Cras melius fore

Микуни буравит тяжёлым нечитаемым взглядом царапины на двери с покосившимся номером семь. Топчется на месте, в пятый раз оглядывается: причин развернуться и уйти у него куда больше, чем остаться, но собственная уязвленная гордость никак не позволяет отпустить ситуацию. Признать свои ошибки. Покрывшиеся корочками ранки на костяшках неприятно тянет, когда подушечка пальца касается кнопки звонка. Ему необходимо знать, что он поступил правильно, отвернувшись от того, кто не был верен. От липких воспоминаний сердце очень показательно сжимается и, кажется, сбивается с ритма, умоляя сбежать, пока ещё не поздно. ДжиДжи обязательно усомнится в его интеллекте при следующей встрече. За глухим звуком удара чего-то тяжёлого об пол слышатся почти беззвучные шаги. Микуни успевает подумать, что, может быть, снова помешал, но ручка дергается, и на пороге появляется всего лишь Цуруги. В застиранной до дыр огромной футболке, в выцветших шортах, растерянно и почти напуганно моргающий, он выглядит слишком, наверное, жалким: стискивает пальцами железо косяка, кусает щёку, а, проследив взгляд незваного гостя, принимается нервно тереть шею, пытаясь скрыть бледнеющие синяки. Камия глубоко вдыхает, готовый начать оправдываться и объяснять, говорить хоть что-то, лишь бы не молчать. Спотыкается взглядом о брелок собачки, свисающий с рюкзака, весь как-то сжимается, мечется, не зная куда себя деть, и рвано втягивает носом воздух снова, уставившись в подъездную стену. Кажется, слегка дрожит, напоминая ребёнка, который пару минут назад разбил родительскую вазу. Алисейн понимает: Цуруги пытается взять себя в руки и привычно уже спрятаться за натянутой беззаботностью. Поэтому открывает рот первым, отрезая ему все пути к отступлению. — Если ты сейчас улыбнешься и сделаешь вид, что ничего не было, я съезжу тебе по роже и уйду. Уголки тонких губ, дернувшись, останавливаются на полпути вверх. Глядя на Камию, Микуни никак не поймёт, чего хочет больше: ударить или отвернуться, чтобы не разочароваться снова, поэтому замирает в ожидании, пока не замечает приглашающего кивка. И, проходя мимо, на секунду морщится от въедливого запаха сигарет, намертво вцепившегося в бывшего друга, — ещё одна часть той правды, что так усердно пытались скрыть.

***

Жухлый пакетик с заваркой, опустившись в кипяток, едва окрашивает воду, и даже попытки Цуруги выжать из него что-то большее ничуть не помогают понять, должен чай быть чёрным или зелёным. Тишину кухни разбивает звон ложки о чашку и приглушенное «сахара с молоком нет». Микуни не возражает. Украдкой осматривается, взывая к своему самоуважению и сдержанности каждый раз, как взгляд спотыкается о следы жизни двух людей; терпеливо ждёт, пока Камия сядет за стол. Но он только суетится, хватая что под руку попадётся и тут же ставя на место, всячески оттягивает момент и, кажется, совсем не понимает, что сесть рано или поздно придётся. Алисейн решает, что стоит об этом напомнить. — Ты знаешь, почему я здесь? Худые руки, дрогнув, замирают в ожидании продолжения, так и не опустив на стол грязное блюдце. Микуни готов поклясться, что острые плечи приподнимаются в ожидании вербальной атаки: ненароком проскакивает кислая мысль о том, что его Цуруги боится больше, чем того мужика. — Говорят, у тебя есть объяснение. Хотелось бы узнать, чем ты собираешься оправдать это. — Ты говорил с Юми-чаном? — в его голосе проскальзывает дрожь напополам со случайной хрипотцой. Руки остаются на месте, и Алисейн не может сказать наверняка, рад ли тому, что прямо сейчас не видит чужого лица. — Да. Камия глубоко вздыхает, то ли заставляя себя, то ли позволяя себе расслабиться: блюдце наконец-то оказывается на столе, плечи опускаются. Микуни настораживается, готовясь черт знает к чему, но вся мимика Цуруги выражает одно лишь смирение и понимание, мешающееся с горечью. Он все-таки садится напротив, сжимая в пальцах стакан с водой, и находит смелость поднять взгляд. — Что ты хочешь знать? — спокойный и терпеливый тон неожиданно даёт Алисейну уверенность в том, что на этот раз обойдётся без драк с неодушевлёнными предметами. — Всё. Кто он? Цуруги поджимает губы и кивает, игнорируя текущую по пальцам бесцветную каплю. Пришло время вскрываться, но на руках у него явно не флеш рояль. На кону стояло все, и исход разыгранной партии зависел только от благосклонности фортуны. — Тоума-сан, — Камия отводит взгляд куда-то вверх и вбок, тщетно надеясь на то, что Микуни не заметит отраженные в нем боль с примесью вины и, кажется, чего-то вроде ностальгии. — Знакомство вышло не особо… — он слегка морщится, используя паузу для выбора верного слова. — Приятным. Прости, я не хотел, чтобы так вышло. Под конец фраза перетекает в шёпот, но Алисейн всё прекрасно слышит. Ему не нужны извинения: их удалось бы с лёгкостью избежать, если бы Цуруги хватило мозгов вовремя понять, что трахаться с кем-то, параллельно пытаясь строить какие-никакие отношения на стороне — дерьмовая идея. — Почему ты решил соблазнить меня, хотя у тебя уже был любовник? — с трудом сдерживаемая злость все же просочилась ядом в голос, но Камия будто бы не обратил на это внимания: только замотал головой в ответ. Микуни нахмурился, не ожидая такой реакции. — Я знаю, как это выглядит со стороны, — на этот раз взгляда удостоился стол. Из-за упавшей челки сложно было разобрать эмоцию, и, тем не менее, Цуруги очевидно шёл по клишированному сценарию. — Но ситуация сложнее. Ты вряд ли поймёшь: даже Юми-чан до конца не понял, хотя он знает уже очень-очень давно, — Микуни уже хотел было возразить, недовольный сравнением с тем, кто ещё неделю назад влепил ему пощёчину на ровном месте, однако решил сдержать порыв. — Рассказ может выйти не из приятных, но дослушай. В конце концов, ты здесь из-за этого. Очередной глубокий вдох вынуждает Алисейна напрячься против воли, хотя правдивость легенды, которую ему собираются поведать, вызывает сильные сомнения. Наверняка ведь последует стандартное и множество раз обыгранное в дорамах: «он просто друг, это не то, о чём ты подумал.» — Тоума-сан мой опекун. Если нужно, могу поискать документы, там всё написано. Отец влез в долги, и, когда пришло время их возвращать, к нам пришли коллекторы — среди них оказался Тоума-сан. Мне было десять. Большинство из тех шрамов, которые ты, возможно, видел, дело рук папаши: Тоума-сан не оставляет следов. Ну, кроме синяков и неглубоких ран. Цуруги берёт паузу, за которую Микуни, к своему стыду, оказывается ему безмерно благодарен. Новые факты никак не желают укладываться в голове, на ум приходят все более и более страшные догадки, а за ними — удушающе липкая жалость. — Я не знаю, почему он забрал меня тогда, и вряд ли когда-нибудь узнаю. То, что ты видел… — Камия заглядывает Алисейну в глаза, ногтем выводя медитативные узоры на скатерти. — О, пожалуйста, не смотри на меня так, — он криво усмехается, однако вспоминает недавнее предупреждение и сразу стирает с лица любой намёк на защитное ехидство. — Тоума-сан не трахал меня насильно. Может быть, пару раз, но это ничего. Я уже не был ребёнком, когда всё так обернулось. «Может быть, пару раз, но это ничего». — Микуни прячется за ладонями, окончательно путаясь в собственных чувствах и мыслях, жмурится до цветных всполохов под веками. Кромешный пиздец, творящийся в жизни Цуруги, вызывает у него физически ощутимую злость и тупую боль в висках. Правильных слов не находится даже после того, как кисти снова оказываются на столе, а в светлых радужках напротив только сильнее плещутся вина и сочувствие. — Почему ты с ним спишь? Чай, по вкусу напоминающий кипяток без сахара, остывает и перестаёт греть руки; капля, стекающая по тонким пальцам, беззвучно падает на стол. Камия нервно жуёт губу, барабаня по стеклу стакана, и выглядит так, будто вот-вот признается по меньшей мере в убийстве. — Мне больше нечем ему отплатить. У меня ведь без него жизнь была бы совсем собачья: приют, воровство, избиения. И это если бы я не подох от холода зимой где-нибудь на окраине. Тоума-сан дал мне дом, еду и базовое образование — я должен быть благодарен. Секс — не такая большая цена за жизнь. Рука Микуни сама по себе сжимается в кулак. Ему не стоило приходить. Лучше всего было забыть, смять и выбросить эту страницу жизни, чтобы идти вперёд и не сомневаться. В какой момент он свернул не туда? — Ты можешь уйти от него сейчас. Почему ты всё ещё здесь? — У него нет никого, кроме меня. Я не могу бросить его после всего, что он для меня сделал. Стул со скрипом отъезжает назад, когда Алисейн поднимается на ноги и принимается мерить комнату шагами. Зудящие мысли роятся где-то на грани видимости, лишь слегка пачкая чернилами белое полотно сознания. Цуруги ему больше не жалко, но дальнейшее развитие событий все равно не радует: рано или поздно Микуни бросят, даже если сейчас он попробует закрыть глаза на ситуацию. С другой стороны, игнорировать тот факт, что твоего партнёра трахает кто-то ещё, по-просту невозможно. По крайней мере, для него. Он кусает ноготь большого пальца, продавливая пятками старый линолеум. — Я не понимаю. Он тебя бьёт, может быть, даже насилует, а ты костьми ляжешь, лишь бы остаться с ним рядом. — Вкус крови щекочет рецепторы, но Алисейн слишком сосредоточен, чтобы хоть как-то на это отреагировать. — Ты его любишь? Камия закрывает глаза и медленно трёт шею, тоскливо качая головой. — Да. Я люблю Тоуму-сана как члена семьи. Я люблю Юми-чана как своего лучшего друга. И я люблю тебя как того, с кем хотел бы встречаться. Его ответ вынуждает Микуни остановиться и нервно усмехнуться — достаточно громко, чтобы быть услышанным. Надежда на понимание во взгляде Цуруги разбивается о полную горечи издёвку. — То есть, ты хочешь иметь отношения со мной, но при этом спать с ним? Тогда скажи мне: чем ты лучше рядовой шлюхи? Алисейн отчётливо слышит, как внутри Камии бьётся что-то хрустальное: в шумном сглатывании, в переставших стучать по столу ногтях, в глубоком неровном вдохе, который изо всех сил стараются скрыть, чтобы сохранить остатки достоинства. Серьёзность в его лице оборачивается отстранённостью, стыдливо прячущей избыток эмоций. — Ничем. Собственноручно вынесенный приговор, признание ошибки. Вся нервозность внутри Микуни тает на глазах, уступая раздражению, и эта перемена ставит его в тупик, вынуждая только сильнее злиться — в этот раз на самого себя. Он переступил через страх, недоверие и обиду, чтобы прийти сюда и услышать именно то, что услышал. Чтобы получить извинения, чтобы посмотреть в глаза и заставить почувствовать если не ту же боль, то хотя бы вину. Чтобы увидеть, услышать в голосе раскаяние. Так почему же ответ его не устраивает, а лишь сильнее распаляет? Он давит пальцами на веки, про себя жалуясь на духоту, и не понимает, как должен поступить. А, обернувшись на шорох и тихий стук, замечает, что Цуруги выставил перед собой белую шахматную фигурку. — Она твоя. Извини, что забрал. Алисейн устало стонет в ладонь, вновь занимая место напротив, и неосторожно ударяется коленом о ножку стола. Какое бы решение он ни принял, последствия настигнут их обоих, только его жалеть никто не собирается. — Если ты хочешь быть со мной, то должен перестать трахаться с ним. Камия резко вскидывает голову и смотрит так, будто увидел прямо перед собой дуло пистолета. Растерянно изучает глазами каждую крохотную деталь в лице, пытаясь отыскать подвох, бессознательно и едва заметно качает головой: в глазах снова плещется сложная смесь надежды и страха. Микуни расценивает это как «я не заслуживаю» или «не заставляй меня выбирать», поэтому несдержанно громко вздыхает, собираясь уйти, но запястье оказывается зажатым в тугое кольцо из пальцев до того, как он успевает встать. — Хорошо, — отчаяние опережает дрожь в голосе, пресекая на корню любую неуверенность, однако запала хватает ненадолго. — Я постараюсь. — Нет, Цуруги. У тебя нет права на ошибку. Ты либо прекратишь, либо никогда больше меня не увидишь. Второго шанса не будет. Он мягко отстраняет от себя тощую руку — для того, чтобы вернуться к прикосновениям, потребуется куда больше времени: понимание и прощение не приходят за час даже к святым. Цуруги, кажется, смиряется: послушно прячет ладони и повторяет согласное «хорошо». — Больше никаких тайн, никакой лжи. Говори со мной. Так строят отношения нормальные люди. — Значит, мы?.. Микуни кивает, придвигая белого короля обратно к новому хозяину, и успевает пожалеть о том, что во всё это ввязался. — Вместе.