Надо улыбаться

— Приехали. Это здесь. — Усатый пожилой водитель смотрит в зеркало заднего вида и усмехается. Вроде бы даже сочувственно, но я не уверена. К машине подходят двое едва держащихся на ногах мужчин, один из которых выгружает из багажника сложенную коляску, при этом едва не роняя ее. Потрясающе. Матери увиденное тоже не нравится. — Может, зря…? — неуверенно поворачивается к сидящей слева от нее подруге и вопросительно смотрит. — Ты же видишь, что он творит. Так безопаснее. Вы сейчас их обоих не потянете, а тут, я читала, и девушки отдельно от парней живут и реабилитация хорошая. Это лучше, чем каждый день жить, как на вулкане. Мать что-то отвечает, но я не слышу. Голоса сливаются в белый шум. Чувств тоже почти нет, в груди все как будто выжжено. Еще бы. Долго и старательно выжигали. Вырывается горький почти неслышный смешок. Мать выходит из машины, обходит ее кругом и помогает мне вылезти. Тонкие длинные пальцы с овальными длинными ногтями. Были бы красивыми, не убей их готовка и стирка. От кожаной куртки и кораллового пушистого свитера пахнет сигаретами и духами с ароматом зеленого чая и лимона. Коротко прижимает к себе, пересаживая в коляску. В носу щиплет и я зажмуриваюсь до цветных пятен под веками. — Прости меня. Я тебя заберу, обещаю. Называет меня домашним прозвищем, делая этим только хуже. То что она говорит — ложь и я знаю это. Пока брат живет с нами, дома мне жизни не будет. Уезжать ему теперь некуда. А значит все эти «заберу» ничего не стоят. Плакать нельзя, так что я только выдыхаю сквозь сжатые зубы и шепчу. — Ее нет. Той, кого ты только что позвала. — Не говори глупости! — Ее подруга одергивает меня, сердито блестя стеклами очков. Я молчу. Молчу, пока меня вкатывают на крыльцо по крутому узкому пандусу — две ржавые полосы железа. Молчу, пока коляска катится через холл и дальше по пахнущему хлоркой и переваренной капустой коридору первого этажа мимо лифтов. А вот и они — огромные страшные серые двери с черными кнопками. Антураж привычен настолько, что аж тошнит. Какой-то парень с цветастой банданой на голове, в безрукавке, черных штанах и берцах бросает в нашу сторону косой любопытный взгляд. Уносится в боковую дверь, из-за которой видна лестница, стуча каблуками по плитке. Стоит пройти чуть дальше по первому, мы оказываемся в темноватом коридоре с деревянными панелями на стенах. Тут теплее и пахнет иначе — пылью и полиролью. Останавливаемся возле двери с тусклой бронзовой табличкой на которой значится «дирекция». Мать вежливо стучится. Директор — неприятного вида сухопарый субъект с пятнистой сероватой кожей, густыми мохнатыми бровями, прилизанными серыми, явно давно не мытыми волосами, выглядывает в коридор и смотрит на меня. При виде того, как он задумчиво жует тонкими бледными губами, меня передергивает. Я надеюсь только на то, что он не будет ко мне прикасаться и рефлекторно сжимаю в ладони серебряного утконоса. К счастью для меня, он даже не выходит из кабинета, лишь коротко кивает матери, приглашая ее туда и закрывает дверь. Ее подруга через несколько минут уходит в сторону туалетов, так что я остаюсь совершенно одна и осматриваюсь. Коридор абсолютно ничем не примечателен — дверь в директорский кабинет, учительская, в дальнем конце какая-то белая дверь, по всей видимости, что-то вроде медпункта. Проход в холл, по которому изредка пробегают парни, одетые так же, как тот, что я видела получасом раньше, да проезжают парни-колясочники в белых рубашках и черных брюках. Меня опять передергивает, то ли из-за того, что из холла ощутимо поддувает осенним ветром, то ли от нервов, хрен поймешь. «Что бы меня здесь не ждало, хуже, чем там не будет» — мысль появляется неожиданно, удивляя меня. Обдумать ее как следует я не успеваю — отвлекаюсь на неожиданный дребезг и обнаруживаю еще одного колясочника в поле зрения. При виде него «черно-белые» кидаются врассыпную, как стайка потревоженных породистых голубей. Они и вправду отличаются от него, как голуби или чайки от тропического попугая. Старая, немного разболтанная, а потому дребезжащая коляска, когда-то блестяще-синяя, а нынче покрашенная в ядовито-изумрудный, увешена бубенчиками, бусами, пузырьками, полными бусин, бисера и камешков, гирьками и пузатыми тканевыми мешочками, что шуршат при каждом повороте колес. Одет он тоже весьма экстравагантно — безразмерный пестрый свитер с большим воротником и достающими до кончиков пальцев рукавами, поверх него расшитая всякой всячиной жилетка со множеством карманов, шаровары с таким узором, что при одном взгляде на них начинает кружиться голова и нелепые тапки с загнутыми носами. Лохматая копна темных кудрей небрежно стянута широкой повязкой из коричневой кожи, расшитой красным и белым бисером, а в самой шевелюре запутаны яркие осенние листья. На шее десяток странного вида подвесок, по виду напоминающих амулеты. Ракушки, лунница, бусы из кофейных зерен, небольшая сосновая шишечка. Тыльные стороны ладоней изрисованы загадочными символами и листьями, а запястий не видно под феньками, унизывающими руки почти до локтей. Большой рот растянут в улыбке, зубы крупные, желтоватые, со щербинкой между двумя верхними. Умные темные глаза поблескивают на смуглом лице. По стилю одежды и поведения, он тянет лет на 14, вот только глаза слишком мудрые и уставшие для того, чтоб это было так. - Не пугайся, тут у нас совсем не такая смертная скука, как можно было бы подумать, глядя на этих зануд. — Весело вопит он, нимало не смущенный тем, что «зануды» отлично его слышат. Чтобы понять, к кому он обращается, мне требуется около минуты. Смотрю на него и нерешительно улыбаюсь, а он тем временем продолжает болтать без умолку. - Глаза у тебя конечно те еще, дорогуша, мало у кого я видел такие глаза, уж поверь! А видел старый Табаки многое, детка, очень-очень многое. Слегка передергиваюсь от покоробившей меня «детки», но ему все нипочем, болтает себе и болтает как заведенный. — Куда же тебя определят? Не к Фазанам точно, там одни парни, да и живая ты еще, чувствуется. Не уживетесь. И не к Птицам, Акуле статистику портить совсем не с руки, да и не жалуют там девчонок. От Крыс или Псов ты сама через неделю сбежишь, у нас в Четвертой все забито, у Видящих тоже вроде как полный комплект, остаются… Точно. Больше некуда! Пойду разыщу Харлея! Чао-какао, детка, еще встретимся. Разворачивает коляску и уносится к лифтам на предельной скорости, оставляя меня ошалело трясти головой. От попыток осмыслить всю эту гору не полностью понятной мне информации меня отвлекает вернувшаяся подруга матери. — С кем это ты недавно говорила? Что за странный мальчик? — Нервно спрашивает она, поблескивая стеклами очков. — Не знаю, он не представился, а я не спрашивала, какая разница-то? — Пожимаю плечами и улыбаюсь. — Но как же… Вы же разговаривали… — И что? — Зеваю и вставляю наушники, включая спрятанный в карман толстовки плеер. Выглядит неуважительно, но мне все равно. Я устала. Быстрее бы все это закончилось. К счастью, через десять минут дверь директорского кабинета распахивается и мать, сжимающая в руках пустую папку из-под моих документов, выходит в коридор. Вынимаю наушники и выжидательно смотрю на нее. — Все, оформили тебя. Быстро так тут все у них как-то, даже непривычно. Сиди теперь и жди. — Поворачивается к подруге, — Ну все, пойдем, а то опоздаем еще. Я замираю, думая что ослышалась. Это же немыслимо, меня глючит. Облизываю мгновенно пересохшие губы. — Куда пойдете? Уже? Разве ты не скажешь, куда меня определили? Не поможешь устроиться? — Слова царапают сухое горло стеклянной крошкой, мне физически больно их проговаривать, но я говорю. Говорю и не могу поверить в то, что слышу в ответ. — Директор сказал, что тебе все расскажут и со всем помогут воспитатели. Здесь так принято… — После моих слов, она явно теряется. — Да и обратно ехать долго, хочу вернуться побыстрей, сама знаешь, дел полно. Последняя фраза вышибает из меня воздух окончательно, я перестаю слышать то, что она говорит и еще пару минут смотрю на то как беззвучно шевелятся ее губы. Мне холодно. Жутко холодно. Глаза почему-то режет, но я не моргаю. Тонкие сухие губы касаются щеки. На секунду выныриваю из ледяного белесого марева и обвиваю ее шею руками. — Ты меня любишь, ма? — Не спрашивай глупости. Разжимаю объятия. Белый туман становится сплошным. Из него выплывает голова директора, вещающего что-то о родительских днях и возможности навещать и звонить «в любое время, мы не ограничиваем воспитанников в общении с родными и близкими!» Я не слышу. В ушах только " Не спрашивай глупости, не спрашивай глупости, не спрашивай глупости». Они уходят. Меня кто-то неловко везет сперва к лифтам, а потом по длинному-длинному коридору, пахнущему краской, мокрым мелом и сигаретным дымом. По обеим его сторонам почему — то плывут бесформенные цветные пятна, но я не всматриваюсь. Туман такой плотный, что ничего не видно даже в очках. Стараюсь только не слишком горбиться и стучать зубами от холода. Одно из самых больших цветастых пятен вдруг отъезжает куда-то влево и меня приподнимают вместе с коляской, вынуждая вцепиться в подлокотники и вжаться в тряпичную колясочную спинку. Зрение наконец немного фокусируется, выхватывая темно-коричневую «рогатую» вешалку и сваленную под ней обувь. Пахнет иначе — яблоками, сигаретами, деревом, ромом и краской. Меня ввозят в небольшую светлую комнату с подушками на полу, сдвинутыми в одну большую тремя кроватями в центре комнаты, ящиком, висящим у окна на двух цепях, двухъярусной кроватью у одной стены и занавеской скрывающей другую. — А где?.. — Мой вопрос повисает в воздухе. — А это уж вы сами ррзбрайтсь, ка... как хтите, вот. Мне др…др…дирректор сказзал пррвезти, я и пр... пр... — Я поняла, спасибо. — Глубоко вздыхаю, стараясь успокоиться. С нетвердо стоящим на ногах доставившим меня сюда субъектом разговора явно не получится. Дергано кивает, кидает на пол мою болотно-зеленую сумку, буркает что то среднее между «не за что» и «пошла ты на хер» и пошатываясь выходит из комнаты. Охерительно. Лучше не бывает. Ездить на коляске я толком не умею, так что остается только перемещаться по комнате, хватаясь за все попадающиеся под руки предметы. Подъезжаю к окну как раз в тот момент, когда до ушей доносится шум мотора. Я почти вижу машину, несущуюся прочь от Дома в клубах пыли и выхлопных газов. Вот и все. Горло сдавливает даже хуже, чем в коридоре. Трясу головой и врубаю музыку. Не дождетесь. Откуда-то из-за стены доносятся детские и не очень детские вопли и я решаю по-быстрому ретироваться в ванную. Ко встрече с соседями по комнате, по словам Табаки именуемыми здесь состайниками, я пока что не готова. Смотрю на свое отражение в висящем над раковиной заляпанном зеркале и нервно смеюсь. Вид у меня признаться тот еще. Бледная до зелени, растрепанная, с блестящими все-таки зареванными глазами и искусанными в кровь треснувшими в углах губами. И серо-зеленые волосы, как апофеоз. Страшно представить, каким прозвищем я тут обзаведусь. Внезапно разозлившись, изо всех сил дергаю висящие на шее серебряные цепочки. «Хлоп». две серебряные змейки с тихим звоном падают в раковину. Вот теперь — точно все. Утконоса жаль, но он теперь уж точно не будет работать амулетом. Коротко смеюсь и плещу себе в лицо холодной водой. — Кикиморой обзовут, не иначе. — У нас не крестят с бухты-барахты и по внешности, не переживай. — Раздается сзади меня чей-то мягкий голос. Да и не похожа ты на кикимору. Испуганно подскакиваю и обернувшись вижу невысокую девушку с вьющимися рыжими волосами до плеч, ярко-синими, на грани бирюзового, глазами, и почти незаметными веснушками, рассыпанными по лицу. Поддергивает выше локтей рукава сине-зеленой клетчатой рубашки и улыбается. — Святые инквизиторы, не дергайся ты так, я не кусаюсь… Почти. Ты та самая наша новенькая, про которую сейчас Логи вопят на всех углах? Я Снайпер, кстати, очень приятно. — Мне тоже, — ошарашенно киваю, не понимая, из-за чего про меня можно вопить на всех углах. — Я действительно новенькая и, судя по тому, что какой-то в зюзю нетрезвый субъект сказал, что ему велели меня сюда, как он выразился «пр… пррвзти», действительно ваша. Но я ничего особенного не сделала. — Ой, не бери в голову, это Бандерлоги, у них в каком то смысле работа такая — бегать, орать и разносить новости. Они безвредные, но шуму от них немеряно. Ты потом поймешь. А к нам привез тебя один из Ящиков. Дикая традиция, но что поделать, воспитатели у нас народ занятой. — Ящиков? — Ага. Тоже потом поймешь, за что их так прозвали. А вообще пошли-ка кофе попьем, пока остальных нет, видок у тебя если честно, дорогуша… — Она смеется, но беззлобно, абсолютно по-дружески, а я несколько расслабляюсь, хотя внутри все еще скребутся кошки. Может быть в итоге все будет даже нормально.