Сны о кристальных бабочках

      Когда ему уже кажется, что сегодня он снова её не увидит, она наконец приходит. Вначале, как обычно, солнечно ему улыбается и взмахивает рукой, легкое белое платье шелестит в такт её движениям, белые сапожки мягко касаются земли. В сумерках она кажется ему светлячком, пришедшим разогнать тьму, единственным чистым пятнышком в округе, глаза отдыхают при одном взгляде на неё, и хочется смотреть и смотреть.       Она улыбается, но подходит ближе — и замирает. Светлые глаза печально темнеют, она обеспокоенно ахает, подбегает и осторожно и бережно, почти невесомо, касается его запястий. Смотрит печально, отвязывает от платья ленту — бинтов при ней, конечно же, нет, — и бережно наматывает ему на руку.       Раны на руке жжёт. Он отмечает это краем сознания, но почти не чувствует, несмотря на то, что запястья стёрты в кровь, и она пропитывает белую ленту насквозь. Ему не нужны ни бинты, ни лекарства, — всё заживёт само собой, — но от этой заботы ему становится легче, будто одной белой ленты достаточно, чтобы удержать его от тьмы, в которую он готов пасть.       Может быть, поэтому она всегда приходит в белом. Всё, что есть у неё — платье, меч и белые цветы в волосах, и всё это она готова отдать ему, отдать без возврата и без сожалений, стоит только попросить. Он никогда не просит. И всё же она, как может, перевязывает его раны, заляпывая чудесное платье кровью, и никогда не принимает отказов, какими бы они ни были: ни просьб, ни безразличия, ни грубости. Вздыхает, мягко касается его щеки. Слова замирают в горле, он впитывает её тепло и безропотно позволяет ей делать всё, что заблагорассудится. Закрывает глаза и ждёт, когда тепло окутает его полностью. — Если не сделаешь, как я скажу, будет ещё хуже.       Когда он распахивает глаза, судорожно глотает воздух и пытается откашляться, будто только что вынырнул из омута, она сидит рядом.       Ему снились чужие сны, и вкус их был так заманчив и так порочен, что его подташнивает от желания скорее очистить желудок — или съесть еще, хотя бы один, хотя бы немного, пока легкие не наполнятся их запахом, пока не закружится голова, пока он не потеряет себя в чужих мечтах. Он впивается пальцами себе в голову, пытаясь вытравить яд, забыть напрочь это чувство, даже если на следующий день оно вернётся. Остаться собой, даже если в эту секунду он не уверен, что помнит, какой он вообще.       Она мягко отнимает его руки от головы и прижимает его к себе. Шепотом рассказывает что-то, но он не может разобрать слов, как бы ни пытался сосредоточиться, только теплое дыхание согревает ухо. От неё пахнет цветами: нежными, но стойкими звёздочками, растущими в горах, и они выбивают из мыслей чужие запахи и желания. Остаётся только она. Волосы щекочут плечо, пальцы гладят спину. Его руки подрагивают, но он крепко прижимает её к себе.       Кожа её на вкус, как сон. Его сон.       — Эти люди — мои враги. И ты их уничтожишь.       Она обязательно придёт, если её позвать. Это обещание. Иногда ему кажется, что вера в её обещания — единственное, что ещё удерживает его от того, чтобы окончательно не сорваться туда, откуда выхода уже не будет.       Его и сейчас, кажется, нет, но он упрямо продолжает держаться. Возможно, в этом нет никакого смысла. Возможно, так после станет только хуже. Он не хотел всего этого, но он не сможет вернуться к тому, что было, он даже не помнит, каким был сам. Возвращаться некуда, а впереди только тьма и боль, ярость, кровь и чужие сны, отравляющие голову, чужие приказы, связывающие руки, чужая смерть, падающая ещё одной цифрой в бесконечный счётчик его грехов.       Но почти каждую ночь она приходит и залечивает его раны. Тонкими пальцами стирает с лица усталость, распутывает волосы, стирает кровь с рук. Смотрит теплыми солнечными глазами, и оторваться от её взгляда невозможно. И сдаться — тоже.       Если он сдастся, не будет больше ни встреч с ней, ни ласковых рук, ни солнечных глаз. Белых лент на руках, светлых ресниц, мягких губ на лихорадочно-горячем лбу, голоса, похожего на мерцание звёзд, и улыбки, за которую можно отдать остатки потрескавшейся души, если у него вообще ещё осталась душа.       Какой бы призрачной и неосуществимой надежда на будущее ни была.       Если он сдастся, он лучше умрёт, пока не стало слишком поздно.       Её меч — его самая большая надежда.       — К ноге, Алатус. Не смей забывать своё место.       Веревки продолжают жечь содранную кожу. Конечности затекают от невозможности пошевелиться. В носу застыл запах крови, и нет никакой разницы, своя она или чужая.       Он закрывает глаза и, как наяву, видит перед собой знакомый до мельчайших деталей девичий силуэт. Лёгкие светлые волосы, светлые реснички над солнечными глазами. Белое платье и цветы в волосах с горько-нежным запахом.       Как жаль, что её не существует.