Cras melius fore

Свет в аудитории удручающе бьёт по уставшим глазами, изо всех, кажется, сил стараясь привлечь к себе внимание, но Микуни, игнорируя наглеца, сосредоточенно-лениво вязнет в болоте ощущений. За прошедшие несколько дней всё умудрилось замедлиться, догореть и стихнуть, обернуться ровным тревожным звоном. Внутренности настороженно замерли, подвешенные, и никак не поймут, каким образом им двигаться дальше. Цуруги выбил почву из-под ног, крепко стоявших на земле, и вновь подняться, чтобы сдвинуться с места, отчего-то никак не выходит. Получается только проживать день за днём в коматозном исступлении и надеяться, что вот-вот выйдет очухаться. Ручка, одиноко щёлкнув под давлением расслабленного пальца, неосторожно падает на пол. Микуни зависает, растворяясь в пространстве, а через пару секунд в сознании мелькает короткий импульс, вынуждающий механически склониться в проход за беглянкой. Алисейн шарит рукой, но, нащупав лишь грязь с чьих-то ботинок, со вздохом опускает взгляд, и тут же нечаянно находит подаренный брелок, мерно покачивающийся на замковой собачке. Доказательство реальности дня, отправленного на склад причиняющих боль воспоминаний, напоминание о том, кто не оставил после себя ничего материального. Ничего, кроме глупой безделушки. Он думает, что Цуруги Камия ничем не отличается от куска дешёвого металла, которому суждено быть забытым, и щёлкает по плоскому щенку ногтем. Он думает, что должен избавиться от брелка, но оставляет его висеть, подбирая пыльную ручку. В конце концов, он, вероятно, та ещё тряпка. — Привет, Алисейн-кун. У тебя есть планы на сегодня? Перед глазами возникают аккуратные маленькие коленки, обтянутые тонким капроном. Вздох вырывается из напряжённой груди сам по себе: общение с кем-то сейчас не входит в список желаний Микуни. Он поднимает чистую ладонь к лицу, давит на глаза большим и указательным и разгибается, возвращаясь к неспешному складыванию тетрадей да учебников в рюкзак. — Привет, Тинкер. Румяная одногруппница тянет губы в дружелюбной улыбке, поправляя сползающий с острого плеча ремень сумки. Как бы плохо Микуни ни помнил тех, с кем учился бок о бок, бойкую старосту со звонким именем не узнать было сложно: активная, жизнерадостная девушка сплачивала коллектив как могла. И, кажется, была крайне недовольна, когда кто-то отказывался идти на контакт. Она переступает с ноги на ногу, и Алисейн, вспомнив о вопросе да пораскинув мозгами, медленно кивает. — Мы собираемся выпить сейчас. Пойдёшь с нами? Все были бы рады тебе. Изуна смотрит снизу-вверх, ожидая ответа, и Алисейн почему-то колеблется, несмотря на то, что «мы» — всего лишь кучка не вызывающих доверия незнакомцев, собирающихся накидаться в сопли, и они едва ли будут рады видеть его за своим столом. Однако желание отвлечься от мыслей, растормошить себя и вернуться, наконец, к более сознательной жизни влияют на него сильнее, чем ему бы того хотелось. Может быть, даже слишком сильно. — Пошли. — Он накидывает на плечо рюкзак, смиряясь с тем, на что только что по глупости подписался. Тинкер довольно хлопает в ладоши и за руку тянет его в сторону небольшой группки.

***

Очередной пьяный визгливый выкрик, перебивая общий гомон, режет уставший слух, и Микуни жмурится, прижимая пальцы к вискам. От устроенного балагана голова разболелась даже у того, кто часом ранее и вовсе её не чувствовал — до того она была легкой. Какая-то размалёванная однокурсница, заходясь смехом, коротко касается его плеча, и Алисейна всего передёргивает где-то глубоко под кожей: то ли непривычно, то ли неправильно, то ли неприятно. Никак не может решить. По алкоголю в стакане ползут волны-разводы, подрагивая вместе с рукой. — Она влепила ему такую пощёчину! — И правильно, сам виноват. Головой надо было думать, го-ло-вой. Как можно сказать девушке в лицо, что она уродка? — Э-э, а разве он неправ? Тинкер с другого конца стола самозабвенно бросается в пучину развернувшейся дискуссии, защищая честь и достоинство всех девушек мира, вместе с тем попрекая мужчин в отсутствии чувства такта. Закусывается с кем-то настолько же убеждённым и рьяным, активно жестикулирует, доказывая свою правоту и, кажется, вот-вот полезет в драку — та самая прилежная староста. Парнишка, сидящий напротив, поглаживает волосы своей раскрасневшейся от градуса в крови девушки, пристроившей голову на его плече. Смотрит на неё нежно-нежно, так, что аж в душе щемит, любовно целует в макушку. Студентка смеётся над рассказом подруги о шалостях брата, но благодарно и ласково касается пальцами широкой кисти. Микуни думает о том, что они с тем, чьё имя вспоминать отчаянно не хочется, могли бы однажды так же сидеть рядом: пьяные и счастливые. Могли бы свободно и без стеснения касаться друг друга, целоваться и целовать без горечи на губах. Только, конечно, не на виду у множества любопытных нетерпимых глаз. Но с тем человеком всё не может быть так просто: как минимум потому, что он уже кем-то занят. А ещё лжив, легкомысленен, полон загадок и склонен к побегам. Настроение умудряется испортиться ещё сильнее, и Алисейн махом опрокидывает в себя остатки алкоголя в стакане. У них всё кончилось так же быстро, как и началось, хотя, впрочем, и не начиналось толком, а выбросить из головы виновника всего этого оказывается удивительно непросто. Его не покидает слабое чувство тошноты, а кто-то, ко всему прочему, раз пятый пихается локтем в бок. Однокурсница, посматривающая в сторону Микуни едва ли не с первого дня учёбы, под шумок меняется местами со знакомой, оказываясь сразу справа от объекта интереса. Он старательно игнорирует прилипчивую студентку, но та всё никак не унимается: то и дело находит повод коснуться, пытается разговорить, просит стрельнуть сигарет, которых у него как не было, так и нет. В конце концов, устав, видимо, ходить вокруг да около, придвигается ближе к нему и ненавязчиво касается штанины ногой, склоняясь к уху: — Не хочешь уйти отсюда? Трахаться с незнакомцами Микуни сейчас хочет, пожалуй, даже меньше, чем оставаться там, где ему не место. — Извини. Может, позже. Она обидчиво дует губы, хмурится и, кажется, злится, глубоко задетая отказом. Ему почти становится её жалко, но себя, к сожалению или счастью, ещё жальче. Девушка показушно отворачивается, пытаясь влиться в общую беседу — Микуни, собственно, плевать. Придётся решить этот вопрос позже, если она не опустит руки. На телефоне высвечивается уведомление о входящем вызове: иконка контакта и два цветных круга. Алисейн глазами пробегается по вписанному имени и раздражённо дёргает одну из четырёх тонких косичек, тянущихся с затылка. Как знает, когда звонить. Тем не менее, судьба подкинула ему отличный шанс для побега из некомфортной компании, и упускать его было бы глупо. Микуни кивком сообщает насторожившейся Тинкер о выходе «на перекур» и спешно вырывается в промозглую улицу. Делает вдох. Опускает глаза к экрану и, недовольно скривив губы, принимает вызов. — Ты не ответил на первый звонок. Закатывает глаза и подумывает сбросить, но вспоминает, что человек на том конце трубки весьма упрям и владеет массой свободного времени. — Я социализируюсь и пытаюсь наладить свою жизнь, а не сижу изо дня в день в ожидании весточки от тебя. — Следи за словами. Сколько Микуни себя помнил, голос отца всегда был таким: равнодушным, тягучим и немного уставшим. Микадо был строг и к себе, и к детям, однако собственных же ожиданий оправдать когда-то давно не сумел, и потому возложил ответственность за них на молодых ещё сыновей. Старшему удалось вырваться и наметить свой путь, отличный от предписанного родителем, — пускай тот об этом и не подозревает, — но от регулярных дежурных звонков спастись оказалось сложнее. — Зачем звонишь? Их отношения нельзя назвать хорошими. Один стремится создать образ идеальной семьи и нуждается в наследнике, которым мог бы то ли хвастаться, то ли гордиться, другой же не сжигает мосты из-за денег, обеспечивающих относительную самостоятельность и высшее образование, способное помочь встать на ноги в дальнейшем. Не то чтобы Микуни расстраивал тот факт, что их семейные отношения больше напоминают бизнес. Не то чтобы Микуни в принципе чувствовал к отцу хоть что-то, кроме периодического раздражения. — Успеваемость и посещаемость в норме? Он прислоняется лопатками к наружной стене бара и вздыхает тяжело, но тихо: каким-то людям нельзя воспитывать детей. В конце концов, лишённые эмпатии прагматики, озабоченные одними лишь статусом да репутацией, вырастят ничем от них не отличающихся отпрысков. Уж старший сын Алисейнов знает наверняка. — Безупречны. — Безупречны до зубного скрипа, до тошноты и головокружения. — Это всё? Микадо не издаёт ни звука, но Микуни знает, что вызов не прерван, и раздражённо прижимает замёрзшие конечности к телу: не стоило выходить без куртки. — Пришли табель успеваемости и список конференций, в которых собираешься принять участие. И, я надеюсь, ты понимаешь, что твоя социальная жизнь никоим образом не должна мешать учёбе. Внутри черепной коробки остаётся звучать гул гудков. Алисейн закрывает глаза, выдыхая в мороз, облизывающий шею, и привычно суёт телефон в карман. Но вибрация под ладонью в последний момент вынуждает снова взглянуть на экран. От: Цукимицу. «Надо поговорить». Он не может сказать точно, в какой момент обычный день обернулся пыткой не особо желанными социальными контактами. Отчего-то люди, не прошедшие тщательный отбор в его круг общения, сегодня страстно жаждут поболтать, что даже настораживает как-то. Да и… Если Юмикагэ Цукимицу хочет встретиться с ним, речь пойдёт о единственном общем знакомом. А они, вроде как, уже выяснили достаточно и всё между собой решили. «Спасибо за помощь в тот раз, но наши с ним отношения тебя не касаются». Пьяная эйфория сейчас была бы очень кстати: Микуни уверен, что не переживёт этот разговор. Однако он абсолютно трезвый, замёрзший и с каждой минутой на холоде раздражающийся всё больше. Одна мысль о том, что стоит вернуться к компании, причиняет дискомфорт, и вместо шага к входной двери нога бессмысленно топчет уже примятый слой снега под собой. «Не обсуждается». Следом приходит сообщение с адресом.

***

Алисейн, сказать по правде, упрямо бежит от признания очевидного факта. Факта, заставившего его, несмотря на собственные раздражение, недовольство и ругань, забрать из бара треклятую куртку. Факта, повлиявшего на решение встретиться с хамоватым, по сути, незнакомцем, а не развернуться и пойти домой. Факта, от которого что-то внутри почти незаметно осыпается: Он продолжает надеяться. По пустой детской площадке гуляет скрип старых цепей, крепящих сидушку к металлической перекладине: Юмикагэ раскачивается одними пятками вперёд-назад, зажимая в зубах сигарету, и смотрит неуместно задумчиво в небо. Длинные ноги, согнутые в коленях, выглядят странно комично, и Микуни решает, что знакомец подцепил фишку с качелями у лучшего друга — осознанно ли? Его замечают практически сразу, но вида не подают, пока он не встаёт напротив, сжимая руки в карманах. От холода или нервов? — О чем ты хотел поговорить? Цукимицу роняет голову, вздёргивает подбородок и вглядывается в студента до неловкого внимательно, нисколько не беспокоясь о затянувшейся паузе. И без того острые черты лица странного собеседника в темноте, молчании и контексте последней недели кажутся ещё острее. Алисейн выдерживает давление, ничуть не меняясь в лице, игнорируя собственное и чужое нарастание враждебности. — Я предупреждал тебя. Почему ты не послушал, самоуверенный сопляк? — Юмикагэ плюётся желчной неприязнью, но не спешит нарываться на драку и, кажется, не угрожает — по крайней мере, пока что. Только перестаёт раскачиваться да медленно, глубоко затягивается. — К такому нельзя быть готовым. Не я здесь виноватая сторона. — Оправдания звучат слишком жалко и по-детски, но Микуни отчего-то не может придумать ничего лучше. Почему ему вообще нужно что-то кому-то объяснять? — Вы оба — редкостные придурки. — Он выдыхает дым, смешивающийся с паром, и отводит руку с сигаретой в сторону, чтобы стряхнуть пепел. Равнодушно провожает собственную кисть взглядом. — Цуруги тоже хорош, но у него есть свои причины. А какие причины у тебя? Алисейн рвано вдыхает, чтобы ответить, но вовремя себя останавливает. Почему он убежал и оборвал все связи? Потому что его доверие предали, потому что изменили. Разве этого недостаточно? Почему, в конце концов, винят его, если все вокруг всё знали, но продолжали хранить молчание? Если его единственного выставили дураком, если такая реакция логична и закономерна? Юмикагэ смотрит снизу-вверх устало-снисходительно, разочарованно, с почти родительским упрёком. Микуни напрягается всем телом, готовый обороняться до победного, подстёгиваемый зудящей бессильной злобой, и едва не срывается на шипение: — Какие причины могут оправдать измену? Грязная шлюха поразвлекалась за мой счёт, почему я не могу её бросить? Цукимицу рывком поднимается с качели, преодолевает разделяющие их пару метров и с размаха, не сдерживаясь, впечатывает ладонь в чужую щёку. Алисейн не успевает отреагировать: от удара звенит в голове и ушах, металл кольца обжигает кожу особенно сильно. На лице напротив — усталость, ярость и пренебрежение. Микуни не понимает, что сделал не так. — Базар фильтруй. — Дежавю. — Ты ни черта не знаешь. Потому что ты, блять, даже не попытался поговорить с ним. Ты испугался и сбежал, как сраный ребёнок, хотя нихуя о нём не знаешь. Щека понемногу немеет. Алисейн растерянно моргает, двигает челюстью и почему-то не может загореться снова. О словах Юмикагэ не думать не получается, как бы сильно ни хотелось, но… Кто он такой, чтобы делать выводы о том, чего не знает? Кто он такой, чтобы упрекать в чём-то едва знакомого человека? — Сколько раз тебя предупреждали о Цуруги, а? Сколько раз тебе говорили, что с ним лучше не связываться таким, как ты, и сколько раз ты это игнорировал? Почему, если решил идти до конца, ты сдался так просто? Микуни поджимает губы, то ли не находя в себе ответов, то ли не желая их искать. Головная боль усиливается. Цукимицу бросает в него последний уничижительный взгляд, отходит и роняет сигарету в песок площадки, тут же притаптывая её подошвой. Поглядывает на старенькие наручные часы, качает головой. — Я был о тебе лучшего мнения. Юмикагэ уходит, оставляя позади уйму вопросов и Алисейна, растерявшего всю непоколебимую уверенность в собственной правоте.