странное, но очень хорошее. — Чем займёмся? — спросил Яков, желая продлить вечер и ощущение покоя рядом с ней. Кровать всё ещё притягивала взгляд, но она никуда не денется, тем более, что Аня с опаской на неё села и, убедившись, что она не воет, как волк в капкане, даже подпрыгнула на ней для надёжности, умилив Штольмана этим детским поступком. Аня обняла его покрепче: отпускать его не хотелось. — Надо бы написать маме и папе, — улыбнулась она, проведя ладонями по его предплечьям. Её радовало, что она может это сделать просто так. — Телеграмму с вокзала мы послали, но, я думаю, они волнуются. Штольман кивнул. Конечно, обязательно нужно успокоить Виктора Ивановича и Марию Тимофеевну и написать, что они доехали и устроились. Они хоть и приняли решение дочери, но сделали это скрепя сердце. Вновь вина подняла свою голову. Хорош, перепел! Пришёл в дом, разбил сердце единственной дочери! Пять лет от него ни слуху, ни духу! Женат оказался, снова душа вдребезги! А закончил вообще песней — увёз Аню в Париж жить в союзе, не освещенном церковью и не признанном людьми. Будь он на месте Миронова, он бы пристрелил сам себя еще на подходе к дому. — Они не очень…разочарованы? — осторожно спросил Яков, пытаясь усмирить кусачую совесть. — Ты знаешь, — Аня потянула его за собой в соседнюю комнату, где стояло бюро с бумагой и чернилами, — они сейчас очень многое пересмотрели. Они, скорее, пытаются разобраться в том, что происходит между ними самими, и далеки от того, чтобы пытаться предложить нам рецепт того, как следует жить. Они видели, что нет у нас другого пути! И знали, что я буду несчастна без тебя, пусть все вокруг и считали бы по-другому! Она отложила перо и грустно улыбнулась, посмотрев на свои пальцы. Штольману вдруг остро захотелось увидеть её лицо. Света газовых рожков не хватало, и у него было ощущение, что она отгорожена от него вуалью. — Я…хочу у тебя прощения попросить, — глухо сказала Анна, так и не подняв взгляда. — За что? — сглотнул Штольман и передвинулся, чтобы увидеть её глаза. Пушистые завитки падали на лоб, и ему это не удалось. — Я мало в тебя верила, — проговорила она, и Штольман опять поразился тому, что их мысли так созвучны. — Я могла догадаться, что всё не так просто. Я могла дать тебе возможность высказаться. Я ведь знала тебя. Знала, что ты бы не стал поступать бесчестно. Анна подняла руку и покачала головой, останавливая поднявшегося к ней навстречу Штольмана. — Просто видишь ли, — неловко продолжала она, — это второй раз за короткое время, когда человек, которого, как мне казалось, я хорошо знаю, и который был образцом чести и честности, оказывался предателем. Я только-только оправилась после ухода папы а тут…такое. Я вот так и отреагировала! Но могла бы по-другому! Всё наложилось одно на другое, и получилась одна большая рана. Штольман наконец окончательно отмер и, шагнув вперёд, обнял её, как и следовало с самого начала. Аня с облегчением почувствовала его руки, и всё сразу стало легче. Она должна была это сказать, чтобы вина, которая сейчас отчётливо читалась на его лице, перестала давить только на него одного. Они слишком давно были друг без друга, перемешали фантазии с настоящим человеком и боялись ошибиться, боялись принять желаемое за действительное, вот и вышло…так. Он страшился её непонимания, она страшилась того, что она его выдумала. Теперь им следует учиться… Да всему учиться! Но в первую очередь — доверию. — Так, — подняла Аня голову, успокоившись и не дав Якову ничего сказать, — это было необходимо, но на этом хватит! Прошлое — прошлому! Давай-ка я допишу письмо, и мы выпьем чаю! Вот прямо здесь! Мне нравится этот круглый столик около окошка! Штольман посмотрел вперед. И впрямь неплохой столик. — Давай! — согласился он. — Чай — это всегда хорошо!