Cras melius fore

От преподавательского бормотания, сопровождаемого проглатыванием звуков, невероятно тянет спать. Пальцы, упрямо отказывающиеся сжать как следует ручку, криво выводят букву за буквой, вальсируют на клетках тетрадного листа. Светлая разметка упрямо ускользает от расфокусированного взгляда, моргание оборачивается секундными приступами дрёмы. Необходимо отвлечься на что-то, занять сонный мозг, но даже происходящее на экране телефона кажется рябью мутной водной глади. Ночью Микуни слишком много думал о том, чьё имя странным волнением отзывается в сознании. Пытался понять, насколько Цуруги искренен, тонул в сомнениях, невидяще пялился в потолок. Представлял касания худых ладоней на своих плечах, нежность во взгляде, мягкий шёпот на ухо. И раз за разом одёргивал проказливые мысли: ему же не четырнадцать, в конце концов. Не четырнадцать, но… В старшей школе он принимал чужие чувства, не отдавая ничего взамен, часто оказывался центром чьего-то мира. В его дырявое сердце вливали заботу, любовь и внимание, а потом начинали требовать. Манипулировали, принуждали, умоляли дать то, чего Микуни никогда дать не мог — взаимность. И он уходил: снова и снова, снова и снова. Совершенно пустой и эгоистично жадный. Цуруги ничего не просит и не требует. Принимает с улыбкой любые слова и решения, не воспринимает всерьёз, не задумывается. Делает то, что хочет, мотивирует жить в удовольствие и выглядит абсолютно свободным. Микуни почти завидует его чуднóй способности оставаться вне зоны досягаемости общественного осуждения, возможности отбросить условности. Смелости легкомысленно поцеловать того, кто ему симпатичен. По крайней мере, в последнее очень хочется верить. Тяжёлая голова стремительно падает подбородком на грудь, и Алисейн растерянно открывает глаза. Ведёт плечами, щурится на свет, бросает в надежде взгляд на телефон. И тут же хватается за спасительную ниточку, силясь привести туманное сознание в порядок. «Приветик, погнали на свиданку. Жду у ворот универа». Микуни ещё раз пробегается по имени отправителя, усердно собирая мозги в кучу. Перечитывает раз пять короткий текст сообщения. Улыбается, хмурится и снова улыбается: голова по-прежнему работает неприлично плохо. Цуруги шутит, издевается или признаётся в симпатии? Безликий голос сознания, звучащий в ушах, повторяет вопрос, произносит случайно вырванные из фразы слова. Способность думать тает на глазах: Микуни только и может, что повторять про себя одно и то же. Мобильный выскальзывает из рук.

***

Он просыпается от перестука ботинок однокурсников, рефлекторно вздрагивая всем телом. И сразу тянется проверить, не отменил ли Цуруги встречу — к счастью, кажется, нет. Микуни выдыхает то ли облегчённо, то ли нервно, кидая тетрадь в рюкзак и вскакивая на ноги. Сонливость ещё застилает мутной пеленой глаза, но спать уже не хочется: активность понемногу прогоняет остатки дрёмы. Вчера — поцелуй, сегодня — свидание. Ему не оставляют времени на раздумья, вынуждая поверить в искренность, слепо довериться. Алисейн, на самом деле, не против, вот только ни себе, ни кому-либо ещё признаваться в этом упрямо не собирается. В конце концов, Камия поймёт самое важное, даже если не произнести вслух смущающих слов. Цуруги отлипает от каменного забора, выглядев знакомую копну светлых волос в потоке студентов, и приветливо машет ладонью. Микуни замечает собственное сбитое дыхание и недовольно хмурится в ответ на насмешку в медовых глазах: стоило идти немного медленнее. Или не приходить вовсе, спустив тем самым в унитаз все попытки сблизиться, предпринятые за год. — Куда хочешь сходить? Я за тобой хоть на край света. — Цуруги выглядит на удивление радостным. Его искренняя улыбка однажды запала в душу и с тех пор каждый раз пробуждает внутри вспышки щемящей нежности. — Но ты платишь, если придётся потратиться: у меня ни гроша. Микуни поправляет шарф, натягивая его до самого носа, и, отвлекаясь на неторопливое облако, отводит на секунду взгляд. Нужно выяснить, на самом ли деле сейчас происходит то, на что так надеется Алисейн, и вернее всего будет спросить в лоб. Общаться с Цуруги метафорами, уходить от ответов и выражаться настолько изощрённо тонко, насколько это только возможно, всегда было увлекательно. Но сейчас ему нужен прямой и честный ответ, поэтому нужно задать прямой и честный вопрос. Там, где ушей любопытных в разы меньше. — Прогуляемся. Камия кивает довольно и начинает сыпать словами. Говорит-говорит-говорит о поверхностном и незначительном: о коллегах с работы в доставке, забавных клиентах, нарушениях и чаевых. Микуни не особо интересно, но он упрямо вслушивается в каждое слово, надеясь на то, что Цуруги случайно сболтнёт что-нибудь о причинах своего странного поведения. Тщетно. Цветастые вывески и стеклянные окна, отражающие солнечный свет, сменяются парковой зеленью и шёпотом сухих листьев. Часто казалось, что Цуруги не нуждается ни в собеседнике, ни в слушателе: разговоры с пустотой его будто полностью устраивали. Но стоило присмотреться-прислушаться и становилось очевидно, что он следит за каждым откликом: за смешками, вздохами, незаинтересованным молчанием. И ловко меняет тему, когда замечает чужую скуку. — А он ему и отвечает… — худые пальцы привычно зачёсывают упавшую на лицо прядку за ухо, и Микуни перестаёт слушать. Иногда с Цуруги словно падала маска подростковой резкости, глупой оптимистичности и какой-то хулиганской дерзости, обнажая грацию, острый ум и отпечаток глубокой тоски в глазах. Это завораживало, вызывало желание узнать ещё больше, ещё лучше, порождало всё новые и новые вопросы, ответы на которые так и не будут найдены. До тех пор, пока один идиот предпочитает держать дистанцию. — Это правда свидание? Вопрос с губ срывается сам, по своей собственной воле, и потому звучит как-то чересчур жалко. Камия оборачивается к остановившемуся спутнику и глупо моргает, перебитый на полуслове. А затем хитро щурится и делает пару шагов навстречу, присваивая беседе статус приватной. Микуни бы с огромным удовольствием отвёл стыдливо взгляд, но успел пообещать себе выдержать насмешливо-снисходительный блеск в глазах напротив, чего бы это ни стоило. — А ты бы хотел этого, Куни-чан? — Вместо ответа Цуруги закономерно затевает игру, не торопясь выходить из зоны комфорта, избавляться от недомолвок. Алисейн никак не может понять, это попытка уйти от ответственности, оставив на него принятие окончательного решения, проявление желания быть удобным или простой флирт. — Цуруги. — Микуни поджимает губы недовольно и не замечает, как брови привычно сдвигаются ближе к переносице. Камия на секунду совершенно теряется, услышав собственное имя, неосмотрительно позволяет страху на уровне рефлекса промелькнуть во взгляде. Но быстро берёт себя в руки и вновь тянет губы в чуть более натянутой, чем обычно, улыбке. Странно и настораживающе. — Шучу-шучу, не переживай ты так. — Он весело хихикает, хлопает по плечу пару раз и легкомысленно клюёт Алисейна в щёку. — Конечно свидание. Микуни терпеть не может короткие замыкания Цуруги, выводящие из равновесия их обоих. Обесценивающие всё то, что звучит следом, вынуждающие одного из них вновь спрятаться за непробиваемым слоем фальши, пока другой беспомощно теряется в догадках. Омерзительно тяжело не понимать, чем безобидные слова так ощутимо ранят, быть не в состоянии что-то изменить. Он уверен, что Цуруги прекрасно всё это видит, но почему-то упорно терпит, игнорируя как суть проблемы, так и само её существование. Алисейн хочет надавить, заставить говорить, но боится только хуже сделать. И потому глубоко вздыхает, осаждая нарастающее раздражение, решая доверять и ждать столько, сколько Камии понадобится. Сегодня Микуни подпустили немного ближе, окончательно дав добро на проявление инициативы, и этого пока что достаточно. — Постой. — Он догоняет идущего впереди Цуруги и, поравнявшись да замедлив шаг, как бы невзначай касается пальцами чужой ладони. Дежурное дружелюбие на лице спутника понемногу сменяется искренней радостью, и на душе у Микуни становится как-то спокойнее.

***

Цуруги останавливается напротив небольшого магазинчика с безделушками, блестящими с витрины. Долго и рассеянно вглядывается в прилавки за стеклом, в снующих из стороны в сторону посетителей, пока, наконец, не принимает решение: к счастью для заждавшегося и слегка раздражённого спутника. — Подожди-ка снаружи, я быстро. — недовольное цоканье Куни-чана тонет в глухом стуке подошв о бетон ступеней и звоне колокольчика над входной дверью. У него действительно не было ни йены: последние деньги ушли на вчерашние презервативы. Но в карманах Тоумы-сана завалялось немного мелочи, за кражу которой Цуруги обязательно будет наказан позже. Он предпочитал решать проблемы по мере их поступления, и оставить что-то незначительное студентику на память о сегодняшнем дне сейчас было куда важнее: как-никак, их первое свидание. Было бы славно, стань оно ещё и не последним. Пёстрые крохотные украшения кучками висели на небольшом дырявом стенде. В разнообразии ярких попугайчиков, кошечек и остального безобразия с вкраплениями страз взгляд быстро выцепил цацку попроще и поприятнее. Плоский брелок-силуэт самой обычной собаки приятно отливал матовым металлическим блеском. Ни грамма краски, ни единого узора — чистый серебристый материал на небольшой цепочке. Безликий щенок — слишком остроумно и иронично, чтобы отдать предпочтение чему-то иному. Горькое и жестокое напоминание о том, кого Цуруги предаёт в эту самую минуту. Пиканье кассового аппарата привычно режет слух, отрезая дорогу назад. Не то чтобы Камия хочет вернуться и выбрать что-то другое. Такая форма признания пускай и позорно трусливая, зато единственно возможная. Скрывать связь с Тоумой-саном нечестно по отношению к Микуни, но рассказать об этом значит разочаровать, подставить того, кому Цуруги обязан жизнью. Молчание в их ситуации могло бы стать благом, не подберись Алисейн слишком близко. Сегодня его дежурная улыбка трещит по швам: то ли от внутренней борьбы с самим собой, то ли от ясности и серьёзности в карих глазах. А, может быть, от тревожного предчувствия трагедии. Бряцанье металла при спуске по лестнице отгоняет лишние мысли, милосердно позволяя совершить ошибку — побыть счастливым. — Этот щенок так жалобно скулил, хотел, чтобы ты стал его хозяином. Я просто не смог пройти мимо. — Брелок мерно раскачивается, повиснув на пальцах прямо перед растерянным лицом. Микуни бегло осматривает собаку и обращает вопросительный взгляд к Цуруги. — Ну что, приютишь малыша? Алисейн перехватывает внезапный подарок настороженно, но с интересом, и этого Камии хватает с лихвой. Его принимают. Пускай и не подозревая об этом. — У тебя, кажется, не было денег ещё несколько часов назад. — Металлическая пластинка послушно крутится между пальцами, подставляя любопытному взгляду каждый резной изгиб. А затем отправляется гордо висеть на собачке переднего кармана рюкзака. — Тут поискал, там поскрёб, вот и насобиралось. Камия порывисто воровато осматривается, выискивая праздных наблюдателей вокруг, и вдруг оказывается совсем близко. Укладывает шероховатую от физического труда ладонь на щёку и целует: несмело, почти невесомо, невозможно нежно. Будто боясь обидеть, перейти черту. Будто спрашивая разрешения: по-детски неуверенно и неумело. И Микуни, завороженный дрожью ресниц, закрывает глаза, отвечая тем же. — Спасибо. — Цуруги улыбается то ли радостно, то ли грустно и, кажется, вот-вот заплачет. Микуни не понимает, как сердце может биться так отчаянно рвано и что происходит с Камией. Но, стоит Цуруги немного проморгаться, слёзы в блестящих глазах мгновенно сохнут. — Видел бы ты своё лицо. Я в порядке, не волнуйся. Но мне уже пора идти. И он уходит, прощаясь лишь взмахом руки привычным, как всегда оставляя наедине с баснословно огромным мешком наблюдений и мыслей. Микуни устало-обречённо вздыхает, провожая взглядом одинокую спину. Всё-таки влюбился.