Сны о кристальных бабочках

— Нам совсем немного осталось, уже почти пришли! — дыхание у Люмин немного сбилось, но голос всё ещё бодрый. Зачем было забираться в такую даль? Сяо не любит толпы, но ему вовсе не обязательно обретаться там, где на километры нет живой души. Так зачем? Люмин оскальзывается на склоне, и Сяо машинально дергается к ней — слишком резко по его меркам, — но она спокойно выправляется, даже не заметив его порыва. Он незаметно переводит дух. Не надо пытаться её опекать. Она сильнее, чем кажется. Что там ещё говорят обычно в таких случаях? И всё же… — Сяо! Не крик, полузадушенный отчаянный шёпот, и это пугает так, что по коже в летнюю жару пробегает мороз. Он рвётся к ней, где бы она ни была, даже не раздумывая, и натыкается на глухую стену. Бог Иназумы не хочет визитов чужаков. Бог Иназумы не пустит тебя сюда, адепт. Кто ты такой, чтобы нарушать незыблемые правила? Плевать он хотел на эти правила, только это не поможет. По связи — той самой, что позволяет и слышать, и искать, — ещё долетают отголоски страха и боли, а потом — ничего. Раз за разом он пытается прорваться, но бьётся об стену, как птица о стекло. Ни помочь, ни облегчить боль, ни отозваться даже, и это с ума сводит. Человеческие способы перемещения слишком долгие, адептовские не работают: остаётся только сидеть и ждать. Ниточка связи истончается, но, к счастью, не рвётся. — Сяо? Люмин уже ждёт его на вершине холма, и голос её спокойный и мягкий, ничего общего с тем, которому только в кошмарах мерещиться. Сяо догоняет её в два шага. Стоит признать, что вид отсюда действительно красив. Пусть не лучший в Ли Юэ, как на самых знаменитых, облюбованных туристами местечках, но в нём есть собственная прелесть: простора, тишины и затерянного, мало кому знакомого уголка. То же ощущение иногда приходит в Заоблачном пределе, но если там оно — возвышенное и кружащее голову, то здесь — уютное и земное. Несколько минут они стоят молча. Люмин глубоко вдыхает, оглядывает полотно равнин впереди и нараспев произносит: 　　　　“Солнце нагрело 　　　　Скатерть зеленых равнин. 　　　　Птицы затихли.” На простое описание природы не похоже. — Что это? — Стихотворение. Хокку. Один друг из Иназумы научил. Только у меня так хорошо сочинять не получается… Сяо вздрагивает. Не от того, что в Иназуме у Люмин есть близкие друзья, это как раз хорошо (к тому же, у Люмин везде есть друзья, и глупо заострять на этом лишнее внимание), а от воспоминания, которое снова всплывает в мыслях. — Ты ведь знаешь, что я тебя не виню? — печально спрашивает Люмин уже в который раз. Иногда ему кажется, что она умеет читать мысли. Возможно, так оно и есть. — Ты не смог бы туда пробиться. Я это знала. И звала просто на всякий случай, — лжёт, он чётко помнит её отчаяние, — хотя могла справиться сама. Справилась же, всё хорошо! Он знает и видит, что она его не винит. Он знает, что не мог — совсем никак, со всей своей силой адепта — помочь в тот момент. Но чувство, что он мог бы сделать больше, никуда не исчезает. Люмин сочувственно вздыхает, хотя сочувствовать стоило бы ей. — Я никогда тебя не винила, но простить себя самого ты можешь только сам. — Ну что… Вот и главная цель! — Люмин потирает руки и приседает перед хлипким кустом, полным крупных желтых ягод. — Ты… За этим сюда шла? — Ну да, — пожимает плечами девушка, обдирая ягоды гроздьями и закидывая их в рот сразу горстью. — Люмин… Ты же знаешь, что рядом с Ван Шу тоже растут ягоды? И рядом с Ли Юэ. И в деревне Цин Це тоже, — Сяо хмурится, но в голосе не чувствуется раздражения, только непонимание. Зачем ей понадобилось идти сюда, в непонятную глушь, и собирать ягоды, которые даже не кажутся спелыми? Люмин смотрит на него снизу вверх, прищуривается и облизывает измазанные соком пальцы. — Но эти — самые вкусные. Сяо вздыхает и присаживается рядом. Срывает на пробу одну ягодку, вертит в руках и засовывает в рот. Кривится — кислая. Люмин с интересом наблюдает. — Они определенно… не самые вкусные. — Просто ты неправильно их ешь. Пойдём со мной. Не дожидаясь ответа, она берёт его за руку и ведёт за собой: недалеко, всего лишь к соседнему кусту, чуть более раскидистому и дающему достаточно густую тень, чтобы спрятать от полуденного солнца хотя бы частично. Люмин садится прямо на траву, удобно подобрав ноги под себя и ничуть не заботясь о белом платье, и похлопывает рукой рядом. — Сюда. Сяо скептически смотрит на Люмин, на траву, ещё раз вздыхает и всё-таки подчиняется. Сесть нормально он всё равно не успевает: Люмин ухватила его за плечи и коварно уложила голову к себе на колени до того, как он успел понять её намерения. Первым инстинктом было, конечно же, вскочить обратно. — Нет-нет! Лежи спокойно, — она чуть сильнее надавливает ему на плечи, не давая этого сделать (по крайней мере, без риска ей навредить), так что приходится смириться. Желание сгруппироваться, вскочить и вытащить копье для встречи потенциальных врагов от этого никуда не исчезает. — И расслабься, — Люмин мягко проводит рукой по его волосам, отчего плечи напрягаются ещё больше. — И какое отношение это имеет к ягодам? — Самое прямое. Больше она не говорит. Нежные руки, размеренно перебирающие волосы, всё-таки заставляют плечи медленно расслабиться. От такой забытой ласки — будто перья птице перебирает — хочется щуриться. А может, виновато яркое голубое небо, слепящее глаза. Она рядом, живая и теплая, и от этого ощущение, что она вот-вот ускользнёт сквозь пальцы, постепенно растворяется. Спадает марево кошмара, в котором она зовёт его, а он не может откликнуться. Он пропускает момент, когда Люмин достаёт откуда-то ягоды и подносит ему к губам. — Вот теперь попробуй. Она смотрит ему в глаза, и в её руках они кажутся сладкими.