Cras melius fore

Тиканье часов, выхваченных из тени болезненно ярким светом настольной лампы, отпечатывается где-то на уровне подсознания. И стирается из памяти после каждого глухого стука деревянных фигурок о черно-белое поле шахматной доски. Микуни вглядывается в кривые чернильные петли-буквы свежего конспекта до ряби в глазах, в десятый раз прокручивая в памяти последнюю прочитанную строчку. Сам себе напоминая сломанный патефон, начинающий сначала с каждым новым взмахом руки гостя. Начинающий сначала. — Играть с самим собой сложнее, чем я думал. — Цуруги задумчиво опрокидывает белого ферзя указательным пальцем, снося воображаемую голову с воображаемых плеч. — Этот парень знает все мои ходы наперёд. — Ничуть не хуже меня. — Микуни кладёт ручку на стол и устало вздыхает, признавая поражение в битве с конспектом. Словесные баталии с этим человеком по уровню приоритетности всегда по неясной причине оказывались выше учёбы. — Докажи. — Камия цепляется за первую же возможность получить немного внимания, непринужденно разбрасываясь словами. Они скапливаются в жужжащие кучи, оставаясь валяться на голом полу, увеличиваясь в числе с каждым визитом болтливого гостя. И не дают спать ночами, наверное, только одному из них — вынужденному жить среди отголосков проигранных боёв. — Поставь на колени моего короля. Цуруги знает, что его вызов не будет проигнорирован или отвергнут. Микуни знает, что взгляд, в ожидании замерший за его спиной, останется насмешливым даже после проигрыша в очередной шахматной партии. Предсказуемость исхода давно уже должна была надоесть, но настольная лампа гаснет от давления на выключатель, под стопами тихо стонет пол, а тонкие губы гостя тянутся в улыбке. — Ходишь первым. — Микуни садится напротив, изображая недовольство скорее по привычке. Цуруги удовлетворённо ведёт плечами, одним движением руки прокручивая доску на сто восемьдесят градусов. Предоставляет право играть чёрными в угоду чужой привычке. — Почему не белые? — Худые пальцы хватают тёмную пешку с противоположного конца поля, и Алисейну на секунду кажется, что визави забывает есть. Может быть, даже не кажется. Гость оставляет солдата лежать на ладони и в своей худшей манере заглядывает прямо в душу, переворачивая всё содержимое вверх дном в поиске ответа. Трогая то, что строго-настрого запрещено трогать. — Я ведь больше похож на злодея. Микуни улавливает запах сигаретного дыма и едва успевает сдержать желание поморщиться. Цуруги не курит. Что-то неприятно зашевелилось под рёбрами, вынуждая прервать зрительный контакт. Как долго и близко нужно находиться с курильщиком, чтобы провонять насквозь? — Это просто шахматы. — Он выхватывает пешку и ставит её на место, сохраняя напускное равнодушие. — Цвет не имеет значения. — Раздражение сотнями злобных кошек скребется в запертую дверь. — Но, если тебе хочется представить на месте фигур, не знаю, два воюющих королевства, — Блять. Не его дело, с кем эта псина нюхается в свободное время. — то белое обречено на проигрыш. — В конце-то концов. — Даже с преимуществом первого хода тебе не победить. Цуруги роняет голову набок, не переставая насмешливо щуриться. Микуни хочется его то ли поцеловать, то ли ударить, и от этого на душе как-то совсем уж скверно. — Посмотрим. — Резной белый воин храбро перешагивает через одно квадратное поле.

***

— Туше. — Гость пожимает плечами, признавая равнодушно очередное поражение, и замирает в ожидании. Неподвижная тишина красноречиво предъявляет ультиматум, лишая Камию необходимости открывать рот: «Если тебе больше нечего мне предложить, я ухожу.» Их встречи всегда заканчивались одинаково. Потому что Микуни не мог принимать верных решений, когда дело касалось этого человека, потому что Микуни не умел быть честным, и, наконец, потому что Микуни знал: каким бы ни был его ответ на незаданный вопрос, этот человек уйдёт. Обязательно стащит какую-нибудь мелочь и растворится за дверью, оставив после себя запах сигарет, въедающийся в память. Исчезнет почти бесследно, играя в одному ему понятную игру, и через пару-тройку дней как ни в чём не бывало появится на пороге, требуя реванша. — Что ж, задавай вопрос. — Потрёпанная раскладушка мерзко пищит, уведомляя о приходе сообщения. Цуруги пробегается глазами по тексту, заметно меняясь в лице, но хлопает мобильным и возвращает дежурно доброжелательную улыбку на место. Микуни раздражённо хмурится. — От кого это? — Гость вскидывает удивлённо брови и смеётся, бросаясь безмолвно шпилькой на тему ревности. Тем не менее, уговор есть уговор, и победа в шахматной партии даёт право спросить о чём угодно. — Ты серьёзно хочешь потратить вопрос на это? — Алисейн согласно кивает, постукивая ногтями по полу. Визави вскидывает руки в примирительном жесте, снисходительно прикрывая глаза. — Ладно-ладно, не злись. Юми напоминает, что через полчаса я должен быть у него. Микуни не верит, конечно: хороший лжец, плохая ложь. Под спавшей на мгновенья маской скрывался очевидно болезненный скелет в шкафу, и Цуруги, пренебрегая правилами, достаточно чётко обозначил границы дозволенного. В районе сердца неприятно заныло, несмотря на то, что Алисейн всегда считал себя выше… этого. Чем бы оно там ни было. Гость встаёт да потягивается, разминая затёкшую спину: по крайней мере половина сказанного была правдой. Под неприлично небольшим весом пол жалостливо хранит молчание, и Микуни с трудом подавляет тяжёлый вздох, вставая следом. Несмотря на хулиганистые замашки и образ того, кто не раз и не два ввязывался в драки, этот человек казался на удивление хрупким. — Вали уже. Цуруги почти весело кивает, всунув ноги в дряхлые кроссовки. А, распрямившись, склоняется ближе и коротко, флиртующе целует в губы, мгновенно вытесняя назойливое жужжание мыслей из светлой головы. Микуни дёргается назад, но Камия отстраняется первым, обронив насмешливое «ну, свидимся» и скрывшись за хлопком входной двери. Сбегает, заставив сердце пропустить удар. Микуни хочет сорваться с места, догнать его и материть до сорванного голоса, но не двигается, прикованный к месту абсурдной радостью. Глупо и наивно.

***

Цуруги шагает неспешно, сунув руки в карманы и шлёпая успевшей промокнуть обувью по осенним лужам. Прощальный поцелуй, ставший неожиданностью даже для него самого, сумел слегка приподнять резко упавшее настроение. В глазах Куни-чана читалась настолько очаровательная смесь замешательства и смущения, что губы невольно растягивались в довольной улыбке. Вот только вероятность неправильной трактовки маленького жеста была слишком велика: студентик до жути склонен к ненужной рефлексии. Цуруги очень не хотелось бы, чтобы это проявление симпатии было воспринято как пустая игра с чужими нежными чувствами. Он сжимает покрепче украденного белого короля, возвращаясь в реальность, когда гул оживленных главных улиц стихает, уступая безлюдной тишине и мигающему свету старых вывесок. Более-менее приличные районы остаются позади, а темп ходьбы привычно становится быстрее. Милый дом, да? Цуруги никогда не задумывался о будущем: все важные решения принимал он. Уход из старшей школы из-за невозможности вносить плату за обучение, отказ от высшего образования, заработки на любой подворачивавшейся под руку халтуре. Вся его жизнь была до невозможного простой, пускай и немного обременительной. Абсолютно лишённой смысла, цели и ценности. И не то чтобы это его не устраивало: статус асоциального элемента априори снимал с него любую ответственность за неоправданные ожидания. Блуждающий взгляд цепляется за логотип дешманского продуктового. Цуруги замедляется, припоминая, что дома закончились презервативы, и шагает в проём автоматической двери. Дом — странное понятие. Его квартирка скорее походила на небольшую бетонную клетку, нежели на комфортную крепость. — Самые дешёвые Окамото, пожалуйста. — Кассир на секунду поднимает скучающий взгляд, встречаясь с дружелюбной улыбкой, и неспешно протягивает черно-белую пачку. Камия выгребает из карманов последние деньги. До зарплаты осталось протянуть ещё недельку. Колокольчики над дверью неуместно бодро звенят, под кофту мгновенно пробираются ледяные касания ветра. Зябко. Интересно, Куни-чан уже лёг спать, вернулся к учёбе или до сих пор ломает голову, пытаясь понять значение внезапного поступка? В любом случае, убедить его в искренности будет непросто. Если бы не пустой кошелёк, Цуруги мог бы подарить ему какую-нибудь безделушку — тот же брелок на телефон. Чем не романтика? Он ловко уклоняется от покачнувшегося пьянчуги, неуверенно шагающего навстречу, и заворачивает за угол. Внутренние часы подсказывают, что полчаса истекли несколько минут назад, а значит остаётся надеяться, что он не вернулся с работы злым. Тяжелая подъездная дверь без труда открывается, не регулируемая сломанным домофоном, стремительно мелькают под ногами ступени, эхом по коридору прокатывается лязг ключей в замочной скважине. Не успевшие привыкнуть к темноте прихожей глаза с трудом различают силуэт туфель, притаившихся у стены. Цуруги закрывает глаза, выйдя из секундного ступора, и глубоко вздыхает. Лучше не становится: тяжелый воздух липнет к лёгким. Решётчатая дверца птичьей клетки захлопывается за спиной. — Ты опоздал. Раздражение в холодном голосе Тоумы звенит в ушах, стараясь выбить из колеи. Ткнуть, как глупого щенка, мордой в нассаную на пол лужу, взвалить на плечи груз вины за незначительную оплошность. Почти получается. Камия легко выскальзывает из кроссовок, поочерёдно наступая носками на пятки, и быстро находит широкоплечую фигуру. Таиши даже не оборачивается. — Извини. — Он проходит на кухню, по пути привычно губы растягивая всё в той же механической, но уже менее насмешливой и более фальшивой улыбке. — Я купил резинки. Брошенная на стол коробочка издаёт глухой шлепок, откатываясь к стене. Цуруги провожает её тоскливым взглядом и становится рядом с Тоумой, выуживая из оставленной на подоконнике пачки сигарету без кнопки. Затянувшееся нечитаемое молчание всколыхнуло тревогу. — Плохой день? — Зажигалка щёлкает немного пониже носа, освещая всполохом черты лица. Собственное отражение в стекле выглядит уж слишком жалко, вынуждая повернуться к городским огням спиной. Всё равно они не настолько близки, чтобы, прижавшись плечом к плечу, дышать ночью и говорить о жизни. Первая же затяжка неприятной горечью оседает в горле. — Не твоё дело. — Естественно. Цуруги крутит в пальцах сигарету, усердно всматриваясь в потихоньку сгорающий конец. Что угодно, лишь бы не думать больше необходимого. Вторая тяжка намного дольше: расслабляет язык до состояния ваты, напускает тумана в лабиринты сознания. — Где ты был? Иногда Тоума возвращался с работы злым, принося с собой желание трахаться. Не то чтобы Цуруги хотел или не хотел этого — ему, скорее, было всё равно. Да и, в конце концов, его желания не имели значения. Он всего лишь отдавал в благодарность то единственное, что по праву принадлежало ему и имело хоть какую-то ценность. Это было абсолютно естественно с самого начала, пускай и аморально. — Играл с Куни-чаном. Чужая рука вжимает сигарету в дно стеклянного кладбища ей подобных, игнорируя отчаянное тихое шипение. Таиши выпрямляется неспешно и поднимает пальцем указательным опущенную голову воспитанника. Камия не любит смотреть в его глаза, впитавшие в себя всё разочарование мира. Глаза единственного человека, разочаровывать которого он не хотел. — Ты можешь ебаться с кем угодно, — Цуруги не любит, но не может не смотреть. Безжалостное равнодушие в чертах родного лица уже успело стать привычным, только где-то глубоко внутри неприятно тянет, — но не смей забывать своё место. Мужчина скрывается за дверным проёмом, бросив напоследок предостерегающий взгляд. Будто от него действительно способны уйти. Цуруги позволяет себе не улыбаться, разворачиваясь лицом к окну, и достаёт из кармана маленького короля. Как ни крути, Микуни всё-таки играет за белых.